Помощницы

      Мел не торопился. Он тихо прошёл в дом, вслушиваясь в отдалённые рваные шорохи веток и листвы. Девочки были наверху, свет в кухне не горел, он не стал нарушать её угрюмый полумрак. Огляделся. Дверь во внутренний дворик была закрыта. Редкий топоток девичьей рысцы над головой, гундёж холодильника, угнетающая скука бездарных предметов. Он направился в ванну, хотелось освежить лицо, но резкий хруст дерева развернул его обратно.       Предполагалось, что кухня будет выходить в маленький уютный садик через просторную, свежую веранду, но практичные хозяева решили её сократить до одной бетонной ступеньки, а обросший колючими кустами закут очень здорово вмещал в себя весь лишний хлам, который рачительный домовладелец жалостливо уберегал от городской свалки. Мел оказался в кольце граблей, брезентовых лоскутов, двух ржавых строительных тачек, гнилой лежанки для дров и колючей, спелой малины. Луна белила его гладкое, презрительное лицо. Он смотрел прямо в неспокойную тьму дальних ветвей, которую за секунду до его появления потревожило что-то более осторожное, чем обычная соседская кошка. Звуки и движения замерли. Неузнанный соглядатай исчез, Мел был в этом уверен. Он перешагнул через двойное, жестяное корыто для скота и сорвал жирную ягоду. — Что ты, Мелечка, малинкой лакомишься? — Лизочка слетела с порога мягкими прыжками и была уже тут как тут, у Мела под носом. Он не глядя ей улыбнулся одним уголком жующего рта и нарвал для неё горсточку ягод покрупнее, с самой верхушки, которые она тут же употребила с жадной благодарностью. — Чего вы там в потёмках стоите? — высунулась Пери из двери и поёжилась. — Я нашла молотый кофе. Заходите в дом, дует. — И правда, Мелечка, ручки как замёрзли, — храбро стучала зубами Лизочка, почти посинев, но она была бы готова и в прорубь за ним сигануть, лишь бы крутиться рядом.       Бессмысленно наблюдая, как Пери скребла ложкой по дну закоптившейся в прошлом тысячелетии джезвы, он сидел за углом маленького обеденного стола и неудержимо маялся. — Пыльно-то как. Она бы хоть сверху протёрла… — морщилась Лизочка, придумывая, где бы ей получше устроиться рядом с Мелом. — Бабушка старенькая. Ей уже тяжело хозяйство такое одной содержать, — разливая чёрное варево по маленьким чашкам, вступилась Пери. — Золото зато брать не тяжело, — фыркала Лизочка, не желая садиться на замызганные стулья. — Она старается как может. — Что-то не вижу я, как она старается. Как можно жить в такой грязи? Да ещё и деньги за это брать… Даже в интернате было хоть и бедно совсем, но чистота была образцовая. — Что ты всё носом крутишь? Сядь уже смирно. Вон даже Мел спокойно сидит, не брезгует. Ишь ты, королевна какая, — моментально вспыхнула Пери и громко поставила чашку перед Лизочкой. — Мелечка просто очень хорошо воспитан, чтобы критиковать противных, нечистоплотных старушек. — Не нравится — возьми тряпку, да вытри! — Золото, значит, старушке, а мне тряпку? — А что ты чужое золото считаешь? Утром найдём швабру и вымоем пол, раз такая чистюля. Не переломимся, — Пери сделала большой, грозный глоток, но тут же закашлялась, ужасно скривившись. — Не пейте, он, кажется, прогорклый… Лизочка красноречиво закивала, обнюхала свою чашку, засунула нос в соседнюю и начала убирать со стола. Объявив девочкам, что он пойдёт разбирать вещи, Мел оставил их спорящими у раковины и побрёл наверх.       В его опочивальне было мрачно, спёрто и жарко, котёл фурычил на совесть. Он бросил сумку в рассохшийся платяной шкаф, подтащил единственный стул к окну и настежь распахнул ставни. Закинул ноги на край своего кургузого ложа. Пригодность кроватей он обычно измерял количеством женщин, которые там могли разместиться: «Несопоставимо с разумной жизнью…». До боли вдавил затылок в спинку, закрыл глаза. Он боялся, что, оставшись наедине с собой, его охватит беспомощный ужас, но лишь только в его голове начали всплывать такие слова, как «побег», «дезертир», «генерал удрал», его охватывал такой пронзительный хохот, что он затыкал ладонью рот, чтобы не ржать на весь дом. «Да кто? Где? Да как это возможно, чтобы генерал… Энкер… Вот бы на рожу его поглядеть, когда ему доложили…». Мел так неистово засмеялся, что едва назад не опрокинулся. Он не мог до конца поверить в случившееся. Он не мог поверить, что ему хватило силы и дерзости. Он очень старался, но так и не смог вспомнить ни одного подобного прецедента. Оглядывая себя, осмысливая фантастические свои теперешние реалии, его попеременно глушил то бешеный восторг, то ледяная, прозрачная неотвратимость. Пути назад не было. Золота тоже. Всплыла Эль, он сжал коннектор. Ухарство сняло как рукой. На фоне необходимости опозориться перед Эль дезертирство казалось ему игривым увеселением. «Пока бабы заботят меня больше, чем вся эта помойная честь, значит, я ещё в себе. Значит, я ещё жив. Я не сошёл с ума. Ведь нет? Я уже ничего не отличаю… Я отупел. Я слишком долго прозябал в бессилии. Я отупел всеобще. Я туп не только умственно и чувственно, я как будто физически туп. Моё тупое, податливое тело. Мои тупые мозги. Мои тупые принципы. Принципы? Я сказал принципы? Нет у меня никаких принципов. У тупых нет принципов. Принципы стёрты. Мясо, только если это. Мясо я не ем из старого, детского упрямства. На этику мне давно наплевать. Вот