Помощницы

      Мела даже не сразу заметили, так все были увлечены разговором. Он осторожно рассматривал неузнанных им Пери и Лизочку. Смесь обширного облегчения и неловкости поднималась откуда-то из подреберья. Откуда в его воображении вообще взялись эти нелепые, утрированные образы девочек? Лизочку он видел в красивый, кукольный профиль, только там не было этой дешёвой, пластиковой кукольности приплюснутых, смазливеньких черт. Это была очень дорогая, коллекционная фарфоровая кукла, она сияла белизной ровных, чудесных зубов, очень осмысленно, вовсе не по-детски кивая в сторону вертлявого затылка Лиса. Пери сидела к Мелу почти всем лицом, отличаясь от Лизочки смелой, очень природной, очень живой красотой. На Мела накатила очередная волна усталости с мятным холодком блеклого успокоения. Красота всегда его утешала. Девочки эти, хоть и были пока ещё достаточно малы, но грация их движений, практически очищенная от шелухи ребяческой неуклюжести, правильная, точёная симметрия всех линий тела и лица, дарили обещание настоящей, исполненной красоты, считанное Мелом лишь полувзглядом, полузвуком. Раздражение на них, на необходимость взаимодействия с ними спокойно смешалось со слабостью в костях и мышцах. — Уже? Мы вас раньше обеда не ждали, — не пойми чем учуяв вторжение, Лис первый обернулся на Мела. — Ах, Мелечка! А мы как раз тебя обсуждали!       И вопреки всем недавним, навязчивым и разгневанным фантазиям Мела, не было в ее радостном тоне и милом, фамильярном обращении и тени слащавости. Она даже не поднялась со своего места, как он запальчиво предполагал. Если бы он не был так безнадежно опустошен и раздавлен, он бы немало удивился. Но теперь он мог лишь молча пройти вперёд и тяжело упасть рядом с предсказуемо бесстрастной (вот здесь он не просчитался), примолкшей Пери, которая, впрочем, и враждебности не выказывала, а только внимательно его рассматривала. — Фугу Си, если быть точным. А если ещё точнее — ее исполнение. Раньше вы вполне прилично ее играли, — прояснил Лис и поставил перед Мелом изящную, позолоченную на кромке чайную чашечку. — Не льсти мне, Лис. Я очень посредственный пианист, если не сказать — бездарный, — благовоспитанно приняв внутрь разбавленную заварку, тихо, из последних сил держал лицо Мел. — Это певец вы бездарный, а вот на фортепиано вы достойно играли. Как поживает наш высокосиятельный генерал? Как и обычно: дьявольски самодоволен, блистателен, бесцеремонен и невыносим?       Мел так многозначительно, чуть ли не с ужасом измученного замешательства поглядел на Лиса, что тот всё понял без слов: — Понятно. Потом расскажете. — Вы же… Вы же говорите о втором генерале? О генерале восточного сектора? — осторожно уточнила Пери чуть ли не шепотом, сразу же засмущавшись, что влезла во взрослый разговор и опустила глаза. — Какая ты молодец, что решилась! Я тоже очень хотела спросить, но очень стеснялась, — Лизочка с милой, нарочно виноватой улыбкой глядела то на одного, то на другого, — Мелечка, ты видел его, да? — А хотелось бы развидеть… — Ах, Мелечка, — Лизочка воодушевленно взмахнула ручками и алчно на него поглядела. — А правда ведь говорят, что он очень богатый? Правда? У нас убеждены, что нет ни человека, ни энкера богаче него, говорят, что даже король не может с ним не считаться! — Это уж, пожалуй, чересчур, — вяло, неохотно начал Мел, но Лис тут же встрял на полуслове. — Да уж, пожалуй, в самый раз, сир, — наслаждаясь хитрецой своего комментария, он продолжил. — Вы что, всё ещё меряетесь с ним золотохранилищами? Не оставляете надежды его перещеголять? — Даже если в какой-то точке времени капитализация его компаний и была выше, прогрессия такова, что моя золотодобыча растет быстрее, чем его капитализация, я уж молчу про биржу. Я отлично считаю, Лис. — Вы просто отлично считаете, сир, а Эдриан отлично считает деньги.       Мел лишь недовольно фыркнул и отвернулся в стену, тема капиталов Фергарна была из тех чувствительных областей, которых Мел предпочитал лишний раз не касаться. — В нашем секторе столько всего про него говорят! Конечно, больше глупостей, да в фильмах ещё изображают, но это совсем уж скверно выходит… Ни одному не верю. То старый какой-то совсем, то толстый… Его же почти никто толком и не видел, а фотографировать энкеров даже издалека запрещено. А как бы я хотела на него настоящего поглядеть! — ещё с большим оживлением продолжила Лизочка. По одной ее выжидательной позе было видно, что у нее имелась ещё масса вопросов, которые ей не терпелось задать. — Слухи ходят, что он на самом деле ужасно красивый и ещё совсем молодой. Это правда? Он такой? Я уверена, что именно такой! По крайней мере, мне нравится так думать больше всего, — выжидательно улыбалась она. Мел сделал всё возможное, чтобы глаза не закатить. — А ещё говорят, что он очень умный и… Злой… — подключилась Пери. — Как вы находите эту иерархию интересов, сир? — подтрунивающим тоном обратился к Мелу Лис и подмигнул Лизочке, которая если и смутилась маленького своего разоблачения, то, кажется, больше для общей забавы. — Золото Фергарна стабильно занимает прагматичный женский разум более всего, второе место предсказуемо отдано бренной плоти, ум и нрав как обычно получают лишь утешительное упоминание, вы весьма прозорливо озабочены своими рудниками и бегом с утяжелителями, — от души потешался он. — О, господин Люсьенчик, я понимаю вашу шутку, но считаю, что следует отметить — ум часто эквивалентен количеству ячеек в банковском хранилище. Уверена, генерал нашего сектора непревзойденно умен, — с удивительным достоинством для такой маленькой девочки, тактом и юмором ответила Лизочка, вызвав восхищенное удивление и Лиса, и Мела. — Что-то очень много о нем у вас говорят, — холодно констатировал Мел. — И всё правду, — Лис снова подложил ложечку дегтя тому прямо под язык. — Ещё бы не много… Он же единственный энкер, кто официально проживает в мире людей… Как это странно. Почему он не живёт в вашем мире, в мире N? — продолжила свои вопросы Пери.       Мел поглядел на Люсьена: — А действительно, почему? По правде сказать, я никогда этим не интересовался… — Удивительно, неправда ли, сир? А ведь кажется, что из двадцати трёх часов и пятидесяти восьми минут в сутки, которые вы думаете о себе, себе, исключительно о себе, и себе, и ещё немножечко о себе, а потом еще совсем чуть-чуть о себе, остаётся еще целых две минуты до полуночи, чтобы обнаружить, что мир крутится ещё и вокруг центра галактики, а не только вокруг вас, но это лишь кажется… — Поверь мне, галактика крутится в конечном счёте вокруг меня. Это сложные математические расчеты, Лис, не утруждай себя этими утомительными вычислениями, не забивай свою нежную голову. От высшей математики гортензии дохнут и кони вянут, — отвесил укольчик в ответ Мел. Если бы Лизочка снова не заговорила, они бы могли до вечера изобретать колкости. — А еще говорят, что на него ещё в детстве великая ведьма заклятие страшное наложила. Зачаровала навечно, что он ни жить, ни умереть теперь не может.       