Помощницы

      Обильно справляя очень большую малую нужду, Мел то и дело ловил себя на том, что он либо ещё не проснулся, либо окончательно тронулся: на уровне глаз, прямо перед его лицом, парил и фривольно поблёскивал белый глянец унитазного бачка.       Тихо пошатываясь, он ещё с минуту нависал над чашей фаянса, наполненной свежей уриной, и пытался взять в толк, как же здесь, чёрт возьми, спускалась вода?! Вспомнил. Нашёл. Дёрнул ржавую цепочку у самого носа. Это он ещё застал древние киноленты (увлекался человеческим кинематографом в отрочестве), где видел, как это проделывали чёрно-белые персонажи, дурно отыгрывая банные сцены и залихватски громыхая безудержным сливом.       Искололся обо все углы, пока обнажал себя в унизительной тесноте душевого угла, лживо выдававшего себя в описании номера за «собственную ванную комнату». Одна только столешница в его личном клозете линкора была раза в четыре больше, чем вся эта затхлая умывальня. Тяготы бюджетного ночлега быстро развеяли остатки его невероятного сна. Он наконец-то пролез за подплесневевшую на подоле штору, встал под горячую воду и понял, что последний раз чувствовал себя настолько отдохнувшим и полным сил, когда ещё не умел бриться.       Сиротливо лежащий на уголке раковины кусочек банного мыла был единственным средством, которым тут можно было омыть нуждающиеся зоны. Мел ещё никогда прежде не мылся столь вульгарно. Неловко натерев волосы вертлявым куском (дважды), натеревшись всеобще, он был очищен до скрипа. Напор воды напоминал дохлого моллюска, но он управился по-армейски шустро. Полотенце воняло предыдущими постояльцами. Сняв с него длинный рыжий волос, он кинул его под ноги, решив сушить себя феном. Ухмыляясь собственной смекалке, Мел схватил свою небольшую дорожную сумку и пошарил рукой в тёплых внутренностях. Ещё раз. Вывернув наизнанку. Холодок ужаса уже вздыбливал начищенную холку — у него не было сменного белья.       Мел непокорно возвышался над равнодушным комочком чёрных, классической модели боксеров с идеально гладкой шёлковой резинкой, надетых сразу же после душа по приезде в Алый Сад. Носить бельё более двенадцати часов было для Мела немыслимо. Лимит и без того был возмутительно превышен. На номер полагалось только две одноразовые зубные щётки — девочки, по всей видимости, воспользовались одной на двоих, чтобы оставить Мелу запечатанную. Раздражённо, но эффективно орудуя дешёвым пластиком во рту, Мел пыхтел голышом у раковины и обдумывал перспективы. Делать было нечего: отковыряв от бортика поддона размягший обмылок, он очень непрофессионально натёр смоченные трусы, кое-как пожамкал пальцами и ещё полчаса высушивал их горячим феном. Снова вспотел. Снова мылся. Через час он наконец-то выбрался на свободу. — Мелечка, а мы уже всё-всё-всё изучили! Нашли и для тебя лакомства! Ты любишь варенички? — Как ты сказала? Девочки всё это время сидели на кушетке в ожидании его появления и очень воодушевлённо изучали потёртый ламинированный листок с прейскурантом неказистых угощений местной столовой. — Варенички, Мелечка. Ты знаешь, что такое варенички? — Первый раз слышу, — доброжелательная улыбка засияла на его отдохнувшем лице. Большие глаза Лизочки влажно и трепетно блестели на фоне общего бурого полумрака и показались ему чуть подсинёнными, как кубики охлаждённого хрусталя — он первый раз обратил на них хоть какое-то внимание. Но куда более его интриговали сулившие неизведанные яства. Он был так голоден, что, обрызгиваясь в ванне своими вкусными вишнёвыми духами, невольно вызвал совершенно животное, непотребное слюноотделение и бурчащий рык требовательного чрева.       Все трое с искренним удовольствием покинули прекрасно им послуживший, но от того не менее гадостный номер. Ступая по коридорному ковролину, Мелу казалось, что тело его и вовсе парит над жёстким ворсом: он утратил вес, любую тяжесть, он был воздушен и прозрачен. Последние годы в самые удачные ночи он мог кое-как проспать не более пяти часов подряд, транквилизатора на большее давно не хватало, а увеличивать дозировку было и бессмысленно, и чревато. Уже через месяц удвоенных, затем утроенных порций он переставал работать совсем. Нужно было делать большие паузы, чтобы хоть немного снизить толерантность к снотворному. Затормаживать амфетамины в эти пробелы вынужденного воздержания было нечем. Он не спал сутками, доводя себя до такого концентрированного напряжения, что в один особенно тягостный месяц промучился без сна полторы недели, зато мертвецким сном спали все его помощницы, которые попадали в его бессонную постель. Восстановив его истощённые силы, они храпели до обеда, после чего он щедро кормил их завтраком и отправлял скорее подальше.       Доводить помощников до видимой старости считалось дурным тоном среди элери. Чем красивее и здоровее оставались помощники, тем благороднее и богаче считался дом. Особым шиком были услуги, носящие разовый характер. Чем длиннее устанавливался срок договора с помощником, тем дешевле он энкерам обходился. Опт был выгоден, оттого в высших кругах к нему относились с лёгким пренебрежением. Исключение составляли помощники, нанимаемые строго для услуг, избегающими столь тесный контакт с нанимателями. Но все эти учителя танцев, хиропрактики и прочие окольные специализации на Мела нагоняли лишь зевоту и насмешку. Лис обожал шиацу, Мел обожал проституток.       В ту пору, когда у сердобольного Лиса ещё теплилась надежда привить Мелу интерес к более нравственному потреблению, он настоял, чтобы Мел выделил хотя бы один вечер и вкусил радости целомудренных услад в руках его очень дорогой массажистки, которую они с женой настойчиво искали несколько лет. Перепробовав всех возможных соискательниц ближайшего сектора, наконец-то нашлось долгожданное предложение: это была милая, скромная девушка, только что закончившая медицинский колледж и копившая деньги на очень затратный человеческий университет. Завершив курсы медицинского массажа, она подрабатывала где могла, но все заработанные деньги улетали на продукты и комнату. Тогда Марла решилась на дорогущий билет до нейтральной зоны, чтобы пройти кастинг и попробовать устроиться помощницей с договором на пару лет — этого бы ей с запасом хватило и на учёбу, и на комнату, и гардероб давно пора было обновлять.       