и всё, на что хватает моих принципов — сопротивление пище. Не разожрался, не сторчался, не сдох — пёстрая плеяда моих достижений. Настоящий гипербореец… Теперь-то я вижу. Своё унизительное, простодушное — простодушное! — довольство в минуту назначения. Я был искренне рад и незамутнённо, доверчиво горд. Может быть, и не стыд это сейчас, больше ошеломление своей немыслимой тупостью. А казалось мне, что я небывало умён. Мне нужно было бежать со всех ног десять, двадцать лет назад, а не муровать себя заживо на линкоре, в вечной тени первого места, в вечной тени первоисточника. В вечном ожидании… Нет. Я неспроста так отупел. Я изначально слишком прост, робок и слаб. Не робок. Труслив. Робости во мне было бы не сыскать, не будь я таким трусом. Робость — младшая, неловкая сестра деликатности, которая слишком увлеклась подражанием старшей и превратилась в девочку, шаркающую маминым туфлями. А вот трусость — это уже про меня. Двадцать три года присмыкания. Я никому не подражаю, я самостоятельно безволен. Мелеагр Безвольный — как вам такой сорт принца? Прозвища всегда честнее полиграфа. Да он даже если и сдохнет — я сдохну раньше. Он сам мне это сказал. И он прав. Я даже в своих фантазиях подыхаю первым…».       Он не до конца закрыл дверь. Лизочка бесшумно постучала, выглядывая из-за проёма. Кажется, он был так занят своими мрачными размышлениями, что действительно её не замечал. Лицо его было исполнено царственного достоинства и вселенской злобы. Когда он молчал, оно никогда не выглядело добрым. — Я знаю, как непривычно и зябко в новом месте. Тело будто затвердело, да? Лизочка застенчиво прошла в спальню, поджимая ручки. Её зверушечий, кроткий облик уберёг её от кровавой бани, оставив Мелу на вооружение только возможность бороздить взглядом траншеи. — Когда меня привезли в интернат, я неделю почти ходить не могла. Ноги отнимались. Всё чужое, злое. Если бы не Пери… Это она мне помогла, выходила. Она мои книжечки разложила и на полочке общей в ванне местечко обустроила. За руку везде водила. Она даже купала меня первый раз и кормила ложечкой чайной супчиком. Я совсем слабенькая была. Потихоньку я и привыкла. Давай твои вещички тоже разложим? Мелечка, какие твои любимые вещички? У тебя есть любимые вещи? «Какие ещё любимые вещички? Это красивые сиськи и большие красивые жопы, мет? Это вот это разложим? Нет, порядок нарушен. Пойдём в порядке возрастания трепета: мет, сиськи, жопы, жопы, нитразепам, нитразепам, нитразепам, кома». Он произвёл столько яда, столько горького, избыточного злорадства было в его голове и лёгких, что ему стало самому от себя тошно. Он сжал зубы и отвёл чёрный, злой взгляд в стену. Покачал головой, отрицая. От яремной ямки до пупка у него теперь стыла и выла полая шахта размером с его бывший линкор. — Так-так. Сейчас что-нибудь придумаем. А ты на ночь колечки вынимаешь из ушек? То же медленное, безмолвное отрицание. — Не беда, Мелечка. Сейчас-сейчас… Придумала! Где твои скляночки с вишенками? Ты взял с собой флакончик? Заторможенное утвердительное кивание. — Отлично! Где он? Надо достать флакончик. Где? Это ты на шкафчик киваешь? Там? Мне самой взять? Хорошо. Скрипнули створки. Лизочка деликатно зашебуршала в пыльной утробе нижнего ящика. — Прямо из сумочки взять? Мелечка, что же у тебя вещичек тоже нет никаких? Меньше, чем у нас с Пери… Нужно обязательно купить новых вещичек! Обязательно! Ах, вот он! До чего флакончик красивенький! Мелечка, я тоже хочу такой флакончик! Подари мне тоже, пожалуйста, флакончик! — Забери мой. — Нет-нет, это твой. А ты мне другой подари. Смотри, куда я твой поставлю. Вот на комодик у кроватки и поставлю. И уже комнатка твоя получилась! Это так кажется, что ничего не поменялось и пустяк. Вовсе не пустяк. Ты поймёшь скоро. Почувствуешь.       Лизочка поставила ручки на пояс, встала в центр комнаты и начала по-хозяйски осматривать весь периметр. Бдительно изучив постель, Лизочка прищурилась и двинулась на неё. Он подтянул под себя ноги. Она встала рядом у изголовья, провела рукой по одеялу вверх, достигла подушки и наклонила голову, принюхиваясь: — Надо же. Бельё будто накрахмалили. Точно не старушка стирала… Пахнет порошочком ещё. Вкусно. Но пусто. Ничего. Ты поспишь, головой потрёшься, оно станет привычнее пахнуть. Бельё чистое приятно, когда комнатка обжитая, или когда в гостиницу на море приехали. Как же я любила свежую постель, когда мы с папой путешествовали летом! Мелечка! Ты любишь море? Не очень? Купаться не любишь? Я тоже, но море ужасно люблю! Какое счастье, что я помню эти курортные номерочки с окнами в пол! И кипарисы, и магнолии, и ситцевая штора, летящая, прозрачная, как облачко, на ветру… Ах, Мелечка, я помню, вот проснусь я раньше всех и бегу к балкону и распахиваю дверку, и влажный, уже солнечный воздух, и дымка, и бриз! Море блестит, слепит глаза, внизу официанты двигают стулья, расставляют на террасе серебряные приборы, взбивают подушки на креслах, какаду прыгают с веточки на веточку, высматривают себе лакомства… Лизочка описывала так хорошо, с таким большим чувством, что у Мела совсем невольно, сквозь злую его, рассеянную апатию возникли эти небольшие, живые образы. — Иди-ка сюда, Мелечка. Иди, иди, — Лизочка несколько лукаво наклонила головку и глядела то на него, то на широкое, толстое