Повисла странная тишина. Лизочка как ни в чем не бывало глядела на них в невозмутимом ожидании. Те как-то неловко переглянулись, но каждый совершенно по своим причинам. Мел счёл эту неожиданную реплику нелепыми, фольклорными бреднями, свойственными набожному, пугливому, провинциальному люду, Лис же к удивлению Мела безмолвствовал, и даже не пытался сострить на такую благодатную тему, и взгляд его намеренно уходил без направления поверх кромки плюща. — А что у вас говорят, например, про генерала шестой армии? — с ироничным вопросом поднял брови Мел, решив сменить тему. — Шестая? Это которая контролирует все нейтральные территории? — уточнила Пери, — да их никто и не видит никогда, изредка корабли вдалеке… — Ходят слухи, что там очень старый какой-то генерал, вроде бы ему больше тысячи лет, он очень деспотичный, и с целым гаремом молодых невест… — добавила Лизочка. — Какой устаревший вздор, — разочарованно поморщился Мел, он ожидал, что и на его долю наберется восхищённых домыслов и баек, но тупые людишки, как оказалось, всё ещё полагали, что генерал шестой армии — это его предшественник, старый ублюдок Финшетт, которого Мел презирал на каком-то особом, биологическо-изотерическом уровне. Когда тот издох, Мел больше радовался не освободившейся вакансии, которую он в скорости и оприходовал, а тому, что старая эта тварь умирала долго и в необычайных для энкера муках. И по делом. — Как-то вы лихо проскочили тему гаремов, сир. — У Финшетта не было гаремов, — сухо отрезал Мел, прекрасно понимая, к чему тот клонит, — Как и ни у одного из живущих и почивших энкеров на моей и на памяти исторических фолиантов. — Так уж и ни у одного… — Раз уж ты настаиваешь, тогда пробежимся по семантике слова гарем, — с трудом пряча раздражение за насмешкой, перебил его Мел. — Гарем — это, в первую очередь, стационарная, замкнутая система, где элемент М находится в состоянии парадоксального уравнения: он одновременно повелитель и заложник системы. Это неравенство, в котором всегда страдает центр симметрии. Умеренное, исключительно, я подчеркиваю, Лис, исключительно добровольное временное сопровождение ни имеет со словом «гарем» ничего общего. — О, вы, безусловно, знаете о гаремах всё!       Мел уступчиво осклабился, надеясь, что понятливый Лис всё-таки заткнется или уже сменит эту неуместную донельзя тему. — Что-то вы бледноваты, сир. Всё еще сопротивляетесь автозагару, консервативно предпочитая старое доброе, варварское солнце? А вы знаете, что люди давно не загорают без защитного крема, потому что солнце провоцирует преждевременное старение? По вашим засуетившимся глазам вижу, что не знали. Ещё чаю? Выглядите, кстати, ужасно. — Я всегда бываю тобою обласкан. — Это лишь маленькая прелюдия, сир. Один момент! — Лис окинул весёлым взглядом внимательных, заинтересованных забавным их диалогом, улыбающихся девочек. — Утром пришли конверты. Мы с барышнями уже ознакомились с вашими свежими характеристиками. Ну-ка, полюбуйтесь-ка на себя, — с большим удовольствием и с ещё большим лукавством на лице Лис протянул Мелу новенькую, упругую идентификационную карту.       Мел нехотя глянул на свою довольно удачную фотографию, ниже, прищурился, глянул на Лиса, на девочек, снова на карточку, снова на Лиса, который уже и не скрывал нетерпеливое шаловство, а потом, совсем уж недоумевая, поднял идентификатор прямо к глазам и уставился в новые свои инициалы: — Фернандо Сальсачос-дель-Кесо? Ты издеваешься надо мной? — не зная, рыдать ему от нелепости или бунтовать, или и то и другое, вытаращился Мел. — Это триумф! — наконец-то разразился гиеньим хохотком Лис, увлекая за собой и девочек, которые исправно терпели, а теперь хохотали с ним в унисон. — Но почему Фернандо? Я же совершенно не похож на Фернандо. Ладно, черт с ним, с Фернандо, но что это за шведский стол вместо фамилии? И мне с этим теперь жить? Так, а девочкам ты идентификаторы раздобыл? Покажите. Дайте мне посмотреть. Сейчас же дайте. Так-так. Что у нас здесь? Ты и их принудил к меню южного сектора? Изабела и Каталина Сальсачос? Всей семейкой в сумасшедший дом? — По моей гастрономической легенде — это ваши родные сёстры, привыкайте. — По-моему, мне очень идёт имя Изабела, правда, Пери? — внимательно рассматривала свою карточку довольная Лизочка. — А я какая-то злая получилась на фотографии, — поморщилась Пери. — Мелечка вышел очень красиво. Не таким красивым, как в жизни, но фотография, кажется, самая удачная у него, — отняв у Мела идентификатор, проводила сравнение Лизочка.              Вдоволь натешившись над сеньором Сальсачос, Лис примирительно подлил ему и сестрам Сальсачос чайку, а сам пошел за ключами от машины. — Господин Люсьенчик великодушно предложил нам с Пери пожить в его доме у моря. Мы лица подневольные, Мелечка, куда скажут, туда мы и пойдем. Счастью своему я пока до конца и не верю, ты спас нас, и мы тебе всей жизнью обязаны, и мы отлично понимаем, как сильно мы тебя обременяем своим навалившимся существованием. Уж и не знаю, свидимся ли мы ещё когда-нибудь, Мелечка, я бы, конечно, только мечтать о таком могла, но как дальше наша жизнь сложится — мы совсем не знаем, хоть господин Люсьенчик и дал слово, что о нас позаботится. С одной шеи на другую, — горько улыбнулась она. — Господин Люсьенчик торопится к госпоже Лане, он столько о ней рассказывал, что нам уже не терпится с ней подружиться! Мы скоро поедем, у нас совсем немножечко времени осталось, чтобы полюбоваться тобой и проститься…       Да, реальность никак не совпадала с его заранее предреченной, тягостной неволей. Он совершенно растерялся. Он почти смирился со своей вынужденной долей временного опекуна, но девочки уходили через его пальцы, как мука через сито. Свобода вновь устрашающе забрезжила призрачным знаменем в отдалении, но теперь ему было не просто на нее наплевать, он и вовсе ее не желал. «И куда мне идти? Куда я пойду один? Девочки с Люсьеном, Люсьен с женой. А я? Что остаётся мне? Шлюхи и порошки?». У Мела морозец по хребту пробежал: он отлично представил себе весь этот убогий, невыносимый балаган из тёлок, денег и беспамятства. Доберись он сейчас хотя бы до килограмма золота, он бы точно до смерти угасился. Он себя знал, он чувствовал этот неотвратимый, поджидающий мрак, подступавший к нему из самых темных и далёких, скрытых, заколоченных уголков сердца и разума. И в этот раз, останься он наедине со своими мыслями, в текущих реалиях своего адского положения, он бы именно так и решил разом всё.       