Далеко не все семьи мира N были так свободны в нравах, как это считалось в человеческих мирах. Хоть это и был самый быстрый способ продлить себе жизнь, но нанимать помощников для известных услуг с каждым годом становилось накладнее, да и молодое поколение энкеров, нахватавшись от людей всех этих новомодных бредней про эмансипацию и классовое неравенство, всё чаще стало задумываться о пользе хранить эту пресловутую физическую верность. Конфликт поколений зрел уже не первую сотню лет. Взрослые энкеры крутили у виска: где это видно, чтобы здравомыслящий энкер церемонился с такими глупостями, как постель? Здоровая и совершенно обыденная потребность любого энкера — пища, сон, золото и секс. О чём здесь вообще рассуждать? Проституция — классическая, уважаемая социально-экономическая отрасль. После заключения Договора Разделённых Миров энкеры тысячелетиями покупали себе лечение и продление жизни именно этим, самым надёжным и действенным путём. И все были в плюсе. Особенно люди. Где ещё они могли так легко и быстро заработать столько золота? А теперь ещё слово паршивое выдумали — моногамия. Сотни лет делить брачное ложе с одним только мужем или женой? Старики хватались за сердце: хуже и представить ничего нельзя — какая возмутительная, вредная ересь! Насмотрелись всех этих любовных человечьих драм про одну любовь на всю жизнь и книжек проклятых начитались. Половая верность была для энкеров чем-то из разряда кошачьего корма вместо обеда. Зачем, если есть нормальная еда? Секрет крепкого, дружного брака — жизнерадостный и бодрый любовник для свежести тела и духа. А последние века тебя уже и стыдить начинали в обществе, если чей-то промискуитет становился откровенно гласным. Старые энкеры предавались сладкой ностальгии: а ведь когда-то, во времена удобных, струящихся чёрных туник, ты мог законно и чинно выходить под ручку со своей дорогой, любимой супругой, а под другую ручку удобно шагала не менее дорогая любовница. А теперь молодые семьи всё чаще стали заключать целые брачные договоры, где чётко прописывался допуск половой свободы каждого супруга. Мир N стал делиться на тех, кто тяготел к современному семейному устройству на пакостный человеческий лад, будь он неладен, где приватность постели была во главе, и на старое поколение, которое рьяно и нарочито продолжало следовать разумным и добрым традициям. Чего стоила только одна госпожа Делом, которой принадлежали железные дороги всего сектора N и контрольный пакет акций железных дорог всех человеческих секторов. Ей было больше восьмисот лет, и каждый новый век она встречала с новым, радостным энтузиазмом и новым молодым мужем. Она пережила каждого. В последние столетия она обзавелась эксцентричной, но уж очень обаятельной манерой, которая невероятно забавляла и веселила энкеров высшего света — выходить в общество с целой свитой холёных, юных любовников. Это был, безусловно, китч, но Сельвара Делом с состоянием, немногим уступающим состояния фамилий Фергарн и Морсейрон, могла себе это позволить. Энкеры, особенно те, что постарше, безудержно аплодировали ей, заливаясь восторженным смехом. Чего нельзя было сказать о трёх её красавицах дочерях, которые уже успели пропитаться модной этой чушью и страшно краснели за эпатажную, невоздержанную мать и за её дурные, пещерные нравы.       Мел родился в то время, когда в обиходе энкеров уже устоялись такие слова, как «верность» и «измена», а найм помощников, предоставлявших свои услуги через интимную сферу, больше предпочитали круги более консервативные и состоятельные. Мужчины охотнее подхватывали новые веяния — очень уж им импонировали эти ограничения для своих невест. Да и не требовалось женщинам энкерам такого тесного взаимодействия с помощником, как мужчинам, чтобы поддерживать свою долгую жизнь (что энкерки признавали с большой неохотой). Раньше, чтобы тотально узурпировать свою женщину, энкерам приходилось порой натурально истреблять конкурентов. Это, конечно, были редкие отголоски славного, давным-давно ушедшего прошлого, но и в современном мире иногда случались безжалостные, кровавые казни неурочных любовников. Но энкерки были бы не энкерками, если бы безропотно подчинялись и просто так обрекали себя на унылые перспективы коротать все ночи с одним только своим старым козлом. Если невеста была красива, родовита и с хорошим приданым, она могла запросить такой баснословный выкуп за эксклюзивность для будущего мужа, что иной раз дешевле и легче было возможных любовников просто убивать. Вот все и старались договориться мирно и на берегу. Получалось пока неважно и не у всех.       Выдержать с одним партнёром одно лишь десятилетие для многих пар становилось непреодолимым испытанием. Лана и Люсьен были как раз из этих молодых нигилистов, которые воодушевлённо приняли решение перенять новые, куда более этичные ценности (да и ревность у энкеров никто не отменял). Ранняя молодость их была столь бурной и яркой, что Лис с женой до сих пор пожинали плоды того, что посеяли с фатальной легкомысленностью. Поэтому они при первом же знакомстве поняли, что Марла — это их вариант. Во-первых, она была не особенно красива и во вкусы ни Лиса, ни Ланы не попадала, но как же злобно и ловко она шутила! Они спелись с лёту. Марла приезжала каждую субботу, в одну из которых Лис силком и приволок Мела в свой дом на сеанс с горячими камнями, зелёным чаем и поющими чашами.       Мела натёрли эфирными маслами, как рождественского гуся, завернули в льняное полотенце и уложили на татами в традиционном чайном домике у купален с артезианской водой, возведённого у одного из поместий Лиса специально для духовных и телесных практик, которыми они с Ланой недавно, но с большой страстью прониклись. Лис в гэта и расписном кимоно важно расхаживал вдоль распластанного Мела, размахивал благовониями и зачитывал на память сутры, призванные очистить мысли, душу и подлую плоть от мук губительных жажд, пока Лана, сидя в позе лотоса, лупила что есть мочи по чашам. Она заранее предчувствовала, что затея эта выйдет им боком. Купальни были растоплены. Мела подняли с пола и втиснули в гостевые деревянные тапки, в которых он потешно поковылял на сеанс «мудрости камня» с Марлой.       Что произошло в купальнях за эти два часа омовений и очищения Мелеагровых чакр, Марла не признавалась, но в тот же вечер, после того как разморённый, умасленный, с хитринкой в глазах Мел укатил восвояси, она попросила расчёт и чуть ли не на коленях умоляла, чтобы Лана и Лис помогли ей пристроиться помощницей к молодому господину. «Его нужно было связать и окурить промышленным кадилом!», — сокрушалась на мужа Лана; она до сих пор поражалась, до чего Лис порой бывал наивен и простодушен. «Это уже фетишизм, моя дорогая. Глядишь, ему бы ещё и понравилось…», — потирая затылок, удручённо похмыкивал Лис.       Как бы Лана и Лис ни пытались её вразумить, объяснить, что Мел не берёт помощниц более чем на восемь часов, что в конечном счёте это глупо и невыгодно, Марла бредила одним молодым господином, и с ней пришлось попрощаться. На следующий день Лис собственнолично явился к Мелу на линкор и сурово его отчитал за негигиеничное осквернение уединённой супружеской купальни и утрату лучшей массажистки сектора N. Мел виновато согласился и принёс извинения за «маленькую проделку», пообещав Лису сегодня же организовать клининг чайного домика. Похихикал, выслушивая красочный пересказ уже повеселевшего Лиса о «затмивших разум страстях», взыгравших у очередной помощницы, но почувствовал, что всё-таки он несёт ответственность за то, что девушка лишилась своего честного и весьма умело заработанного золота и не попадёт в своё дорогое училище или куда она там собиралась. Мел сам распорядился, чтобы ей оплатили учёбу и отправили какие-нибудь утешительные безделушки в качестве маленькой компенсации за доставленные неудобства. Мел никогда не оставался в долгу и ещё ни разу не обидел ни одной помощницы. Приводить подвернувшихся женщин от себя в восторг было для него как минимум делом чести, а то, что после этого произведённого восторга иная могла и руки на себя наложить — это был лишь маленький побочный эффект, который уже слабо его заботил.