одеяло. — Приляг быстренько. Приляг. Ты уже лежал на кроватке? Нет? Тем более приляг. Нужно обжить комнатку, чтобы тебе приятнее было. Ложись прямо в одежде. Ты такой чистенький. Ложись-ложись. Можно и в носочках. — Ненавижу лежать в постели в носках. — Вот и хорошо, без носочков ещё лучше. Мел одновременно следил за Лизочкой, снимал носки и всё очевиднее забавлялся её милому руководству. — Как ты хорошо лёг, Мелечка! Как хорошо ты помещаешься в своей кроватке! Лизочка взяла уголок одеяла, подтянула его к Мелу и начала тереть кусочек пододеяльника о его руку. — Сейчас-сейчас. Нужно, чтобы запах передался на вещи. Оно так, может, пахнуть и не будет, но хоть запаха ты не почувствуешь, подсознательно ты будешь ощущать себя уютнее. Сейчас-сейчас. А что ты подсмеиваешься надо мной? — умилилась Лизочка и расплылась в нежной улыбке, глазки её тоже нежно и весело блестели. — Думаешь, наверное, что мы как собаки сейчас? Мел откинул голову на подушку и окончательно рассмеялся. — Как собаки и есть, Мелечка. В нас много собачьего. Вот и в энкерах, получается, тоже собачьего вдоволь. Ты же не обижаешься? Собакой быть хорошо. Собаки хорошие. Ты любишь собак? Он кивнул. — Я тоже очень люблю собак. И запах собачий тоже хороший. Тебе нравится? Как не знаешь? Ты не нюхал собаку? Как же так, Мелечка? Неужели никогда не нюхал собаку? И не знаешь собачий запах? Мел снова пожал плечами. Лизочка бросила натирание и всплеснула ручками: — Это никуда не годится! Нужно обязательно найти собаку, чтобы ты понюхал! Настоящую собаку! У вас, в мире N, они, получается, всегда такие чистенькие и не успевают приобрести настоящий собачий запах? — Получается… — неуверенно согласился Мел и поёрзал затылком: «А на подушке этой вполне себе и удобно». Лизочка очень обстоятельно обнюхала горячую ямку на сгибе его локтя, подтянула уголок одеяла и, как хороший сомелье, начала сравнивать образцы. — Ну что, теперь запах какой положено, собачий? — Мелечка! Смешной ты. Нужно, конечно, поспать здесь, но и уже неплохо. А собаку мы обязательно тебе найдём. Хорошо бы уличную. Они совсем замечательно пахнут.       За дверью вдруг что-то стукнуло, как будто упало. Ускоряющиеся, плоские маленькие шлепки удалялись намеренно быстро. — Ах, Мелечка, это, наверное, Пери… Я пойду. И поздно уже. Мне очень хочется с тобой подольше посидеть, но я понимаю, как я тебя стесняю. И спать уже пора… И, пожалуйста, если только тебе будет не сложно, давай при ней не будем на вашем языке разговаривать… Пери не понимает ваш язык, ей будет неловко… — Лизочка виновато опустила глаза. — Я с удовольствием поговорю с тобой ещё, но только, чтобы Пери не обижать… Мел поднялся на локти, до него только теперь дошло, что всё это время они с Лизочкой разговаривали на чистейшем неретаре. — Я просто подумала, что тебе будет приятно поговорить на родном языке. Что-то привычное, дорогое сердцу. Тебе же приходится всё время на чужом разговаривать… — видя полное недоумение на лице Мела, Лизочка превентивно вносила разъяснения. — А неретар я ещё дома выучила. Я очень ленилась учиться, а вот и пригодился, — она упорхнула с кровати и долго пятилась к выходу, любуясь своим чёрным, неприступным сокровищем, хмурившим колючие брови.       Он подскочил с кровати. Шел уже одиннадцатый час. Он взял себя в руки. После девяти вечера ни писать, ни звонить Эль было нельзя, таковы были условия контракта. Она любила хорошо высыпаться и долгие, красивые завтраки. По всем законам здравого смысла писать ей было безумием. Лис достал ему серый коннектор, чистый, не внесённый в базу. И всё равно вычислить его было делом лишь времени. Если бы король решил Мела вернуть мертвым или живым, то трясти стали бы всех. Но закон Эль был превыше всех остальных законов. У него вспотели пальцы, пока он двести раз переписывал своё робкое, корявое сообщение: SweetBabyNoSugar: Я сначала нагородил оправданий, но знаю, как ты ненавидишь нытьё. В общем, сокращу предельно, хотя допускаю, что ты уже слышала, что я временно потерял доступ к своим деньгам. Временно. Глупое недоразумение. Но золото утром не придёт. Я не могу просить тебя сохранить договор в кредит, это уж слишком ничтожно, но, может быть, ты сохранишь для меня возможность его восстановить       Он выдохнул. Не осмелился поставить вопрос в конце предложения, чтобы не выглядеть уж совсем согбенным, голодным нищим в лохмотьях. До чего жалким он себе казался. Он представить бы себе раньше не смог, что окажется в такой беспомощной западне. У него как будто ноги оторвало. Эль была не из тех женщин, которые любили за красивые глаза и страстные клятвы. Её любовь требовала условий. Условий драконовских для обычного мужчины. Для него же условия были возведены в степень. Он снова забрался на кровать и положил перед собой коннектор. Он ждал ответ, хотя и не рассчитывал, что она напишет, но буквально через минуту от неё пришло сообщение: Gigi: Не устраивай из этого драму. Ты не в театре. Мел улыбнулся. Это было полностью в её духе. SweetBabyNoSugar: Я придумаю, как это уладить. Gigi: Ну, нет. Я не видела тебя уже несколько месяцев. Одинокие ночи в холодной постели не входят в круг моих интересов. Твои глупые недоразумения как раз мне на руку. Договор расторгнут. Не скучай.       Эль вышла из сети. Он любил её чрезвычайно.