Лизочка глядела на него с нежной благодарностью и грустью, и спектром таких сложноопределяемых чувств, что Мелу и не под силу было бы их все распознать. Даже Пери смотрела на него без предвзятой, холодной подозрительности. Эти девочки, которых он ещё какой-нибудь час назад чуть ли не проклинал и считал отвратительной, нелепой обузой, теперь казались ему единственной и критически необходимой соломинкой, за которую он мог ухватиться, чтобы не скатиться в вязкую бездну и не сгинуть навечно. Подлая нерешительность не давала ему говорить. Он колебался. У него разжался рот, но звуки не выходили. Мел не умел просить. Он ждал, что Лизочка сама предложит, спросит его, намекнет, но Лизочка молчала. И Пери молчала. В отдалении хлопнула машинная дверь, ещё раз. Лизочка одернула подол костюмчика и начала подниматься. Мела окатило таким болезненным, глубинным жаром, что он судорожно, до странности тихо принялся бормотать: — А. Я думал. Я полагал, что вы захотите… Захотели бы. То есть, я полагал, что вы останетесь со мной, если, конечно, это удобно…       И вот тут-то Мел затревожился уже по-настоящему — Лизочка все равно поднялась. Он автоматически встал вместе с ней, глаз с нее не сводя. — Да что ты, Мелечка. Что ты. Это нам неудобно. Это такие хлопоты. Что ты. Твой образ жизни. Господин Люсьенчик сказал, что у тебя деток нет. А тут две девочки маленькие на голову. Прости, пожалуйста, что выведала в обход, но уж очень мне любопытно стало, — продолжала улыбаться Лизочка. «Теперь у нее господин Люсьенчик? А я? Как это? А как же я?!», — странная смесь тревоги и раздражения распахнула его сонные глаза. Вопреки всем его прогнозам она ни то что не бросилась ему на шею, затрепетав, кажется, Лизочка действительно была настроена на морской курорт, и эта перспектива нравилась ей куда больше, чем компания уже знакомого, изможденного мужика. — Образ жизни? Да нет у меня никакого образа жизни. Я вас нашел, то есть, вы нашли меня, это я вам должен. И я должен за вами присматривать. Мне так хочется. Правда, — скомкано, неловко настаивал Мел. — Правда? — как-то вдруг по-новому, очень серьезно уточнила Лизочка. — Правда. — Правда, Мелечка?       Вновь озаренное счастьем, лицо Лизочки опять было направлено только на него, как и первый раз под яблонями, как и вчера, как и сегодня ночью. Он почувствовал это мгновенно. Его словно на облачке мягком подбросило в лазурные небеса. Пери тихо наблюдала со своего места, удовольствия на ее лице не проглядывалось, но и сопротивления явного он не нашел.       Стоит ли указывать, что в ту же секунду, когда расположение Лизочки вернулось в его авторитарное, единоличное управление, он отчаянно пожалел о своем решении? А ещё через мгновение пожалел о том, что пожалел? А потом пожалел вдвойне о своих сожалениях? А потом вернулся Люсьен и объявил, что обе машины готовы, осталось только перенести золото Мелу в багажник. — Я один не собираюсь его таскать. — А сколько удалось достать? — взволнованно последовал за ним Мел. — Пока нисколько. Это вам с моего барского плеча на поддержание штанов и стол для девочек. Вы увели их у меня из-под носа. Откуда у вас с Эдрианом эта подлейшая манера — уводить всех красивых женщин? — недовольно бубнил Лис, пока они открывали складскую форточку у фундамента. — Я уже запланировал Лану на море везти, с девочками знакомить. Мы давно не были у моря… И детей мы любим… — А ты им рассказал обо мне? — совсем тихо спросил Мел, чтобы девочки, наблюдавшие за ними с диванчиков, точно ничего не услышали. — Разумеется, нет. Посчитал неуместным. Они только-только ко мне привыкли, если бы я им ещё и про вас всё рассказал… С них пока и того, что есть хватит. Увидеть одного из шести генералов — это уже, знаете ли, более чем достаточно для юных, впечатлительных барышень. А уж беглого — совсем джекпот. Потом сами с ними пооткровенничаете, когда сочтете нужным. Сами, всё сами, сир.       Мел благодарно кивнул, но тут обнаруженное в подвальчике окончательно перекосило его и без того осунувшееся лицо, и он со стоном разочарования протянул: — Оно ведь игрушечное? Это муляж золота в миниатюре? — Это тонна, сеньор Сальсачос. Машина больше не повезет, я и так усиливал раму и подвеску, коробку тоже меняли, можно было бы ещё рессоры военные поставить, но тогда это получился бы не роскошный автобус, а огромный, толстый уродец, — не без самодовольства рассказывая Мелу о проделанной работе над его здоровым, черным, тонированным внедорожником, Лис любовался плодами проделанной работы и водил Мела вокруг. Вот бы ещё Мел в этом что-нибудь понимал. — Сколько-сколько? Тонна? И что мне с ней делать? Купить носовых платков?! — Можете купить носки. Хорошие можете. Дорогие. — Не смешно, — огрызнулся Мел и громыхнул дверью бесполезного багажника. — А парковаться она сама может? — Я же для вас заказывал. — Хоть что-то кто-то делает для меня. — В носках будете отлично парковаться. В дорогих. — Идти к черту, Лис. Посмотрел бы я на тебя, останься ты с тонной золота. — Я бы просто пошел и взял ещё парочку десятков из своего хранилища. Всё очень просто решается, да, сеньор? — Если они закроют доступ к моим счетам… — Говорят, бедность — двигатель изобретательности. А еще в восточном секторе говорят, что подаренной лошади неприлично обследовать ротовую полость на предмет изъянов. Продолжите капризничать — таскать золото будете в одиночку. И вот тогда посмотрим, как вам придется по вкусу скромная тонна.       Мел покосился на Лиса и, сердито сопя, взялся за работу. Лизочка присела с чашечкой прямо на травку, Пери внимательно наблюдала за ними со своего места под навесом. — Ах, да, ваши права в бардачке. А вы точно помните, как водить машину? — помогая Мелу перетаскивать тяжеленные слитки, Лис не упускал возможности того подразнить. — Нет, ну просто профессиональный грузчик! Поглядите-ка на него, княжна, глаз радуется! Смотрите, как ловко тягает. Если вдруг он протранжирит все деньги — а он может — отправим его разгружать вагоны с щебнем, без копейки не останется. — Мелечка замечательно справляется. И вы тоже прекрасно, — отпивая из чашечки, присовокупила Лизочка, заставив Лиса и Мела перекинуться ухмылочками. — Тогда не буду отнимать хлеб у простого работяги, закончите сами, сеньор, там килограмм двести всего осталось, а мы с девочками принесем яблок в дорогу. Надо было, конечно, как положено вас снабдить, но чуррос и фахитос в нашей деревеньке не раздобыть, — предварительно сменив садовую перчатку на замшевую, Лис подал руку Лизочке и пригласил Пери.