***

      И всё-таки не зря он попотел над трусами: грубая свежесть их дополняла его общую торжественную чистоту, его непревзойдённую лёгкость. Пери и Лизочка вышли на буфет по запаху. В тесной деревянной столовой стояла сутолока и гомон. Лязг посуды, густой запах сдобной выпечки и варёной капусты снова напомнили Мелу о недоступных хранилищах, но так здорово он себя чувствовал, что физический комфорт пока ещё вышибал всякие душевные и умственные его поползновения. Девочки повели его на лавку за первым освободившимся обеденным столом, и он податливо сел, куда велено. Доверчивые его, голодные глазищи поднялись на озабоченных девочек, негласно взявших обязанность выкормить бывшего генерала. Мел кивал на все предложения Лизочки, которая постоянно сверялась с Пери на предмет животных вкраплений. Мел был так послушен, так ласково-кроток, так замечательно блестели его бог знает каким образом безупречно уложенные волосы, что Лизочка мечтала кормить его с рук.       Оставив Мела охранять стол, усыпанный хлебными крошками, девочки побежали в очередь на раздачу. В дальнем углу под часами с кукушкой, прямо напротив Мела, сидел любопытный господин, которого он приметил сразу, как вошёл. Господин этот был примечателен тем, что тоже не сочетался ни с часами с кукушкой, ни с бедным деревенским убранством мотеля и одет был слишком щеголевато и по-городскому для подобной дыры. Из нагрудного кармана его клубного, двубортного пиджака цвета морской пены торчал шелковый платок с бронзовыми огурцами на манер тех изящных, нарядных мужских побрякушек, которые обожал Лис и которые на дух не переносил на себе Мел. На крепком, но вполне благородном запястье незнакомца блестели тяжёлые, дорогие золотые часы с бриллиантовым безелем. Часы Мел тоже терпеть не мог. У него был отдельный гардероб, куда он сваливал все регулярно и во множестве надаренные ему цацки. Почему-то его подружки были уверены, что все мужчины должны обожать часы, и хоть бы одна, хоть бы раз у него спросила!       Господин всё это время поглядывал на Мела, надеясь схлестнуться взглядами, что Мел считал мгновенно и старался пресечь визуальный контакт на корню. Оставшись без дела, Мел вертел головой, заглядывал в скучное окно, недоумевал от кукушки (это ему девочки потом растолковали, поначалу он принял её за чучело голубя), ещё взгляд в окно, расчистил от крошек клочок стола вокруг себя, высматривал девочек — и вот настойчивые глаза незнакомца всё-таки до него добрались.       Мужчина медленно и учтиво поприветствовал его кивком подбородка, что Мел демонстративно и холодно проигнорировал, не имея привычки любезничать с посторонними мужиками; причём глаза Мел намеренно теперь не уводил, а смотрел прямо на него. Это был среднего человеческого возраста мужчина; на вид он был старше Мела лет на десять. Лицо его было бы благообразно и сухо, если бы всё не обгаживала слишком толстая верхняя губа и ноздри размером с пушечное жерло. Рядом с ним сидела и увлечённо выковыривала попкорн из пёстрого картонного стаканчика какая-то мыльная, пожёванного вида девица, приблизительная ровесница его собственных сироток. Незнакомец будто ещё раз ему кивнул. Мелу захотелось снести ему колено из дробовика, но тут девочки очень удачно возвратились с тяжёлыми подносами. — Кушай, Мелечка, кушай варенички. С картошечкой, с грибочками. Сметанку, сметанку не забудь, — подкладывала Мелу ненавистную сметану Лизочка и заботливо ворковала, чуть ли не всей головой погрузившись в его рот. — Сметана коровья! — грозно спохватилась Пери. — Что же ты раньше не предупредила! — воскликнула Лизочка и бросилась вызволять от сметаны обесчещенные вареники. — Нет-нет, я совершенно обожаю сметану, — во спасение лгал конфетно-вежливый Мел, пытаясь остановить переполох, убрать Лизочку из своей тарелки и уже наконец-то хорошенечко пожрать.       Девочки ещё дважды приносили подносы. Он слопал двадцать четыре солёных вареника и семь с вишнями и ел бы и ел, если бы его не начало натурально подташнивать. Он ещё никогда так безобразно не набивал брюхо. Девочки тоже, надо признать, не стеснялись и тихо икали. В то утро был найден их первый общий знаменатель — все трое тайно обожали чревоугодничать. Молчаливые их, понимающие взгляды друг на друга выразили всё без слов. Настало время выселения. — Вот ведь! Со вчерашнего дня пытаюсь вам наскрести! У вас не будет бумажных? Я не смогу найти всю сдачу, только если вы заедете на неделе, я закажу инкассацию, — хлопотливо рыскала за стойкой администраторша и шуршала какими-то деньгами. Мел поглядел на девочек и неуверенно пожал плечами. — Ты дал золотой четвертачок, Мелечка, — тихо объяснила Лизочка. — В чеке было двадцать пять за сутки. Я дал двадцать пять. — Так не золотом же. Всяко не во дворце почивали, — нахмурилась Пери. — А чем? — он иногда не до конца понимал, что Пери имеет в виду. Она употребляла лексику из тех диалектов, которые Мел едва разбирал. — Деньгами. Обычными деньгами. — Этого не может быть. — Что ты, Мелечка, тут всё по-простому. Ты привыкнешь к ценничкам, привыкнешь. Ты иди пока к машинке, а мы с Пери дождёмся. Иди, Мелечка, иди, там солнышко поднялось уже хорошо, погреешься, мы тут справимся и мигом к тебе, — видя, что произошёл конфуз, Лизочка решила не привлекать внимание въедливой администраторши, которая хоть и делала вид, что вся она прикована к подсчёту сдачи, но уши держала востро. Не каждый день гости её ночлежки имели при себе золотые монеты.       