***

      Хмурое, тяжёлое бессилие придавило его к подушке. Хотелось в уборную, но очень не хотелось снова столкнуться с Пери и Лизочкой. У него не было ни малейшего желания изображать хотя бы подобие учтивости, а обижать девочек ему претило. Всё-таки они старались ужиться. Когда он лежал плашмя, мочевой пузырь вел себя смирно. Захотелось пить. Он раздражённо перевернулся на бок. Закрыл глаза. Ева. Эль. Они всегда просвечивали друг через друга. Дубли фата-морганы сквозь песчаные вихри. Ева всегда растворялась на кромке миража, всю его жизнь. А теперь растворилась и Эль. Её нельзя было ни разжалобить, ни купить сверх её собственного закона. Он снова уставился в потолок с ржавыми пятнами, вспоминая тот день, когда он её встретил.

***

      Во все времена у каждого уважающего себя гомосексуалиста находилась подружка, которая считала за долг твёрдо поставить главную стрелку запаршивевшего компаса бедолаги на нужный полюс и под нужным углом. У Сильвена Морна такой подружки не было, зато у него был Мел, который никогда не оставлял попыток того исцелить и неустанно подсовывал ему своих самых сногсшибательных любовниц, прикладывая их к нему по очереди, как толстые, вселяющие большие и пылкие надежды горчичники.       Сильвен преданно и гордо служил в статусе личного секретаря, камердинера, курьера, риелтора, байера, бухгалтера, кастинг-директора и ещё сотней прочих мелких должностей, которые требовались для обеспечения всех Мелеагровых нужд и распоряжений уже двенадцатый год. Работа их спорилась, Сильвен обожал своего нанимателя. Он был беспомощно, тихо и безнадёжно влюблён в Мела с первого собеседования. Чувство придавало ему энергии и амбиций, чтобы безукоризненно выполнять свои обширные обязанности, за что он получал непревзойдённый оклад и щедрые чаевые, которые его господин распространял с большим размахом и охотой на всех, кто вставал на его пути. И всё бы в их продуктивном, ладном тандеме было блестяще, радужно и в пайетках, если бы не назойливая жажда Мела того постоянно лечить, утомляя мягкотелого Сильвена своими бесконечными, неисчерпаемыми бабами, которых он умудрялся тиражировать ещё и вовне, и в без того плотный список ежедневных задач своего секретаря.       Существовало только три вещи, в которые Мел не верил с самого детства: в бога, зелёных человечков и геев. Однажды, когда в мире N снова стало модно в конце года наряжать деревья, Мел повёлся даже на Санта Клауса и подстерегал того у дурацкой пихты в огоньках всю ночь с красным шерстяным носком, потому что Люсьен ему обещал, что Санта приготовил для всех хороших, послушных и умных детей необыкновенные подарки. Мел, конечно же, принял на свой счёт, он и по сей день считал себя очень хорошим мальчиком, несмотря на то, что любовницы его были почему-то частенько противоположного мнения и так и норовили того наказать. Мел очаровательно недоумевал, податливо сопротивлялся наручникам и прочим мохнатым карательным инструментам, подыгрывал и ретиво искупал свои прегрешения. Но ничто в мире не могло бы его заставить публично признать, что какие-то мужики чистосердечно предпочитали задний привод. Мел упрямо настаивал, что это какая-то изуверская разновидность особого мужского рака, но обратимого, обязательно обратимого. Вакцина была просто обязана быть, иначе представить себе, что Сильвен так и промотает жизнь, пуская слюни на куцые, кривые мужские зады, Мел не мог ни физически, ни ментально. И Сильвен закатывал глаза и вздыхал, и зевал, когда Мел в очередной раз тряс перед ним экраном коннектора с самыми лакомыми женскими сегментами. — Я видел её, Мел, я видел, я сам их тебе отбираю. Убери, пожалуйста, эти груди от моего лица, я задыхаюсь. — Это я задыхаюсь. Я не понимаю, как можно столько лет подбирать таких шикарных девок, не имея даже понятия о том, что с ними делать?! — Я знаю, что ты с ними делаешь, Мел. — Ничего ты не знаешь. Где мои трусы? — Мел стремительно продефилировал в пушистом банном халате в свою огромную гардеробную, забитую до потолка совершенно одинаковыми, абсолютно чёрными вещами. — О, чуть не забыл. Загляни в верхний ящик. Там сюрприз, — Сильвен тут же оживился и коварно заёрзал на пуфике, принял выжидательную позу и вытянул слабую шею, пытаясь разглядеть Мела в проёме. — Ты совсем рехнулся? Красные? Ты всерьёз полагаешь, что я буду носить красные трусы? — Красный — цвет страсти. К тому же это лимитка. Я купил место в очереди, чтобы их достать, так что с тебя ещё килограмм. — Чёрный — цвет страсти. И можно я лучше вычту килограмм из твоего жалования за разнузданное самоуправство с моим исподним? — Нельзя. Ты стал очень много брюзжать. Это ранняя гетеросексуальная деменция. Надень модные трусики, Мел. И съешь конфетку, — ехидничал Сильвен и потирал шёлковым платочком свой золотой монокль. — Кстати про конфеты. А что случилось с помощницами? — Мел прыгал на одной ноге, выглядывая из гардеробной. — С каждым разом они становятся всё тоньше и тоньше. Они приходят такие голодные, что мне приходится откармливать их своими конфетами. А я очень люблю свои конфеты, но мне ничего не достаётся. — Это героиновый шик, Мел. У людей сейчас это модно. — Какой ужас. Они такие тощие и немощные, что, если так пойдёт и дальше, то они не смогут взять мой член в ручки. Что, безусловно, требует внушительной физической подготовки, — Мел неодобрительно кивал на Сильвена, который, в свою очередь, неодобрительно кивал на Мела, веселясь, как тот всегда изыскивал любую возможность собою похвастать. — Мне не нравится эта мода. Почему меня лишают красивых, здоровых, активных женщин? Это всё вы… Вы…       Сильвен снова закатил глаза и захихикал, слушая, как Мел по обыкновению принялся бурчать и упрямиться, обвиняя во всех бедах несчастное меньшинство, делая это всегда очень потешно, нарочно и по-стариковски. Впрочем, Сильвен прекрасно знал, что Мел, невзирая на всю свою деланную консервативность, во-первых, был глубоко и жестоко равнодушен к чужой жизни, во-вторых, Мел его по-своему любил и был без него страшно беспомощен. Сильвену это значительно льстило как профессионалу, а ещё помогало удерживать Мела в максимально возможной зависимости и близости.       