***

             Лис первый выехал из гаража и оставил свою машину, на которой он их и привез в Алый сад, в поросшем сорняками, безлюдном проулке за цветочной лавкой. У них была пара минут, пока девочки совершали последние приготовления в маленькой ванной комнате магазинчика. — Признаться, я был обеспокоен, что если Эдриан вас конвоирует домой, некому будет оценить мое изобретение. Пришлось бы Фергарну и показывать вашу идентификационную карту, он бы, уверен, пришел в полный восторг. А от вас признания — как от козла молока. — Я до сих не понимаю, чего он вообще всем этим добивался. Мне иногда правда кажется, Лис, что у него крыша поехала, — мрачно уткнувшись глазами в колючую синь неба, произнес Мел. — Могу вас заверить, что я ещё не встречал энкера, у которого голова соображала бы лучше, чем у него. Поэтому рекомендую всё же попробовать выехать как можно скорее из его сектора. Вас просто так не оставят. Документы ваши, как бы ни печально мне было расставаться с сеньором Сальсачос, придется хотя бы раз в месяц менять. Вычислить вас даже с поддельными Фергарну труда не составит, вычислить же одинокого мужчину с ядовитыми черными волосами и двумя обворожительными нимфетками можно через театральный бинокль прямо из королевского дворца. Кстати, в качестве заботливого напоминания: знаю, что вас это может шокировать, но женщинам требуется одежда. И, представьте себе, они ее носят. Поэтому вам придется позаботиться о гардеробе для девочек. Вам вообще о многом придеться позаботиться, и на этот случай я уже снабдил их коннекторами, чтобы они могли иметь доступ хотя бы к одному вменяемому взрослому. Ваш коннектор с правами в бардачке, поэтому доступ к вменяемому взрослому у вас тоже теперь имеется. Я нанял вам жилье на первое время, отсюда девятьсот миль. Надеюсь, за пару суток одолеете. Если, конечно, справитесь с педалями. Имейте в виду, чтобы машина поехала вперёд — это драйв. Буква D. Когда вы последний раз сидели за рулём? — Когда рак свистел на горе. — Здесь так говорят, когда хотят сказать о будущем, а о прошлом… — Лис призадумался. — Ой, всё. Восточный сектор слишком изобилует идиомами. А вот и барышни. Очень мы с ними сдружились, очаровательные создания. Я грущу.       Девочки вдвоем тащили большую плетёную корзину, доверху заполненную местными яблоками, Лис настаивал, чтобы они обязательно к ним прикладывались в дороге (его любимый сорт). Мел пошел вперед, чтобы помочь донести и убрать в машину. — Как, оказывается, вам нравится таскать! За уши не оттащишь! Кажется, у вас в крови талант к тяжёлому крестьянскому труду, сир. Не получилось генеральствовать — попробуете себя на ферме. А что? Свежий воздух, молодые, жизнерадостные селянки, парное молоко, сеновал ко всему прочему. У Мела даже язык устал, поэтому он просто согласно кивал, уступчиво ухмыляясь.       Весь провиант был размещен в багажнике: слитки — на дне, предусмотрительно прикрыты расписным гобеленом, который Лис торжественно пожертвовал из своих закромов; сверху — бурая деревенская корзинка с красными, наливными плодами; рядом — семь армированных кейсов; два со снайперками (а вдруг?); три с автоматическими винтовками разного калибра (само собой); огромные кейсы с патронами (иначе, зачем это всё?); и последний — ручной гранатомёт (без комментариев); в углу — упаковка с водой. Когда всё было уложено (Мел абы как распихал), настала минута прощания. Лизочка первая подошла к Люсьену и взяла его замшевые руки: — Жизнь наградила вас добротой, умом, великодушием, богатством и красотой, это не просто так, господин Люсьен. У вас глаза всегда немного печальны, но вы обязательно будете счастливы так, как того заслуживаете и именно так, как того очень давно хотите, — смотря прямо на него, очень вкрадчиво, ласково, тихо и с необычайной уверенностью говорила Лизочка. Она говорила так, будто знала какую-то тайну, которую Люсьен ей поведал. Между тем ничего подобного между ними не происходило, но он со странной растерянностью как будто бы и понимал, о чем именно она говорит, хотя Лизочка ничего не говорила конкретно. Они несколько секунд смотрели друг другу в глаза, что было совсем необычно для такой степени близости и знакомства, и Люсьен немного повел бровями, и готовился уже вежливо уточнить, что же она имеет в виду, но тут к нему неожиданно подошла Пери и, набравшись храбрости, протянула ему свою руку. Лис выпустил Лизочку и хотел уже по старосветской привычке поцеловать протянутые пальчики, но вовремя вспомнил, что по правилам прогрессивной человеческой моды давно так не делали, и, чтобы не смутить скупую на нежности и тактильность Пери, горячо пожал ее теплую ладошку обеими своими руками.       Девочки отошли в сторону, чтобы дать Мелу и Лису попрощаться. Те лишь бегло о чем-то ещё переговорили и без каких-либо душещипательных речей, да вообще без какого-либо жеста разошлись к своим машинам. У энкеров как раз было и не принято жать руки, особенно у мужчин. Лис ловко съехал на дорогу и, помахав девочкам на прощание, скрылся за могучим вязом у перекрестка. — Мелечка, а можно я с тобой на переднее сиденьице? Пери отказалась, а я хочу в большое окошко смотреть, — пропела Лизочка, следуя за ним в гараж и поджимая на груди ручки.       