Мел не стал настаивать. Он хотел поскорее отсюда убраться. Он хотел подышать свежим воздухом, хотя бы минуту побыть в одиночестве. Хоть девочки и старались изо всех сил, чтобы не приносить ему неудобств, он не привык находиться с кем-либо так долго и так безвыходно тесно. Он всю жизнь жил один. Его дома наполнялись гостями по его собственному расписанию. По расписанию же они и исчезали. Если же ты была женщиной, которая попадала в радиус его вкусов, то Мела сходу можно было тискать, виснуть на нём, мять и жамкать, но выдерживать длительное соприкосновение с посторонними он не мог. Одна из черт его обаяния заключалась в том, что он был очень податлив и нарочно беспомощен перед красивыми женщинами. Любая хорошенькая, ухватистая особа могла войти к нему в дом молча, с ноги. Он и не знал, что есть опция такая — воспротивиться красавице, сказать «нет». Сбежать, исчезнуть, раствориться — это с удовольствием, это обязательная программа, но никогда не отказать, не быть грубым, даже спорить Мел с женщинами не умел и не любил. Потому ещё все любовницы обожали его — он был безотказно ласков и сговорчив. Правда, дальше пары свиданий дело обычно не заходило, какой бы властной и настойчивой ни была подружка. Две женщины в постели — процедура для него обыденная, безынтересная, с годами приевшаяся до тошноты. Две девочки сутками под носом — дело неведомое, с привкусом отчаяния. Как теперь находиться с ними так долго в замкнутом пространстве, он понятия не имел.       Он вышел на парковку. От трассы тянуло выхлопами с примесью хвойного леса. Он не знал, как ему жить дальше. Он впервые был предоставлен только самому себе. Ощущение — будто забыл ключи от всех домов на земле. Ни распорядка, ни линкора, ни звания, ни планов, ни будущего. В небе пустота. В голове пустота. В животе пудовая тяжесть: «Как же я обожрался…». Огляделся, надеясь найти место посидеть и попереваривать. Без удовольствия наткнулся на свою машину, напоминавшую локомотив. Сулившее вождение отозвалось грибной отрыжкой. Прямо у въезда нашлась беседка без крыши, на бетонном квадрате вместо газона, туда он и поспешил.       Мел так отвык жить без допинга, без ежедневного блюра подлинной жизни, что сейчас, сидя под сапфировым небом, казался себе прочищенным, как предметное стекло. У него от ясности чуть в ушах не звенело. Он рассматривал кроны деревьев через дорогу, прислушивался к каждому звуку, запаху, разглядывал свои ладони — всё виделось ему будто увеличенным, отчётливым, как при макросъёмке. Он глубоко и приятно вдохнул, но вместе с воздухом пролезла первая мысль. Сонные черви терзаний будто тоже встрепенулись от обилия кислорода, заёрзали. «Сбежал. Золото. Убьют. Не убьют. Неизбежные прятки… Нет. Не сейчас. Потом. Потом. Какой в этом сейчас смысл… Я хочу подышать. Я хочу просто наконец-то подышать… И трусы. Главное сейчас — купить трусы». И как назло зазвенел колокольчик гостиничной двери, но это были не девочки — это было гораздо ужаснее девочек: скорым, растянутым шагом к нему приближался незнакомец из столовой. Он тут же снова кивнул Мелу, у которого от отвращения зашевелились собственные, изящные ноздри. — Как вы находите бодрость деревенского утра? Непревзойдённо, неправда ли? Ойш, Саванн Ойш, — протянул гантированную ладонь осклабившийся Ойш, на которую Мел лишь взглянул с выразительной брезгливостью и сложил на груди руки. — А мы вас с дочкой ещё вчера здесь приметили. Вы не против? Благодарю, — не дожидаясь ответа, Ойш смело устроил свою наглую, скудную жопу на лавке напротив Мела и принялся въедливо и бестактно того разглядывать. — Флора вчера сказала, что вы «ого». Мне кажется, более высшей похвалы от une jeune fille не сыскать, — хохотнул Ойш. — На самом деле она Лора, но она просит называть её Флорой. Как фею из мультика. Она постоянно смотрела его. Постоянно. Я выучил все имена. У них были и парни, — увесисто вскинул брови Ойш, — их я тоже выучил. Вы наверняка его видели, у вас же у самого две феи. Дочки? — А что, похожи на дочек? — не отводя глаз с поразительно настырного Ойша, нёсшего какую-то ахинею, Мел окатил того презрительным, не менее самоуверенным голосом. — Нисколько.       Ойш замолчал. Видимо, это молчание должно было заставить Мела замяться, вынудить продолжить диалог, но на фоне его рутинной коммуникации с острозубыми, закалёнными столетиями жесточайшей конкуренции гиенами королевской армии этого самонадеянного недоумка можно было смахнуть щелчком ногтя, как отгрызанный заусенец. Он сверлил Ойша насквозь, и тот сломался довольно быстро и снова заговорил: — Путешествуете? Мы тоже это дело практикуем.       Мел продолжал с вызовом и вопросом молча таращиться на Ойша. Какого чёрта он вообще до него докопался? Мелу показалось, что тот ему как будто вдруг подмигнул, что окончательно его выбесило. Этот мужик вызывал у Мела смесь раздражённого недоумения и желания втащить ему с колена в живот. Что-то в нём было ещё более отталкивающее, чем эта необъяснимая, настырная попытка знакомства. Какая-то тухлая слащавость, приторность поз, ужимок. Сейчас Ойш сложил ногу на ногу, сцепил на коленке пальцы и поднимал и опускал носок дорогого красивого ботинка на высоком каблуке, и это Мелу тоже ужасно не нравилось. — В парочке миль на юг есть очень приятная une vieille auberge, хотим с Флорой заехать на ужин, присоединитесь? Пусть девочки познакомятся. Погуляют. У них столько общего. Можно свозить их на озеро. Вы уже были на озере? Вода, говорят, как парное молоко. Пусть искупаются. А потом вернёмся в отель. У нас удобный номер. Выпьем по бокальчику, девочки могут искупаться в нашей ванне, смоют с себя речной песок и будут играть. А мы с вами присмотрим за ними, посмотрим, как они играют. — По-моему, des jeunes filles уже не в том возрасте, чтобы играть, — наконец-то ответил Мел. Он не мог взять в толк, ему мерещилось или Ойш действительно говорил с неким подтекстом? — Мы можем придумать для них интересные игры, — оживлённо продолжил Ойш, обрадовавшись тому, что Мел снова вступил в диалог. — Чего? — Я могу придумать для ваших, а вы — для Флоры. Она с вас вчера глаз не спускала, — снова подхохотнул Ойш. — Она точно будет в восторге, если я вас уговорю. Вы ещё молоды — это большая удача. Конечно, однообразие приедается. Особенно юным красавицам. Что у них в голове — ветер да пыльца. Феи. Феи, — махнул пальцами Ойш, стараясь, видимо, изобразить порхание.       «Нет. Не показалось. Теперь ясно… Этот мудак увидел меня в компании двух малолетних щёлок и, очевидно, принял за собрата по тайным пристрастиям. Если бы это не было так смехотворно, я бы необычайно возмутился: неужели меня правда можно принять за любителя полакомиться сырым тестом? Это как жрать холодный, непроваренный суп. Какое-то мазохистское извращение… Откуда они все вылезают? Почему я снова и снова попадаю на эти грабли? Почему именно я? Всё началось с Баллерофа… Потом притон для старых, слюнявых дегенератов с сиротками, теперь этот. На меня что, порчу какую-то навели? Они липнут ко мне, как пчёлы…» — злобно скалился Мел, но тут снова зазвенел колокольчик. — Папочка, тебя просят подойти заплатить, — ещё толком не успев выйти на улицу, кривой скороговоркой выпалила ворвавшаяся в сцену Флора, неумело отыгрывая очевидно заранее подготовленную реплику. Мел, не скрывая насмешки, поглядел на Ойша, на Флору, снова на Ойша и вальяжно откинулся на спинку лавки, удобно устраивая руки в подмышках. «Ну, и что дальше? Каков план?». — Бегу, бегу. Прошу меня извинить, я вас оставлю. Вот и познакомитесь, да? Кажется, так даже и лучше! И прекрасно. Флора — прелестная девочка. Флора, что ты стоишь? Подойди же. Бегу, бегу, — крутился взволнованный Ойш, всё это время пятясь назад и в итоге больно уткнувшись задом в дверную ручку.       Старательно закрыв за собой дверь, Ойш исчез. Мел не двигался со своего места. Это была та мыльная девчонка с попкорном, которую Мел уже видел утром в столовой. Она заглянула в матовое стекло гостиничной двери, пытаясь там что-то разглядеть или же просто делая вид. Это было похоже на бред, но Мелу стало даже весело: это хорошо отвлекало его от необходимости обдумывать всё то множество гнетущих вопросов, которые он всё откладывал и отмахивался, от необходимости что-то решать, действовать. Флора оторвалась от стекла. Резким, размашистым движением она повернулась к Мелу и сцепила пальцы за спиной. Судя по всему, предполагалось, что оставшись наедине с маленькой прелестницей, Мел должен проявить плотоядную инициативу, но Мел был возмутительно инертен. Флора переминалась с ноги на ногу, крутила себе пальцы и волосы, капризно и деланно привлекая его внимание, но видя, что Мел и не думает с ней заговаривать, всё-таки сама пошла к его лавке.       Тяжело и безмолвно плюхнувшись туда же, где только что просиживал жопу её папаша, она тут же вытащила из кармана коротенькой складчатой юбчонки оранжевый леденец на палке — главный инструмент операции. Мел не удержался и прыснул смешком. Он поверить не мог, что его будут обрабатывать до того клишированными, бульварными приёмами. «Да не может этого быть. Только, умоляю, не вздумай его лизать…». И самое нелепое оказалось даже не то, что Флора и правда набросилась жадным маленьким ртом на блестящий, не менее двух с половиной дюймов в диаметре шар (очевидно, избранный Ойшем с особенным, коварным сладострастием), а то, что она поглощала его с таким задорным, юношеским аппетитом и чавканьем, что совершенно забыла о том, что это пикантное угощение предназначалось в первую очередь Мелу, а не её вместительному желудку.       Пока план Ойша под энергичное, прожорливое хлюпанье терпел крушение, Мел принялся со скучающим интересом изучать, что же «папочка» пытался под него подложить. Девчонка, похоже, всё-таки вспомнила инструктаж, когда заметила, что Мел на нее глядит и очень неграциозно перекинула ногу на ногу, побольше оголяя бледное, рыхлое бедро в багровых комариных укусах. «О, крошка, ты здесь ничего не добудешь. Это не просто мимо, это оскорбительно мимо».       На Флоре были белые гольфы с детскими, кружевными оборками, но вглядевшись в нее получше, Мел понял, что это была вовсе не нимфетка, а вполне себе упитанная молодая особа. Детское ее, одутловатое лицо и мелкий рост поначалу и могли ввести в заблуждение, но жирные, уже вялые коленки, ежик плохо побритых, черных волосков на громоздких икрах выявляли в ней продукт вовсе не первой свежести. Втиснув эту тупоумную обезьяну в утрированно детские тряпки, Ойш рассчитывал, что охваченный огнем вожделения Мел не разглядит подвоха и жадно проглотит его наживку, но план был провален всеобще.       Мел искренне полагал, что предпочесть роскошной потаскушке на метровых шпильках невнятную, плохо развитую девочку мог лишь организм с тяжёлой умственной отсталостью и крохотными, едва рабочими гениталиями, могущими окунуться разве что в подобные неаппетитные, мелкие заводи. Он с детства не понимал, почему какие-то мужики тащились от скромниц в длинных носочках. Все эти разделы порнографии со школьницами, девочками, девственницами его не привлекали даже в исследовательских целях раннего пубертата, а уж после того, как ему в руки попала настоящая, полностью сформированная, теплая женщина, он все эти фетиши с невинностью отнес к унылым извращенствам латентных педерастов. Ничего соблазнительного в том, чтобы быть первым он никогда не находил. «Возня с кроткой, пугливой мелкой пигалицей? Какое здесь вообще может быть удовольствие? Нет ничего хуже, чем стеснительная, неумелая баба в постели. Желательно, чтобы девка была основательно проёбана, чтобы она могла сравнить, оценить по достоинству. Пусть всех этих des fleurs à peine écloses растягивают чахлые полуимпотенты вроде Ойша, которые и могут впечатлить своими игрушечными, слабосильными причиндалами разве что маленьких, недоразвитых des écolières. Они их подготовят, обучат хотя бы азбуке, наскучат им и заставят взвыть без нормального мужика. Потом киса начнет взрослеть. Приобретет очертания, лоск, хватку, она начнет искать что-нибудь поинтереснее. Наберётся опыта. Попробует разное. Разочаруется. Пресытится. А потом появлюсь я. И все, до чего и в собственном сказочном сне не сможет дотянуться Ойш, вся эта отборная, сортовая прелесть достанется мне. И вот тогда эта игра уже будет стоить свеч. Вот тогда уже мне станет интересно».       