Такой тёплый, такой лучезарный Мел, согревающий всех своей открытой, мальчишеской улыбкой, всегда праздничный, жизнелюбивый, никогда не давался в руки. Никому. Ни своим девушкам, которых обожал и ради них был готов на любые безумства, ни блядям, которых он обожал не меньше. Сильвен знал, что эта бездонная чаша с наслаждением и избытком была удивительно, ошеломляюще автономна. Мела невозможно было удержать в статике, но Сильвен нашёл свои методы и лазейки, он сделал всё возможное, чтобы изжить из Мела любые зачатки бытовой самостоятельности. Сильвен взял всю его свободную от службы жизнь в такой оборот и узду, что, окажись Мел без Сильвена хоть на неделю, он бы не разобрался даже с электрическим счётчиком и умер без чистых трусов. По крайней мере, Сильвен очень хотел преувеличить степень его беспомощности, хотя прекрасно осознавал, что, чем больше он пытался сделать Мела зависимым, тем больше он сам к нему привязывался. Сильвен страдал. Сильвен боготворил. Сильвен прощал Мелу всё и обожал в нём всё одновременно.       Он выучил все его привычки и причуды, он знал, чем и когда тот питался, что читал, сколько весил до граммов и жировой процентовки, скорость оседания эритроцитов, плотность мочи (с особливой материнской страстью контролировал его армейскую медицинскую карту), подходящую жёсткость подушек, предпочитаемую температуру воздуха и диетической газировки, предпочитаемые параметры всего конвейера кандидаток, проходивших через строжайший отбор Сильвена. Мел был под большим впечатлением от того, что Сильвен ещё на испытательном сроке продемонстрировал образцовую дисциплину, привёл все его дела в безупречный порядок и предвосхищал любые его ожидания. Мел и Уэксли частенько гиенили, что нет лучшего друга для мужика, чем чистокровный педик. «Нет, правда. Это как эссенция матери, горничной и влюблённой в тебя до посинения шлюхи», — смеялся и сверкал замечательными зубами Мел, задорно стуча тяжёлой своей ручищей по сколиозной спине Сильвена. Сильвен на ходу латал в лоскуты разодранное сердце и достоинство и смеялся с ними в унисон. За пару лет он вполне привык и уже не кололся обо все эти жестокие подтрунивания, сердце его давно было разбито, а засим и волноваться было не о чем. Значение имело только то, что нравилось Мелу. Угодить Мелу было высшим доступным ему удовольствием. Поэтому он так здорово распланировал коротенький его отпуск, что ему не терпелось предъявить расписание, где были виртуозно рассортированы по времени и пространству все предстоящие Мелеагровы наслаждения и радости: — Но перед этим тебе всё-таки придётся одолеть маленькую ложечку дёгтя. Нужно уважить Рейлара. Он бегает за тобой по всей нейтральной зоне с момента твоего назначения. — Рейлар Сор? Он ещё жив? — И охоч до красивых женщин, — подмигнул Сильвен. — У вас найдутся общие темы. — Не думаю. Финшетт не гнушался якшаться со всякой швалью, любил, когда волосатые мужики лизали ему задницу. Теперь генерал я, и лучше бы ему держать свой язык при себе. — И всё-таки Сор не всякая шваль. Фигура сомнительная, но, как ни крути, он контролирует трафик в пятнадцати провинциях. Вам нужно наладить контакт. — Десять минут. — Полтора часа. Я забронировал вам ложу на завтра. — Отвратительно. Зачем ты портишь мне мои крохотные каникулы? — Зато потом у тебя свидание с Иреллой Морвейн. Не забудь, ты обещал подарить ей лошадь для скачек. Зачем ты обещал ей лошадь? Как ты собираешься вручить ей на свидании целую лошадь? — А я приеду на ней верхом, — облачившись в чёрные свои любимые тряпки с головы до ног, Мел с ухмылочкой выплыл из гардеробной, — я же золотой принц. — На следующее утро за Иреллой приедет водитель, а к тебе придёт мастер на мытьё головы и стрижку. Ты так неопрятно себя обкорнал, что мне за тебя стыдно. Что это вообще за дурная привычка — самому себя стричь? Ладно, дальше у тебя… — Притормози-ка, — Мел натягивал носки, — Ты должен организовать мне встречу. Завтра. Послезавтра. Скорее. — Ага. А я сразу заметил, что у тебя глаз сегодня как-то особенно хитро блестит. Кто она? — Эль Фьёрн. Сильвен на секунду примолк и снова взял платочек для монокля: — Нежелательное знакомство. — Придётся тебе постараться. — Жизель Фьёрн — женщина специфического круга. Она не должна иметь к тебе доступ. — Я дам ей все доступы, Сильвен. Срочно. Эта женщина меня поразила. Её рот. Ты видел её рот? — Очень красивая женщина, — смиренно соглашался он. — Это понятно. Но рот. Это что-то феноменальное. Он меня буквально потряс. Я ничего не видел, только рот, — Мел переодевал уже третью пару почти одинаковых чёрных кроссовок. — Я очень люблю, когда у женщины большой рот. И аппетит. А тут просто депо для карьерного трака. Это похоже на чудо. Не иначе, — благоговейно скоморошничал Мел. — Есть ограничения. Ты знаешь. В Элери узнают, будет скандал. А там сразу дойдёт и до короля… — Я думаю, что королю следует пойти на хуй, — лицо Мела мгновенно утратило любую игривость, — как и всем остальным. — Ты прекрасно играешь в шахматы, Мел, и знаешь лучше меня, что король так не ходит. — Вот и научится. Я хочу встречу во вторник. Сделай. Мел всё-таки определился с кроссовками и уже было вышел из спальни, но тут его снова окликнул Сильвен, который отлично знал, когда с Мелом лучше не спорить: — Сделаю. Но где же ты умудрился её найти?