Косой, энергичный прищур пробежался по его спине, скользнул на Лизочку и попеременно охлестал обоих. — Куда вам обеим будет угодно, — не имея по этому поводу никаких мнений и желаний, а имея лишь надежду не помереть от усталости и поскорее куда-нибудь, хоть куда-нибудь приткнуться и забыться во сне, Мел сел на водительское сиденье и убрал с соседнего свой замотанный автомат (привычка холостой жизни занимать всё доступное пространство). Пери тихо, но давая понять, уселась на втором ряду прямо посередине и сложила на груди ручки, уже схватив бедное темечко Мела в кольцо своего бдительного, недоброго наблюдения.       Бормоча себе под нос, Мел пробовал осмыслить происходящее на приборной панели. Водить Мел, конечно, умел, но больше в теории… Он мог в одиночку справиться с линкором при большой необходимости, он находил сотни часов в шаттлах и крейсерах (не питая к этому особенной любви), но вот что он действительно не мог терпеть — это дурацкую езду на машинах, по дурацким дорогам, с этими дурацкими правилами, светофорами, педалями и пробками. В тот же день, когда он получил права, он забыл о вождении как о страшном сне. Перемещением генералов занимался соответствующий персонал. В увольнениях его с удовольствием обслуживал Уэксли, который имел собственный автопарк и пристрастие к быстрой езде. Гигантский дисплей на всю ширину передней панели этого хромированного танкера требовал от Мела, кажется, всего. Через пару минут у него загривок встал дыбом, но ясности это не принесло. — А где же подружка? — вдруг обернулся он к Пери, которая была очень заинтригована его возней.       Лизочки до сих пор не было в машине. Пери и Мел удивлённо переглянулись. Плотная тонировка и сумрак гаража ловко затеняли ожидающую снаружи фигурку прямо у двери в танкер. — А чего она там стоит? — сдвинула брови Пери. — А чего ты там стоишь? — кнопку открытия дверей Мел пока тоже не нашел, поэтому открыл вручную свою и высунулся наружу. — Жду, когда ты мне поможешь расположиться, Мелечка.       Мел и Лизочка хлопали друг на друга глазами: Мел — в тупом недоумении, Лизочка — как ни в чем не бывало. «Вот тебе и княжна…», — промелькнуло у Мела между соображениями о том, что он, во-первых, невоспитанный болван, во-вторых, о том, а это вот вообще всё так и должно происходить у бедных, провинциальных сироток?       Пери поначалу ничего не могла сообразить, но когда увидела, как Мел, пристыжено поджав хвост, обошел машину, открыл дверь, подал руку, усадил Лизочку, закрыл дверь и потихоньку, вжав голову, вернулся — потом Пери как поняла… Только лишь назойливый стук, с которым Мел отчаянно проворачивал ключ зажигания, вывел ее из оторопелого негодования.       Машина не заводилась. — Она, видимо, не работает, — на последнем своем издыхании, сконфуженно промямлил он. — Там же кнопка горит… Справа… По кнопке же надо заводить… — едва слышно, очень смущённо прошептала Пери.       Ушлая, хитроумная махина размеренно, приятно завибрировала. Загорелся центральный экран, и приветственная подсветка пробежалась неоновой волной по всему периметру салона. — А ты откуда знаешь? — с подозрением обернулся он. — О, Мелечка, Пери обожает всё это гадкое механическое! Она знает все модели и марки, в журналах всегда выискивала рекламные фотографии с характеристиками, собирала наклейки и пересмотрела, наверное, все эти ужасные автомобильные передачи! Как мучилась я, Мелечка, как мучилась! У телевизора чуть до драки не доходило! Телевизор разрешался час в день, а Пери у нас самая скандальная и активная, пульт у нее, а ты поди у нее забери… — Вот и неправда! Это просто вы хотели смотреть свои противные, глупые сериалы! — тут же вспыхнула Пери. — Вовсе они и не глупые! — Любовь-морковь одна слюнявая про дураков и дурищ, вот и все ваши сериалы! — Уж всяко лучше, чем про гайки какие-то слушать: вот тут г-образная, вот тут ж-образная. Кому это вообще может быть интересно?! — у Лизочки, очевидно, давно накипело, и она наконец-то получила возможность высказаться. — V-образный! Это двигатель, дура! — Так, сейчас нужно просто суметь выехать, — попытался остановить этот неожиданный спор Мел, уже предвкушая, сколько ещё потрясающих открытый будет у него впереди. — Пери, раз так, а ты можешь поискать в ауре, как этим аппаратом правильно управлять?       Хороший генерал должен знать, как эффективнее всего задействовать имеющийся ресурс. Хорошего генерала под рукой не оказалось, пришлось довольствоваться тем, который накануне завалялся под яблонями. Как следует пропыхтевшись, Пери не без высокомерного удовольствия шустро нашла информацию в своем новеньком коннекторе и пошагово зачитывала Мелу каждый этап, важно поглядывая на притихшую, надувшуюся Лизочку.       «Тормоз, значит, справа?». Тормоз оказался слева. Мел это отлично вспомнил, когда хорошенечко бахнул передним бампером о гаражную стену. Девочки синхронно пристегнулись. Обливаясь потом и ужасом, он нажал на сенсор гаражного замка и ворота медленно опустились. Насилу выехали.