Он прикинул, как бы выглядела «дочка» хотя бы годика через три, но азарта это не пробудило. Флора была до того пресной, до того бесполезно-вялой и заурядной, что едва ли бы дотянула и до четверочки по его десятибалльной шкале. Всё, что было ниже восьмёрки попадало в цепкие лапы Мела лишь по редкой неосмотрительности его личного секретаря-камердинера. Пери и Лизочка уже тянули минимум на семёрку, а глядишь, может, и до девяточки бы доросли. «Если, конечно, пропорционально разовьются и не раскабанеют…». — Это ведь не твой отец? — вдруг обратился к ней Мел. Он был почти уверен, что это обычная малолетняя шлюха, которую несложно раздобыть, если знать места. Представлять себе, что ее подкладывает под других мужиков собственный родитель, а потом сношает и сам Мел всё-таки не хотел. Всё-таки на свете оставались явления, которые ещё могли его по-настоящему отвращать. Но эта дура вовсе не выглядела несчастной жертвой холеного растлителя, она всё это время была занята своей конфетой и только сейчас подняла хитренькие глаза на Мела и медленно ими захлопала, противно ему улыбаясь: — Ну, так… — Тебе хотя бы шестнадцать-то есть? — Ну, так…       Мел едва сдерживался от презрительной гримасы. В отличие от собственных его благообразных и скромных сироток она не вызывала у него ни капли сочувствия. Эта невежественная, плохо помытая девка становилась ему всё более отвратительна: примитивная, равнодушная, некрасивая. И ноги. Короткие, толстые ноги. Если желание погеройствовать и вспыхнуло у него нечаянно в первое мгновение встречи, то оно разбилось вдребезги о ее ленивую, безмозглую рожу и пухлые ляжки. «Ну, уж нет. Хватит с меня бессеребрянничества. Я уже нагеройствовался. Третья девчонка на моем попечении — это уж совсем, знаете ли… К тому же геройствуют обычно на голодный желудок. Какие подвиги, когда ты так обожрался…».       Опять зазвенел колокольчик, но теперь Мел был и вовсе обрадован, увидев чистеньких, аккуратных Пери и Лизочку, выбегавших скорее на улицу. Обнаружив рядом с Мелом «дочку», девочки притормозили и несколько секунд удивлённо разглядывали новенькую. Ручки Лизочки уже тревожно начали поджиматься к груди, но Мел сразу поднялся им навстречу: — Пойдемте к машине. У нас не так много времени, если мы хотим добраться до темноты.       Пери и Лизочка одновременно кивнули. Мел видел на их лицах немой вопрос, но молча зашагал на парковку. Ему было тошно не только от переизбытка вареников, но ещё и от этого мерзостного недоразумения с Ойшем. Его тяготила уже одна мысль о том, что сейчас этот разодетый паршивец подоспеет и начнёт слюнявить мелкими, сальными глазенками его робких малышек. «Я в той же точке. Тот же момент, тот же выбор. Баллероф, будь ты проклят. Опять. Не выходит из головы…». Предусмотрительно открыв девочкам обе двери, он посадил их в машину, а сам вдруг пошел обратно к внимательно следившей за ними Флоре. — Ты знаешь его настоящее имя? — холодно смотрел на нее сверху вниз Мел. — Ну, так… Видела водительские права, пока рылась в его бумажнике… — улыбалась ему она улыбкой пронырливой шлюхи. Он знал сорта этих улыбок лучше, чем таблицу степеней двойки. — Сколько? — Прокатишь на тачке? — Тебя ещё недостаточно откатали? — Ты ещё не катал. — Не раньше, чем ты сдашь выпускные экзамены. Сколько? Контраст ее круглого, детского лица с наглым тоном заправской проститутки ему удивительно претил. Это шло в кардинальный разрез с его добросовестными представлениями о продажной любви. Ему хотелось написать жалобу в общество защиты прав потребителей за оскорбление чувств. Флора вытянула короткий указательный палец и приложила к губам, одновременно демонстрируя ему стоимость информации и сомнительные возможности ее шустрого рта. На этот раз Мел не смог удержать мимику и неодобрительно покачал головой, вытаскивая из кармана золотой. — Сава Мойжек, — схватив на лету брошенную ей монету, Флора торопливо окликнула Мела, видя, что тот уже повернул к машине, — Хочешь бесплатно? — Ты бы лучше так резво об учебниках и тетрадках фантазировала, — ответил ей Мел, так и не обернувшись.       «Ладно, Мойжек, поживи. Оставлять за собой следы было бы сейчас совсем неразумно… Ладно. Время есть…».       Мел сел за руль. Его снова грызли навязчивые, гнетущие чувства. Ещё одно незаконченное дело, ещё один меч над головой. Ему очень хотелось выпотрошить Ойша голыми руками, отомстить ему, всем отомстить, но дорога им предстояла действительно долгая — нужно было ехать.       «Конечно, мои дочки куда более пленительны, Мойжек. Захотел полакомиться моими конфетками? Va te faire voir, Мойжек. Ещё выкусишь…» — злобно пародируя вполне себе недурное произношение Ойша на языке западного сектора, Мел гордо окинул глядевших на него в ожидании девочек и мысленно утёр нос любителю проникновенной отцовской любви. Получив хоть какую-то сатисфакцию, Мел было снова потянулся к ключу зажигания, но вовремя вспомнил про кнопку. — Кто же она, Мелечка? — провожая взглядом почти исчезнувшую в удалении фигурку Флоры, спросила Лизочка. — Не знаю и не хочу знать. Пери, как убрать с экрана эту херню про давление в шинах? — Проверить шины?       В зеркале заднего вида крупно и красноречиво сморщился один молодой мужской нос.