***

      Накануне с самого утра субботы дом Мела был захвачен (не без наводки Сильвена, который всегда подготавливал необходимое жильё поблизости от той координаты нейтральной зоны, где должен был оказаться линкор его господина). Мел был застигнут тёпленьким прямо в постели. Подобные набеги совершались исправно несколько раз в год, и Мел принимал их стоически.       Кузины Тарвет-Лиора, семья которых занималась добычей и продажей жемчуга, хоть и не были в теснейшем родстве, но были похожи друг на друга так же, как жемчужины высшего класса с их древних мануфактур. Вдобавок нарочно носили одинаковое каре глянцевых, чернющих волос, одинаковые носы, клоны тряпок и туфель, жесты, тон смеха, и даже размер и форма их чудесных грудок были дьявольски схожи, что каждый раз приводило Мела в маленький ужас — он и по сей день не мог с первого раза их отличить, хотя знал уже, кажется, вторую тысячу лет, и с самого первого дня Кассия и Севра уверяли его, что они прирождённые лесбиянки. Он не смел им перечить. А кузинам ничто не мешало регулярно использовать Мела для «настроения и здоровья», как они выражались, обращаясь к услужливой щедрости своего старого приятеля в любое удобное для них время. Что поделать — галантный добряк Мел не мог отказать женщине в нужде. Двум тем более не мог.       Осада Мела в такие дни была тотальной. Кузины буквально захватывали всё пространство и площади, начиная от всех этажей его жилья, заканчивая площадями самого Мела, которого не выпускали даже помыться, пока прирождённые лесбиянки не натешатся вдосталь. В то утро Кассия и Севра терзали Мела особенно рьяно и освободили его из своих когтистых лапок только к обеду, когда уже сами страшно проголодались и в итоге его ещё и объели. — Смотри, смотри, он спрятал от нас конфеты! Отвернулся и уплетает за обе щёки!       Севра возмущённо замычала с набитым жирным бифштексом ртом и начала показывать на него пальцем. Кассия напала на него сзади и выхватила жалкий кулёк. Наказанный, он безропотно поплёлся в спальню, где его использовали ещё несколько часов. Когда кузины угомонились и дали Мелу наконец-то помыться и полежать, они открыли ему главную цель своего налёта. — Ты должен отвезти нас в этот притон на станции. Мы одни не поедем! — Не поедем одни! Мы такие трусихи, — хихикала Севра, подпиливая Мелу ногти на правой руке. — Мы никогда не были на станции. Это так будоражит! — Кассия нетерпеливо затрясла его левую руку, которую оккупировала с собственной пилкой. — Только сначала ты поедешь с нами на шоппинг, нам нужно одеться! Мел! — Мел! — Умоляю… Ещё и шоппинг… — Тебе понравится! Мы решили нарядиться, как настоящие стриптизёрши. Не корсеты и стразы, а как нормальные стриптизёрши. В Элери все такие чопорные и отсталые, какая тоска! Я хочу настоящее шоу! — Настоящее шоу! О, Мел, ты выберешь нам наряды! Ты знаешь в этом толк! — подлизывалась Кассия. — Ещё бы. Мел, какой ты всё-таки развратный! — закачала головой Севра. — Не упустит ни одной юбки, — поддакивала первая, подползая к нему теснее. — Юбки его не интересуют. Была бы его воля, он бы встречался с одними ногами, если они нужной длины. — Ветреный. — Бабник. — И это вы мне говорите, две хитрые шельмы? Я героически верен!       Кузины замерли, переглянулись и тут же расхохотались, упав навзничь по обе стороны от него и задрыгали от уморы ногами. Мел, конечно, любил их развлекать и смешить, но всё-таки укольчик обиды почувствовал. — Он верен! Нет, ты только послушай его, — едва ли не хрюкала Севра, наваливаясь ему на грудь. — Естественно. А какой ещё мужик будет вас обеих терпеть… сколько? Девятнадцать лет! — Уже девятнадцать? Ты даже считал! Какой же ты милый! — Севра полезла целоваться, пока Кассия загибала пальцы, пытаясь самостоятельно пересчитать. — Конечно, считал. С вами год за три, — фыркал Мел, изображая строгость. — Перетрудился, сладкий. — Перетрудился. — Да я написал все ваши курсовые! За все шесть лет! Обеим! Короткая же у вас память. Неблагодарные, жестокие… Он пытался вертеться, но его тут же вернули на место, защекотав. — Нужно устроить вечеринку перед выходом, Мел! — Да, вечеринку, вечеринку! — обе начали прыгать по кровати и тянуть его за руки. Он только диву давался, откуда в них столько буйной энергии и силы. — Давайте снова наполним бассейн шампанским! Мел! — Мел! — Это долго. Либо бассейн, либо станция. — Долго, — согласно поморщилась Кассия. — Долго, — кивнула Севра. У них была идиотская привычка всё повторять друг за другом. — Хочу покататься без верха! Мел! — Мел! — Вот это точно без меня, последний раз я оглох на три дня. А ещё я боюсь с вами ездить, вы водите как сумасшедшие. — Тогда позови Тео! Он будет нас катать на машине! Мел! — Мел! — Так, ну-ка, обе. Встали. Марш вниз. Я хочу одеться. — Командует! — Командует! — Генерал! — Генерал! — Мне нравится, когда он командует, — Кассия опять начала льнуть, но Мел уже стёр задницу о простыни, поэтому ему пришлось схватить обеих себе под мышки и оттащить сначала до гардеробной, где кузины засунули нос во все его полки и вешалки, тщетно пытаясь найти хотя бы что-то не чёрное и что было не футболкой, толстовкой или штанами, а потом он снёс их вниз, другим способом они бы просто не дали ему передвигаться по дому.       