***

      Первые пару километров Мел так дёргал машину, что бедные девочки позеленели. Он еще никогда не был так близок к инсульту. Всех троих укачало до такой степени, что Лизочка не выдержала и попросила остановить эту учебную центрифугу, чтобы хоть немного отдышаться. Выползли на обочину. До региональной трассы было рукой подать, а там уже никакой цивилизации под боком. Лизочка осталась в салоне, чтобы не жариться ещё и под солнцем. Пери и Мел, оба более смуглые от природы, и оба побелевшие от тошноты, взяли воду и быстренько возвратились в прохладную тишину. Мел открыл девочкам бутылки и плавно выжал газ. Со второго раза получилось сильно приличнее. А ещё через полчаса Мел уже так освоился за рулём, что девочки лишь изредка подвизгивали от страха и хохота, когда Мела едва не заносило на поворотах в радушный кювет. Когда движение их стало более монотонным, на всех троих навалилась страшная сонливость. Никто толком хорошо и не спал последние несколько суток, оказавшись в состоянии хоть какой-то стабильности, организмы требовали положенного отдыха. Девочки клевали носом, Мел дал им задание отыскать в навигаторе ближайший отель, любой, он был согласен даже на койко-место. Он и так еле освоил езду по прямой, а в таком его состоянии продолжать движение было просто самоубийством.       Всё-таки Мел не очень хорошо представлял себе, что такое настоящее койко-место, но когда через пятнадцать минут он неуклюже сворачивал на парковку мотеля «Чай и Ночь», он начал подозревать, что погорячился. Бросив к чертям машину сразу на три парковочных места (что тоже далось далеко не с первого раза, зараза отказывалась парковаться самостоятельно, ожидая какую-то дополнительную настройку), Мел поволок себя внутрь.       Малоимущее это, безобразное, деревянное насквозь пристанище пользовалось небывалой популярностью у крупногабаритных во всех смыслах семей. Нечто среднее между шаром для боулинга и самкой гориллы с воющим детёнышем на руках стучало маленьким, жирным кулаком по стойке регистрации, настаивая на переселении по причине того, что… Мел переспросил у Лизочки, правильно ли он разобрал слово «раскололся» применительно к унитазу (акценты восточного сектора менялись каждую сотню километров, а так как Мела изначально распределили в армию, контролирующую нейтральную зону, он хорошо знал только основной восточный язык и плохо разбирал его диалекты). Ни горилльи угрозы, ни рык не возымели результата, за стойкой регистрации сидела матерая альфа-самка. Шла очередь Мела.       По обыкновению скалясь обслуге, Мел небрежно вносил свою новую биографическую ахинею в жухлый гостевой бланк, пока пожилая, усохшая и тугая на ухо тётка очень тщательно и долго (прикусив бледный язык) клацала кнопками жёлтой компьютерной мышки на проводе, века, эдак, из позапрошлого. — Полная загрузка. Остался один для курящих. — Но мне нужно три номера. — Один для курящих, — строго, на опережение, зыркнула на Мела из-под черепашьих очков бывалая администраторша. — Тогда два. — Можете не курить, если не курите. — Что, нет даже с тремя кроватями? — И раскладушек свободных тоже нет. Что вы торгуетесь, молодой человек? Вы не на рынке! Брать будете? У окна есть кушетка. Не задерживайте очередь! — Что еще за раскладушек? — раздражённо шепнул он Лизочке под правой подмышкой. — Мы разместимся как есть, Мелечка, разместимся, — миротворчески подмурлыкивала Лизочка, которая сама очень устала и надеялась хотя бы ненадолго отдохнуть от машины.       Молча положив перед ним новый бланк, тетка снова уткнулись в маленький, выпуклый экран монитора с кинескопом. — Детей моложе тринадцати не обязательно вносить в регистрационный лист? Скидка на буфет? Здесь у вас что, филиал Эдема? — ехидничал Мел, зачитывая вслух пункты, рядом с которыми ему следовало поставить подпись.       Он сунул золотой четвертак в коробку с чеком, и было ему до того на всё наплевать, что его даже не охватила разумная неловкость, когда он наотмашь накалякал абракадабру, расписываясь под строчкой «Господин Фернандо Сальсачос и две его несовершеннолетние сестры 40% скидка на воды, соки и выпечку до 13.00 с понедельника по четверг». Мимоходом, обреченно перебирая ногами и мыслями, он вяло глумился над нелепицей жизни: «Конечно. Заботливые, крепко-сложенные, великолепно функционирующие молодые братья так и извозят своих несовершеннолетних, длинноногих сестричек в придорожные, скрытые под сенью услужливых ив, сумеречные номера, чтобы предаваться с ними выгодам уцененной сдобы и сну невинности на целомудренных, раздельных койках. Что может быть естественнее и правдоподобнее? Надеяться на то, что здесь дезинфицируют постельное белье, думаю, не стоит…».       Тяжёлый, коричневый, продолговатый деревянный брелок с ключом от номера напоминал ему на ощупь маленький, теплый фаллос. Он всучил его Пери, дав той задание найти нужную дверь и, пустив расторопных девочек вперёд, с брезгливостью обтер ладони о брюки. Самый дальний и самый неудобный, самый прокуренный и шумный номер на первом этаже — это их. У девочек не получилось самостоятельно вставить ключ. Он очень туго входил. По всем правилам прозы жизни ему, как это частенько бывало, пришлось вставлять самому. Сальному дуализму и неимоверным предтечам он уже не удивлялся. Он ничему не удивлялся. Он пнул картонную дверь. В нос ударил влажный запах простыней, хлорки и застойного курева. От души про себя пожелал всем без исключения постояльцам подохнуть от рака простаты. Мёд злорадного утешения веселил душу — энкеры не болели раком. Он быстро прошел в убогую, темную комнату, вовсе на нее не глядя (стоящие колом от жира и пыли шторы были плотно затянуты), нашел глазами кушетку, нашел четыре подушки на кровати напротив, схватил одну и швырнул на зелёную, жёсткую, узкую свою лежанку, которую он заранее мысленно облюбовал, стянул кроссовки, носки и в чем был упал на протёртую, вонючую обивку с неоднозначным светлым пятном на подлокотнике. — Можете хоть на органы меня теперь сдать, но пусть предварительно введут наркоз, чтобы я не проснулся. Последняя воля вашего несчастного, истерзанного слуги… Будьте милосердны и...       