***

      Мимо проносились яркие сосны и пихты. Молоденький лес у северных границ восточного сектора высадили меньше ста лет назад, сразу же после Тысячедневной войны. Тогда король разрешил второй королевской армии применить новые ракеты Star-F Nerra -Neth’Mor. «Смерть смерти» — так перевели название редкие выжившие, попавшие под кислотный ультрамарин их огня.       Восточный сектор славился своими могучими, древними лесами, но они начинались глубже, на юго-востоке, а там уже и горы, непроходимые, величественные ущелья, перевал Khar’Valen, куда и вела Мела основная цель. Мел знал его отлично. Все горные перевалы больших нейтральных зон были под особым контролем шестой армии. Кар Вален, так называемый людьми Каменный предел, был одним из немногих узких и быстрых перевалов, через который проходила железная дорога, соединявшая восточный сектор с западным у южных их границ. Но даже если бы они могли ехать круглые сутки без остановок, то весь путь от мотеля до перевала занял бы больше месяца, а с остановками на отдых и ночлег — все три. Мел предполагал, что пока о его исчезновении знает лишь очень узкий круг энкеров. Его будут искать так, как свиньи не ищут трюфели. Король точно сделает всё возможное, чтобы хоть за шкирку его приволочь обратно. Он в этом не сомневался. Его вдруг разобрал смех. Никак нельзя было удержаться. — Что ты, Мелечка? — мельтешащий ландшафт Лизочке давно наскучил, и она с удовольствием обратилась к Мелу, найдя замечательный предлог, чтобы впиться в него глазами со всем жадным своим нетерпением и любопытством. — Что ты, и сам не знаешь, чему смеёшься? Как давно я так не смеялась… Посмейся, Мелечка, посмейся, тебе так идёт твоя улыбка, — нежнейшим голоском обласкивала его Лизочка.       Пери прекрасно видела, как Лизочка следила за Мелом, как порхали её махровые ресницы, как часто та дышала через бессовестный свой, алчный рот. Пери мечтала стукнуть её бутылкой из своего подстаканника. И это была лишь малая часть тех козней, которые Лизочка заслужила. Пери не могла и не собиралась мириться с тем, что этот отвратительный энкер, неведомо откуда возникший, в одночасье завладел Лизочкой в той степени, что та потеряла всякий стыд и рассудок и теперь рассматривала его, как балованный, голодный пудель вонзается глазёнками своими бесчестными в ароматную связку жирных, сочных сарделек. Мгновениями Пери и сама вдруг забывалась. Мгновениями он вовсе не казался Пери подозрительным и гадким. Но она тут же брала себя в руки и, как положено, ощетинивалась, не давая Мелу ни шанса.       Мужчины были врагами. Да, иногда в интернат жаловали и богатые старые энкерки, но львиная доля их клиентов были мужчинами. И Пери отчаянно ненавидела мужчин. Абсолютно всех мужчин. Но мужчины-энкеры занимали у неё отдельную, особенную нишу. Пери знала наверняка, что это были самые злые и безобразные существа, каких не видывали все человеческие миры, и даже некросы были не столь противны и ненавистны Пери, как энкеры. Правда, не считая Люсьена, Мел был первым энкером, которого Пери наблюдала так близко и так подробно. И поначалу то ошеломление, которое у неё вызвал его облик, его голос, его движения, доводило её чуть ли не до истерики. В представлении Пери энкер был обязан иметь самую ужасающую, омерзительную и злобную наружность, которая бы полностью вторила его коварному внутреннему устройству и помыслам. Но Мел оказался хуже. То, кем в реальности предстал перед ними подлинный генерал армии энкеров — нет, это было до того возмутительно, до того непростительно и нечестно, что сейчас, видя кусочек его физиономии, у Пери снова защекотало в носу от отчаяния и бешенства. А тут ещё Лизочка. И взгляд обеих одновременно оказался на его поганых серёжках — так хитроумно они подходили к его волосёнкам намытым. «Он их синькой подкрашивает, гадина. Вот чтоб я облезла — крашеный. Чтобы блестело побогаче и поподлее!». Пери схватила бутылку с водой и, часто сопя, выхлестала до дна, чтобы хоть немного успокоиться и не наброситься на обоих.       Мел был занят дорогой и своими мыслями, поэтому Лизочке было несподручно находить предлоги для разговора. Это дало Пери время, чтобы остыть. Она вспоминала Люсьена, вспоминала его искреннюю доброжелательность, корзинку с яблоками, которую он сам им и притащил, да и гадина пока вёл себя сносно… Кормил их, возил на своей шикарной машине… Пери в очередной раз незаметно погладила замечательную кожаную обивку на дверце. Она и мечтать не могла, что когда-нибудь сможет хотя бы просто постоять рядом с такой обалденной тачкой. Удовольствие от осязания, ощущения себя в этом автомобиле притупили её бдительность и праведный гнев. — Мелечка, а сколько же тебе лет? Это же прилично у энкеров спрашивать? Нам с Пери любопытно ужасно, но я всё не решалась спросить… У людей это вопрос больше деликатный, особенно что касается женщин, но я рассудила, что, раз уж ты энкер, и тем более мужчина, то, значит, я вряд ли тебя оскорблю. — Мы обычно гордимся своим возрастом. Чем старше, тем лучше и почётнее, — улыбнулся он. — Мне тридцать восемь лет. Тридцать семь. Тридцать восемь… Да, тридцать восемь. — Как тридцать восемь?! — неожиданно громыхнуло с заднего сиденья. Повисла напряжённая тишина. Лизочка тихонечко поглядывала на него, как будто ожидая, что сейчас он продолжит, добавит что-то ещё. — То есть просто тридцать восемь? Это три раза по десять и восьмёрочка? Без сотенки спереди? — с тлеющей, робкой надеждой переспросила Лизочка. Мел кивнул. Он видел по зеркалам, что лица девочек выражали какую-то неспокойную эмоцию. — Только тридцать восемь… Это же совсем немного… Как жаль… — тихо и разочарованно вздохнула Лизочка. Он, кажется, начал догадываться: — А сколько же вы полагали мне лет? — Хотя бы сто… — робко, но честно ответила она. — Ему тридцать восемь! И он только сейчас признался! Как это подло! — не выдержала Пери и насупилась, сложив ручки на груди, отчего-то охлестнув недоумевающего Мела карей яростью пристальных глаз. — Подло? — развеселился он. — Тридцать восемь — это подло! Ты должен был сразу сказать, что, хоть ты и энкер, но ты ещё пока обычный, как и все! Ты врал! А мы верили тебе! — Я же совершенно молчал… — Не молчал, а умалчивал! Подло умалчивал! — Вот оно что. Я уж поначалу решил, что вы расстроились, что я уже для вас старый, неинтересный. — Какой же старый, Мелечка. Ты даже для людей совсем обычный. Молодой ещё… Старый как раз интересный… А молодой что… Молодыми все были… Ну ничего, Мелечка, ты ещё состаришься… — подбадривающе кивнула полностью потерявшая надежду Лизочка и кисло отвернулась в окошко, Мела окончательно рассмешив. — Я приношу свои глубочайшие извинения, что разочаровал вас своей вскрывшейся нестаростью. Считаю, что нужно остановиться у ближайшей заправки и закусить горечь обнажившейся правды самыми большими мармеладными червяками, какие мы сможем отыскать. Тем более мы почти подъехали к пустоши. Несколько часов без какой-либо цивилизации, даже подобной… — Ах, Мелечка, как ты чудно придумал, как чудно! — захлопала ладошками просиявшая вмиг Лизочка. — А вот господин Люсьен сразу во всём признался! — Уверяю тебя, далеко не во всём, — весело ответил Мел. — Вот же чудно, правда, Пери? Мелечке тридцать восемь, а господину Люсьенчику почти все четыреста лет, а они как погодки… Господин Люсьенчик — твой друг, да, Мелечка? Он так и предчувствовал, что эти девочки рано или поздно принудят его откровенничать. Он был уверен, что из него начнут потихоньку выуживать всякие личные задушевные подробности. Отвертеться будет становиться всё сложнее и сложнее, лучше уж сразу отвечать — может, отстанут. Он тихо, покладисто выдохнул: — Лис — мой дядя. Двоюродный. То есть кузен моей матери. Получается, двоюродный дядя? Я же правильно называю на вашем языке? Девочки примолкли и кивнули, переглянувшись. — А почему же тогда он всё время обращается к тебе на «вы»? Это что, порядки такие у энкеров? — Пери захлестнула очередная волна тревожных подозрений. — Да нет. Просто Люсьен… он держит дистанцию, — уклончиво ответил Мел. — Что ещё за дистанцию? — Хочет держать между нами расстояние. Указывает мне на моё место. Я не оправдал и его ожиданий, — усмехнулся он. — С недавних пор. Хотя вообще-то с довольно давних… Я провёл с ним почти всё детство. Когда Виктория погибла, они с Ланой стали часто забирать меня к себе. — А кто же такая Виктория? — Пери продолжала настойчиво выглядывать у него из-за сиденья. — Моя мать. Она давно умерла. Девочки сочувственно сконфузились. — Как это печально, Мелечка. Мы ведь не знали… — Совсем нет. По правде сказать, я мало знал её. — А я маму и не помню почти, только по фотографиям. А ты помнишь маму, Мелечка? Сколько тебе было лет, когда она умерла? — Восемь. Её портретами увешаны все стены — сложно забыть, — обернулся он к Лизочке, снова заулыбавшись. — Ни мамы, ни бабушки… Никогда бы не подумала, что и у энкеров так бывает. Обычно говорят, что вы и старитесь все чуть ли не все в один день, там и не отличить, где бабушка, где внучка, а тут вон оно как… — неуклюже проговорила Пери, пытаясь хоть как-то выразить ему своё понимание. — Расскажи нам про свою маму, Мелечка. Какая она была? — Какая она была… — Мел задумался на мгновение. — Как давно я об этом не вспоминал, оказывается… Она была красивая. Смелая. Немного безрассудная, и все как раз и любили её за это. Но я действительно мало ее знал, мы не были особенно близки. — А у тебя есть её фотография? Как бы хотелось на неё посмотреть! Правда, Пери? Я никогда не видела женщин-энкеров. Только твою бабушку. Неужели они все такие красавицы? — Серена была действительно очень красива. Я бы даже сказал — беспрецедентно. По крайней мере, так у нас говорят. Особенно те, кто знал её лично. А в целом… женщины все красивы, — и так очаровательно Мел окинул девочек сиянием своей улыбки, что и предположить было бы нельзя в этом благородном лице и тень маленького лукавства. — Напиши Лису. У него точно есть фотографии Виктории. Он скинет. — А как же она умерла? — продолжила Пери. — Погибла в бою. — В бою? Я думала, есть только одна генеральша южного сектора… Женщины в вашем мире тоже делают это? — Идут в армию? Конечно. Это совсем не редкость. Просто у них больше выбора. Они могут не идти вовсе, если не хотят. — А почему? Почему у них больше выбора? — В нашем мире женщины имеют больше привилегий. Женщины более ценны, чем мужчины. — Это не очень-то справедливо звучит, — удивлённо хмыкнула Пери. — Но это фактически так. Мы не считаем, что это несправедливо, это данность. — Почему же они ценнее? — Они сильнее. Не физически, конечно. Физически они такие же, как человеческие женщины, но они сильнее как энкеры. Женщина может забрать энергию, просто находясь с человеком рядом, если обладает достаточным потенциалом. Она может забрать энергию даже у другого энкера. Мужчины этого не могут. Энкеров сильно меньше, чем людей, каждая рождённая девочка — это большая радость и ценность. Мало того, что они настоящие энкеры в полном смысле этого слова, от них зависит продолжение нашего существования. Поэтому женщина может не идти в армию, даже если её род и статус говорят об этом прямо. Никто её не осудит и даже поддержит и порадуется. А уж если пойдёт, то это совершенно блистательно и отважно. — Но ведь, получается, они так легко могут погибнуть. Как твоя мама… Ведь бороться с некросами очень опасно… — Конечно. Но это их выбор. Никто не имеет права лишать их этого выбора. — А мужчины не могут им запретить? — Могут. А она за это может зарезать тебя ночью ножом. И никто ей и слова поперек не скажет, — усмехнулся Мел. — Наша культура сильно отличается от человеческой. Девочки снова переглянулись, и теперь продолжила Лизочка: — А что же папа, Мелечка? Ты ничего не сказал про папу.       Мел так резко выжал тормоз, что шины завизжали. Благо все были пристегнуты. Девочки с перепугу уставились на Мела. — Заправка. Чуть не проехали, — не смотря на них, Мел с силой выкручивал руль. — Это последняя, судя по навигатору. Через шестьсот метров поворот на пустошь. Нужно запастись червяками.