Пока Мел вызванивал Уэксли, кузины жарили ему омлет из тофу, получилась непревзойдённая дрянь, которой его напичкали до икоты. Мел тут же открыл шампанское, чтобы запить эту гадость. Уэксли приехал с очередной фигуристой блондинкой (его перманентный фетиш), кузины сразу же напали на бедолагу, они просто пищали от всех его побрякушек и тянули в разные стороны, дав Мелу долгожданную передышку. — Господи, бро, ты хоть раз можешь нормально одеться? Ты похож на этого… Как его? Тренера по ебаному соккеру. Девочки любят большие цацки, большие бабки и большие мощные… — А ты здесь при чём? — Мел хлопнул новой бутылкой, женщины взвизгнули от смеха и побежали к Мелу облизывать с него пенные брызги.       К станции на нейтральной зоне они доехали только к полуночи (шоппинга не удалось избежать даже финансово грамотному Уэксли, которому в прошлый раз пришлось подарить кузинам по машине, что было крайне накладно. Хотя он был благодарен им за умеренность, Мелу обычно приходилось скупать машины автосалонами). Все четверо знали друг друга с первого курса академии, но Уэксли всё ещё кузин побаивался, к вечеру они уже обработали его блондинку так, что он опасался остаться без своего эскорта. Уэксли вообще предпочитал не показываться, когда Мел проводил время со своими официальными подружками. Девушки рядом с Мелом всегда входили в такой раж и неистовство, что после каждой подобной вечеринки Уэксли уходил в пугающий минус за их аппетиты. Платёжеспособность и безотказность Мела автоматически переносилась и на Уэксли, которого мгновенно окольцовывали шквалы «Дай! Хочу! Купи! Сделай!». Ко всему прочему ужасно раздражало Уэксли и то, что именно таких женщин Мел больше всего и любил. Никогда он не водился с нормальными, добрыми, скромными девушками. Все его бабы были как на подбор: отборные красотки и отборные суки.       Так называемый кузинами притон был очень закрытым, очень дорогим и злачным заведением, но энкеры провинции Элери назвали притонами всё, что существовало за границами их очень богатого, пафосного, но абсолютно ограниченного мирка. Севра и Кассия были, конечно, оторвами, но оторвами комнатными. Они и носа из Элери обычно не высовывали. Поездка в другую провинцию казалась им очень лихим путешествием, в такие моменты они ощущали себя просто мессиями, бесстрашно ступавшими в бедность и голодранство несчастных энкеров всего остального мира N. Поездка же на станцию в нейтральную зону была каким-то совсем неслыханным дерзновением. Когда Уэксли выгрузил их из своего блестящего кабриолета, они повисли на руках у Мела, охали, озирались и не давали ему нормально идти. Невзирая на то, что он ещё по дороге запретил им проситься к стене (кузины очень хотели посмотреть на некросов и линкоры, стоявшие на дозарядке), они тут же стали канючить с новой силой, но у них ничего не вышло. Мел бы и минуты свободного времени не потратил, чтобы лишний раз таращиться на чёртовых мертвецов. Голубой неон туманом растекался по лабиринтам холодного, гладкого бетона. Кузины были так взволнованы, что даже не обратили внимания на шум автоматических пулемётов, периодически отрабатывавших по некросам за стеной. Миновав контроль, Мел заплатил за себя и Уэксли, женщинам, как обычно, всё полагалось бесплатно. Это место было чем-то вроде элитного стрип-клуба для больших шишек, но на честный, человеческий лад. Севра и Кассия были до того захвачены видами совершенно голых, невероятных красоток, с озорным бесстыдством крутившихся во всех немыслимых позах и ракурсах, что про Мела и думать забыли, кидаясь друг за другом в разные стороны и крича ему, чтобы тот купил им всё и всех. Уэксли же и Мел спокойно прошли за столик к диванам. Подобные станции для них было делом обычным, а также единственным развлечением, которое было доступно в течение служебных будней, куда можно было хотя бы ненадолго выйти со своих линкоров и продыхнуть.       На станциях круглосуточно кипело и процветало маленькое многообразие жизни. Энкеры и люди, получившие доступ, все вели здесь свои белые и не очень дела. Люди часто открывали на станциях роскошные клиники, это была практически единственная возможность для энкеров получить адекватную медицинскую помощь, потому что в чём энкеры и были поистине дремучи — так это в медицине. Предполагалось, что энкерам это и не нужно, так как всё необходимое лечение и долголетие они получали через помощников, но никто не отменял ни прыщи, ни свищи, ни геморрой. Если у тебя из задницы уже вывалился воспалённый узел, то никакой помощник его тебе туда обратно не вправит. Энкеры страшно боялись врачей. И геморроя. Особенно геморроя. Особенно мужчины. При слове «проктолог» у энкеров холодели поджилки и ягодицы. Ни рак, ни Альцгеймер был им не страшен, а вот вросшие ногти, депрессия, вши, алопеция, глисты и остальные унизительные недуги прямой кишки довели не одного энкера до