Уснул. Девочки, всё ещё неловко стоявшие в дверях в ожидании от Мела разрешения войти, переглянулись и улыбнулись друг дружке. Согнув худые спины и встав на носочки, они прошли друг за дружкой к низкой, неуютной кровати, занимавшей две трети номера и некоторое время просто стояли и глядели на профиль спящего, будто высеченого из монументального гранита Мела. Сюрреальность происходящего, охровый мрак звуков, цветов и запахов, невозможность, дикость их знакомства приносили девочкам общую гнетущую неуверенность. Они никогда не должны были встречаться. И теперь, глядя на него сверху вниз, девочки, не сговариваясь, с тревогой ощутили, что вся их маленькая, хрупкая жизнь зависит от этого странного, недоступного существа, хоть и был он теперь перед ними полностью безоружен и бессознателен.       Стараясь не дышать, Пери и Лизочка с виртуозным беззвучием свернули скользкое, дешевое, синтетическое покрывало в трубочку и оставили в ногах, чтобы лишний раз не ходить по комнате. Обеим хотелось в уборную, но они договорились терпеть до пробуждения Мела, чтобы не дай бог его не разбудить. Оставалось переодеться. Пижамок у них не было. Пери первая залезла под маленькое, тяжёлое от сырости и пахнущее мокрым веником одеяло, и сняла под ним платье, оставшись в майке и трусиках. Затем это проделала Лизочка, которая с горечью вспоминала шёлковое, мягкое, пушистое белье в уютной, дорого обставленной комнатке Алого Сада, где их расположил очаровательный Люсьен. Здешнее одеяло было такое крохотное, что даже привычным к бедным кроваткам интерната девочкам было ужасно под ним тесно и неудобно. Лёжа плечом к плечу, натянув противный пододеяльник до подбородка, они периодически тянули шеи, чтобы проверить перпендикулярно от них расположенного Мела. Он лежал на спине, положив левую ладонь себе на ребра. Строгий профиль его выглядел удивительно грациозно и важно, как будто он и не спал вовсе, а вот-вот распахнёт веки. — Даже не шелохнется… Интересно, энкеры все так спят, будто забальзамированные? — прошептала Пери и раззевалась, после этого почти мгновенно уснув.       Лизочка ещё долго, напряжённо смотрела на Мела. Номер гудел от работы вентиляционных систем и вытяжек. В соседней комнате кто-то громко смотрел телевизор, сверху уже четвертый раз громыхал каскад унитазного слива, но сон всё равно её одолел. Было четыре часа дня, когда все трое уснули мертвецким сном.

***

      Проснувшись в половине восьмого утра, Пери первым делом завозилась под одеялом, снова облачаясь в платье. Следом проснулась и Лизочка. — Мы что же, Пери, неужели мы шестнадцать часов подряд проспали? — скорее натягивая костюмчик, удивлённо шептала из-под одеяла Лизочка. — Никогда бы не поверила, что столько вообще можно спать. Посмотри, Лизочка, посмотри на него. Он так и лежит на спине.       Пери осторожно полезла по кровати вперед на четвереньках и стала рассматривать всё ещё спящего Мела: — Как он так ночь всю проспал, не шевелясь? Он хоть дышит? Вроде дышит… Ты первая в ванну пойдешь? Давай быстрее, мне тоже очень надо…       Снова забравшись под одеяло, Пери все пятнадцать минут, что Лизочка провела в душе, невольно отвлекалась от изучения новостной ленты в ауре. Мел не давал ей покоя, ей было не по себе рядом с ним, а ещё это была первая возможность без свидетелей его изучить. Она очень стеснялась глазеть, когда он видел, или в присутствии Лизочки, но что-то влекло её взгляд. Она очень долго сопротивлялась своему желанию, но когда услышала, что вода в душе перестала шуметь, то поняла, что больше шанса у нее не будет, и только глаза ее скользнули по линии его подбородка, как её окатило таким обжигающим стыдом, что она так и подпрыгнула на матрасе, застигнутая, словно с поличным, когда дверь из ванны тихонечко открылась. — Наконец-то! Сколько можно воду лить! — сердитым шепотом накричала на Лизочку она, делая непринуждённый вид.       Снова щёлкнул туалетный замок, Лизочка тихонько положила свой узелок у кровати, застелила покрывалом постель и подошла к окну справа от изголовья кушетки, на которой лежал Мел. Не получилось посмотреть даже в малюсенькую щелку между шторами, контрастность была такой силы, что ослепнув от света, она с минуту видела перед собой только синие и красные пятна. Сделав шаг назад от окна, она нависла над замечательной, неподвижной головой Мела. В коридоре ухали двери, гости маршировали на завтрак. На втором этаже шаркал пылесос, в ванне гудела вытяжка, сердце Лизочки отчаянно хлюпало, переливаясь через край горячей кровью.       Сев перед ним на колени на холодный, липкий линолеум, мимикрировавший под буковую ёлку, голова Лизочки оказалась на уровне его головы. Он был вне пределов досягаемости. Она могла только смотреть. Бесшумное их дыхание сравнялось. Лизочка не слышала, как Пери закончила свой туалет, как открылась дверь, как вышла и замерла в растерянности. — Ты что там забыла? Ты чего там сидишь?! — гневным шепотом закричала на нее Пери. — Что ты так смотришь на него? Как собака облизываешься!       Лизочка почему-то и головы на нее не обернула, казалось, она и внимания на ту не обратила, что было совсем непонятно и взволновало Пери необычайно. Она кинулась к ней, уже готовясь поднимать ее с пола силой, но тут Лизочка тихо заговорила: — Он теперь наш, Пери, наш, — сверкала возбужденными глазками она и осторожно положила ладошки вплотную к его руке, — До чего хорошо, Пери! Наш, наш… — Что ты говоришь такое?! Как это наш?! — испуганно изумилась Пери, всё подступаясь ближе, ей очень хотелось скорее оттащить Лизочку от Мела, она боялась, что тот сейчас же проснется, боялась его реакции, боялась слов Лизочки.       Она не узнавала ее. Даже взгляд той будто изменился. Лизочка и раньше вела себя порой немного чудно, как будто и не от мира сего, но это было так редко и так очаровательно, что Пери больше умилялась и восхищалась этой ее рассеянной безалаберностью, но теперь это была не вспышка, не игривое чудачество. Лизочка говорила совершенно искренне, хоть и интонация была здесь какая-то легкомысленная, будто наигранная, но серьезность ощущались даже в том, как Лизочка сжимала зелёную обивку ноготками. — Сейчас проснется! Не трогай его, дура!       