Une vie d'amour

В качестве заслуженного наказания за нарушение порядка Ромео и Карло назначаются ответственными за проведение выпускного вечера. Они украшают здание, проверяют необходимый реквизит и ещё раз просматривают концертную программу. Ромео говорит, что бездарные номера будут привычно скучными и рисует чертей на полях. Карло нервничает. Нервничает настолько, что то и дело вытирает вспотевшие ладони о штаны, и, держась за живот, отбегает в уборную. Ромео волнуется не меньше и в какой-то момент всерьёз думает заехать за Джузеппе Джеппетто и довезти его до Дома Монад. Вместо этого он подшучивает над Карло и прячет табурет, когда ему нужно развешивать украшения. Карло ненавидит шутки про свой рост: он злится, хмурится, но на время забывает об отце и предстоящем вечере. Ромео большего и не нужно. — Ромео, принеси воды, – уже полчаса Карло сидит на стуле и наблюдает за бегающим из стороны в сторону Ромео: поручения старших организаторов сыплются ему на голову с невероятной скоростью, и он едва успевает их выполнять. Подай, принеси, повесь, сними. Криво, Ромео. Ровнее, Ромео. Сходи туда Ромео, вернись сюда, Ромео. Ромео, принеси воды. Ромео... Стоп. Что?! — Ваше Высочество, да вы обнаглели, – говорит он, грубо ставя на пол очередную коробку. — Я устал и хочу пить, – Карло потягивается и испытующе ухмыляется. Ромео возмущённо цокает, но отправляется за водой. Конечно же, по привычке – за эти часы выполнять поручения стало чем-то обыденным. В глазах Карло загорается огонёк, который он тут же смахивает и прячет за угрюмостью. Когда все приготовления закончены, сил у Ромео остаётся только на принятие душа. Ему совершенно все равно, как он будет выглядеть в глазах незнакомцев или одногодок, поэтому, вернувшись, он устало падает на кровать. — В последний раз на ней лежу, – говорит он. Взгляд застывает на позеленевшем Карло. – Эй. — Мне нехорошо, – отнекивается он и продолжает смотреть в приоткрытое окно. – Я отравился. — Карло, – Ромео находит в себе силы подняться и подойти ближе. – Даже если он не придёт, этот вечер будет незабываемым. Я обещаю. — Да при чём тут вообще мой старик? Пусть бы и не пришёл, мне-то что? Он прижимает ладонь ко рту и глубоко вдыхает. Ромео похлопывает напряжённые плечи, но молчит, понимая, насколько излишни любые слова. Он сидит рядом с Карло больше часа – чувствует, что ему это сейчас нужнее, чем неумелая поддержка банальным «Всё будет хорошо». После – Карло кивает и они оба идут к собравшимся внизу гостям. От предвкушения у Ромео дрожат колени. Играет знакомая музыка: они десятки раз слышали её на репетициях. Младшеклассники готовятся выступать, переминаются с ноги на ногу и суетятся, повторяя программу. Ромео узнаёт в них себя и улыбается вслед уходящему детству. Совсем недавно он стоял в числе по-кукольному забавных ребят и с восхищением смотрел на таких смелых, уверенных и умных выпускников. Ромео не жалко прощаться с прошлым – в конце концов, оно подарило ему Карло и множество счастливых воспоминаний. Разве он мог испытывать к Дому Монад что-то, кроме благодарности? Карло смотрит по сторонам, выискивая знакомый силуэт. Он протискивается сквозь толпу, идёт по известной только ему траектории, и с каждой минутой выглядит всё более взволнованным. Он не видит. Ромео не видит тоже, и хрупкая надежда, сопровождавшая его последние недели, бьётся о реальность, превращаясь в пыль. Джеппетто не приходит. На лице Карло нельзя прочитать ничего, кроме горького разочарования, – кажется, ему даже не больно. Ничего. Будто он только что во всём убедился. Они идут молча, и Карло бросает на Ромео потерянный взгляд. — Всё получится, – отвечает он, останавливаясь напротив сцены. Карло тоже нужно выступать: он не готовится, не настраивается, но растерянно и оглушенно поднимается на сцену и садится за фортепиано. Ромео смотрит на него одурманено, ловит взгляд карих глаз и кивает. Всё получится. У Карло не может не получиться. Слышать его изысканную – почти виртуозную – игру без препятствий и баррикад – благо, до которого Ромео наконец удаётся добраться. Карло сейчас здесь, на расстоянии нескольких метров, нажимает на клавиши с привычным изяществом, и обволакивает зрителей нежностью нот. Пронизывает от макушки до кончиков пальцев, ранит в самое сердце и дразнит, замедляя темп. Ромео слышит в его исполнении некоторую нервозность. Наверняка обучавшим Карло мастерам это пришлось бы не по вкусу, но ему нет до них никакого дела. Он любит эту нервозность и принимает её каждой клеточкой тела, впитывает в себя и согревается прикосновениями искусства. Карло – искусство. Подлинное искусство, способное одним взмахом руки превратить в пепел величественные города и его, Ромео, преданное сердце. Карло заканчивает: на несколько мгновений его пальцы замирают на затихающих клавишах, а затем отрываются от них и падают на колени. Зал взрывается аплодисментами, а Ромео продолжает изумлённо смотреть. Ему кажется, что только что Карло совершил невозможное. Остаток вечера они не говорят: Ромео затыкают рот, как только он пытается выразить свой восторг. Они принимают поздравления, обмениваются тёплыми пожеланиями с другими выпускниками, но друг другу не произносят ни слова. Когда церемония подходит к концу, а строгость окончательно растворяется в праздничном вечере, Карло отводит Ромео в их комнату. Сейчас, когда они официально считаются выпустившимися, всё здесь ощущается совершенно иначе. Кровать, подушка, письменный стол... Из них, задорно смеясь, испаряется отпечаток – Ромео не побоится признать – счастливого детства. — Держи, – рука Карло вытягивается вперёд, тогда как сам он демонстративно отворачивается. Ромео не сразу удаётся рассмотреть лежащее в его руке выпускное ожерелье. Он непонимающе хмурится и смотрит на друга с недоумением и немым вопросом. Карло нетерпеливо дёргает рукой, и Ромео касается ожерелья кончиками пальцев. — Да тебе это, идиот! Возьми уже, наконец! Ромео неверяще хлопает глазами и прижимает подарок к груди: ему кажется, что сердцевина ожерелья тоже стучит. Ромео радуется, что теперь будет беречь не только дарителя, но и его неловкий подарок. Подумать только, он и вправду отдал это ему. Это ожерелье ценнее, чем всё, что ему когда-то дарили, и он не находит в себе сил как следует поблагодарить Карло. Они пробираются на крышу, подальше от чужих глаз, шума и яркого света. Теперь никто не станет ругать их за мелкие шалости – всем, в общем-то, наплевать, в какую передрягу они попадут на этот раз. Они больше не воспитанники Дома Монад: с плеч падает груз, а глубокий вдох выходит как никогда свободным. Перед ними открыта целая жизнь и – Ромео верит – они смогут вкусить её радости вместе. — Ты мой самый близкий человек, Ромео, – свесив ноги, вдруг произносит Карло. Они сидят здесь, на крыше, вдвоём, отстранённые от общего веселья. Над ними простирается потемневшее звёздное небо, а снизу виднеется россыпь праздничных огней. На секунду Ромео грустит: ему будет нелегко покинуть дом Монад, подаривший ему самое ценное. — Ты мой человек, Карло, – отвечает он и в тот же миг похлопывает себя по губам. Что же это... Он пьян? — Ромео, – зовёт Карло и, когда Ромео поворачивается, прикасается губами к губам. Внутри Ромео что-то взрывается: из глаз летят искры, в груди расползается тепло, а внизу живота завязывается узел. Совершенно невинное и почти призрачное прикосновение губ – и мир вокруг перестаёт существовать. – Я тебя тоже.