реанимации, потому что пугливые, тёмные в этих вопросах энкеры шарахались от белых халатов и больниц пуще, чем от ходячих трупов. И люди заряжали им такие счета за свои прогрессивные технологии, что фармакологический и лечебный бизнес был чуть ли не выгоднее, чем старый добрый бордель. Ночная жизнь здесь тоже бурлила. В серых точках, местах общего пользования, таких как биржи, магазины, рестораны, гостиницы и подобные этому клубы, могли находиться и люди, и энкеры, здесь было не принято уточнять расу, потому ценник для всех был зашкаливающий. Спасало Уэксли то, что общие счета всегда закрывал Мел, а вот за женщин своих каждый платил самостоятельно. Блондинку всё-таки узурпировали кузины, которые подцепили ещё двух цыпочек и щупали друг друга под платьями. Тео остался налегке, что отчасти принесло нехилое облегчение. Они заказали напитки.       Мел с удовольствием выедал крупные коктейльные вишни и глазел на танцовщиц, почти сразу их облепили красотки. У него было прекрасное настроение и коварное намерение распушить перья и переманить себе всех тёлок в здании. Он стрелял глазами по всем доступным мишеням, и вдруг его вдавило в диван. Сначала ему показалось, будто он разбился о скалы. Нет, о зубы.       Его просто всосало в рот, сидевший невдалеке у бара, и перемололо в пюре, как измельчитель куриную гузку. У него аж дух захватило. Всего лишь мгновение и женщина сжала губы. Ему словно дали коленом по печени. Он вылупил глазищи. Ему не нужен был план, он был с рождения готов. Вдруг какая-то омерзительная мужская спина перекрыла половину лица незнакомки, снова и снова. Спина изволила шутить и тряслась над собственной тухлой остротой. Мел глядел в оба, губы женщины не дрогнули. — Ты знаешь её, Уэкс? Ты же у нас по части разведки, — он не выпускал её из виду. — Жизель Фьёрн. — Это она?! — Мел вытянулся в лице. — А почему никто никогда не упоминал этот рот?! — Этот рот кормится золотохранилищами, — причмокивал Тео, — рубит голду как гидравлический молот. Негласно - самая богатая женщина всех четырех секторов. Богаче неё только Гера... — А это чё с ней за хер? — Не пойму отсюда. Как будто Ларис. — Это который левачком приторговывает карфентанилом? — Он сделал пересадку волос, по всей видимости, со спины. Раньше его узнавали по лысине, теперь хрен разберёшь, — Мел и Уэксли тихо поржали.       Мел пялился бесстыдно и вдохновенно. Уэксли иронично покачал головой: Мел снова выглядел так, словно ему тринадцать, и он первый раз в жизни увидел ожившую куклу. Весь этот карнавал из женщин, который окружал Мела четвёртый десяток лет, не то что не потушил в нём живости, лёгкости, не пресытил и не развратил, сделав из него ленивого, отрыгивающего циника, напротив — он каждый раз ещё больше собирался, вспыхивал, как долгожданный салют. Мел генерировал ток, как атомный реактор. Эта его способность гореть своей колоссальной радиацией была ещё хуже, чем его способность разбрасывать золото. Уэксли хоть за годы с этим и примирился, но всё же периодически впадал рядом с Мелом в лёгкую тоску и упадок. Тео был доволен своей жизнью, у него была отличная жизнь, но в ней не было этих степеней, этого градуса и регистра. Он не был ни так же жизнелюбив, ни так же доволен собой, ни так же избыточен, и Эль Фьёрн никогда бы не бросила свой взгляд сквозь него так же пронзительно и навылет, как она бросила через Мела.       Ларис вдруг освободил место и посеменил в сортир. Мел тут же отпружинил с дивана. В такие моменты он иногда жалел, что в нём напрочь отсутствовал грубый мужланский напор, что сокращал путь, а он с первой секунды решил, что эта женщина будет принадлежать ему одному, пусть для этого придётся взорвать к чертям всю нейтральную зону. — Вообще, я обычно не веду себя столь навязчиво, но у меня нет никаких сил придумывать обходительные предлоги. Я увидел, как ты смеялась, и умер. Меня чудом воскресили беллини. Что мне сделать, чтобы ты снова начала смеяться? — Мел без приглашения устроился на барном стуле, который был всё ещё нагрет вражеским задом, высунул язык, хлопал глазами и волшебно улыбался.       Эль напоминала ему тяжёлую, античную мраморную фигуру, в которой была сосредоточена вся порочность, сладость, безжалостность и сила подлинной жизни. Она очень спокойно отложила коннектор и полностью к нему развернулась, не проронив ни слова, ни улыбки. Оглядела его с ног до головы, чуть пошевелила злыми, тонкими бровями: — Сколько тебе лет? Мел совсем не ожидал такого продолжения, споткнувшись о счёт. — Тридцать пять. — Моему сыну восемьдесят шесть. — У тебя есть сын? Где же он? — То, за что тебе дали генерала, то, что ты сделал в мире C3 — это правда? — проигнорировав его вопрос, как ни в чём не бывало продолжила она. Она больше никогда не говорила ему о сыне. — Ты меня знаешь? — Тебя все знают. — Это правда, про С3. Будто в награду за правду Эль засияла своей баснословной улыбкой. — Я несколько раз перечитывала. Как сказку, — едва договорила она, как в Мела озлобленно и неловко влетел Ларис, залив ему грудь, плечо и живот двумя ледяными отвёртками.