Пери грубо схватила Лизочку за плечо и дернула к себе, но не удержала равновесие и плюхнулась на ребро изножья кровати. Обе тяжело дышали, странно переглядываясь. — Да что с тобой, Лиза?!       Лизочка задумчиво отвела взгляд сначала куда-то в пыльную, прокуренную портьеру, а потом глаза ее вновь устремились к мирно спящему Мелу. Через несколько мгновений напряжённой тишины она медленно заговорила: — Мне было годика, наверное, четыре всего. Папа уехал по делам на несколько дней, меня оставил с нянечками и Пелагеей Прокопьевной, она меня обучала языку мира N. Не знаю, почему решили, что нужно начать с него, мы же к вашему сектору жили ближе, но язык Южного сектора как раз последним и выучила. А он трудный такой, язык родной Мелечки, красивый очень, это правда, но трудный, и я ленилась, вредничала, даже грубила Пелагее Прокопьевне, жестоко грубила, незаслуженно и высокомерно. Выгоняла ее из комнатки. Стыдно, конечно, сейчас. Надеюсь, она не сердится на меня. Что взять с маленькой, избалованной княжны, — улыбалась Лизочка, будто сама себе, не отрывая от Мела глаз. — И вот мы с ней особенно расскандалились на второй же день, я швыряла прописи и буквари, а потом запустила в нее чернильницей. Представляешь, Пери, какая я была злая. Это в интернате я совсем изменилась. Ты бы и не узнала меня, встреться мы раньше. И вот все на платье ее пролилось, и шею забрызгало, и коврик. Она ничего говорить не стала, молча вышла и больше не трогала меня до возвращения папы. Я возликовала, конечно. Бегала с нянечками по саду весь день, столько свободы! Буянила, охотилась на бабочек и птиц с сачком. Помню, смородины черной объелась до коликов, меня спать раньше и уложили. Уснула тогда чуть только глаза прикрыла, и помню отлично, что знала, что сплю уже, но всё как будто серое, какой-то фон рябой, и сон всё не начинается. А потом понимаю, что рябое это — это не фон никакой, не пустота, а земля. Мёрзлая ещё, Пери, холодная, чернозем по весне, едва снежок стаял, а ночью ещё леденеет. Понимаю сразу, что в поле стою. Наше поле это, которое через сад и на выгон пройти, и груши наши огромные вековые, всё как наяву. Пшеницу озимую засеяли, снег стаял, и зёрнышки кое-где проглянули. Стыло, промозгло, небо тоже как мрамор, и тут я вижу его, Пери.       Лизочка тихонечко кивнула в сторону Мела. У Пери разжался от ошеломления рот. — Лицом он был бледен. Кожа как воск. Надо же, как странно… Мелечка ведь горяченький совсем, терракотовый… Но не тогда. Он лежал на земле этой стылой, черной и сливался с ее чернотой. Но я не испугалась, я будто ждала его во сне.       Пери мало того, что была окончательно сбита с толку, она была уже по-настоящему напугана словами Лизочки. — Что ты такое несёшь?! Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь?! — сжимая подол платья, беспомощно, нервно шептала Пери. — Он нравится тебе просто, вот ты и выдумываешь бог весть что! Вот и всё! — Я смотрела на него тогда и понимала, что не человек это вовсе. Какой же этот человек? Даже не энкер. Нет, Пери, котик, это другое было, другое, — никак не отреагировав на сиплый протест Пери, Лизочка продолжала тем же монотонным голосом. — Это был дух, Пери. Я оторваться не могла. Все мои чувства и мысли, и душа, и тело были тогда ему, у него, с ним. Это я сейчас словами взрослыми описываю, но тогда это только ощущения были. И до странности прямые, точные… Я таких чувств больше ведь и не испытывала совсем. А когда в интернат попала, так и вовсе опростилась, всё утратило цвета, даже вкус еды, Пери. Я ведь первое время и вкуса никакого не чувствовала… Корочку в молочко окунешь свежее, а вкуса нисколечко… — Зачем, Лизочка, зачем ты делаешь это? Зачем ты выдумываешь?! Как ты могла его во сне видеть? Да что с тобой?! — Конечно, это он, Пери. Как могла бы я его не узнать. Я помню и нос его, и лоб, и кожу эту я помню ровную, чистую, как батист, и линии лица, шеи, рук. Я бы никогда не забыла это существо. Вот только… Только… — Что только?! — Только сережечек у него не было в том моем сне… Может, это странно звучит, какая, скажешь, разница… Глупая деталь… Но я помню эту сплошную черноту без примесей… Понимаешь? — Лизочка вдруг обернулась к ней, лицо ее было внимательно и вдумчиво, она как будто хотела донести важность своих слов.       Пери боязливо вслушивалась, дыхание ее становилось отрывистым, нетерпеливым. — Там был только черный. Чистый черный… И волосы. Волосы ведь были, кажется, чуть ли не ниже лопаток. Они лежали вдоль плеч его на земле, чернее земли этой… А у Мелечки короткие совсем… — Да какая разница! Это сон! Это был сон! Ты не могла его видеть во сне! И сама же говоришь, сама же ведь сейчас говоришь, что даже волосы были другие! А там и остальное тоже другое! А ты всё напридумывала и притянула не пойми на что и зачем! Дура! Дура! — Ах, Пери, Нет! Нет. Это всё не о том, не о том… Ты не понимаешь… Ты не поймёшь… А я тебе описать не смогу, но я тогда как будто бога увидела… Это невозможно спутать или придумать, Пери. И смысл был только в том, вся моя жизнь была лишь для того, чтобы бога найти… И я нашла… И я помню, и что бы ты не говорила сейчас, или потом, это не изменит предвидения… А позавчера мы нашли его обе в саду. Вернее, мы нашли Мелечку в саду… И я сразу вспомнила, Пери. Я сразу узнала. Почти узнала… Почти… Это был он, почти он, почти совсем он, но мучит меня, мучит необъяснимо это странное, странное отличие его… Я смотрю на него сейчас, и как будто бы это он, почти совсем, почти, но вдруг всё обрывается за мгновение до вершины, до полного воплощения…       Никогда прежде Пери не видела Лизочку с таким тяжёлым страданием в лице и голосе. Она как будто бежала по бесконечной лестнице вверх, мучительно задыхаясь и падая от изнеможения, но потом, успокоившись, продолжила. — Мелечка лежал под ветвями, как и сейчас, и от него шло темное, сложное тепло, а от существа в моем сне — черная сила. А потом, Пери, во сне моем, он распахнул глаза. И на меня обрушилось сияние белого пламени. У него не было зрачков, Пери. Не было. У него из глаз вырывался свет. И я проснулась.       И через мгновение пугающей тишины, во тьме которой сидели недвижимые, потерянные, одинокие девочки, каждая со своей пропастью мыслей и чувств, неожиданно проснулся и Мел.