Une vie d'amour

Ромео расфокусированным взглядом провожает Карло с Антонио и трёт глаза в попытке развеять наваждение. Карло уходит. Карло тянет Антонио за запястье. Карло, чёрт возьми , держит его за руку и мило улыбается! Нет, очевидно происходит что-то не то, но... – именно сейчас Ромео понимает, насколько пьян, и вяло плетётся за Карло. В комнате играет музыка. Ромео удивляется, что слышит её только сейчас, но не подаёт виду и ищет глазами знакомые силуэты – два конкретных силуэта, затесавшихся в танцующую и громко говорящую толпу. И находит. Антонио придерживает пошатывающегося и путающегося в собственных ногах Карло и увлекает его к ребятам. Они шумно разговаривают и смеются, а Ромео, глядя на это, мрачно садится на скрипящий диван, хватает со стола чью-то начатую бутылку и присасывается ко влажному горлышку. Пальцы до онемения сжимают стекло. Кажется, ещё чуть-чуть, и оно безжалостно лопнет, разрезав пальцы и ненадолго угомонив процветающий здесь балаган. Ромео в своём дурацком костюмчике с дурацким воротничком и нелепыми пуговками сидит и смотрит, как Карло, кажется, на самом деле упиваясь весельем, танцует в центре комнаты и изредка роняет на него нечитаемые взгляды. Он злится? Радуется? Он пьян? Он просит забрать его? Он хочет остаться? Ромео глотает прогорклое пиво и продолжает сверлить взглядом единственную точку. Что. Здесь. Чёрт. Возьми. Происходит?! — Фитиль! – в плечо ощутимо, но безболезненно прилетает кулак. – Чего такой хмурый? Не виделись столько времени, а ты. Ромео боковым зрением замечает в безликом силуэте Лоренцо, давнего товарища, которого ему несколько раз приходилось вытаскивать из кровавых уличных потасовок. Во время их последней встречи навыки рукопашного боя, обретенные Ромео в Доме Милосердия Монад, спасли Лоренцо жизнь. А навыки Лоренцо ввязываться в драки не раз спасали репутацию Ромео в глазах юного Карло, когда он без раздумий бросался ему на помощь. — Как твоя жизнь? – спрашивает Ромео, не отводя взгляда от взлохмаченных тёмных волос. Карло и правда на голову ниже всех присутствующих ребят, и это кажется ему таким... Трогательным? На вид хрупкий и беззащитный, такой сильный и волевой Карло. Необузданный. Упрямый. Волшебный. Ромео вздрагивает от пробегающих по спине колючих мурашек. — Я женюсь, друг, – гордо выпаливает Лоренцо и трясёт Ромео за плечи. – Луиза. Луиза будет моей женой. Ромео с трудом вспоминает невысокую и светловолосую девушку. Нос с горбинкой, глубоко посаженные глаза. Обыкновенная. Наверняка хорошая жена и хозяйка. Наверняка Лоренцо невероятно с ней повезло и... Ромео едва не вскакивает с места, когда кто-то грубо хватает Карло за запястье и тянет к себе. Он помнит, что Карло сильный, смелый, крепкий и до невозможности упёртый, что Карло, чёрт побери, гвардеец и может постоять за себя, но... Но ей-богу, Энзо, что ты, ублюдок, себе позволяешь?! ...кажется, что хрупкие кости вот-вот затрещат в безобразно массивных ручищах давнего приятеля. — ...от меня, правда, девчонка одна залетела. Надеюсь, это не вскроется в ближайшие пару месяцев, – где-то на фоне продолжает Лоренцо, – у тебя-то как на личном, Фитиль? Выглядишь так, будто трахнул уже сотню красоток. «У меня на личном, – думает Ромео, – работа мечты и пьяные сто семьдесят сантиметров непокорности, страсти и упрямства. И да, пока что трахают только меня». — Да потихоньку всё, – отвечает он. — Софию Монад оприходовал, м? Ромео морщится. Он вспоминает, как София помогала ему освоиться, как решала возникающие проблемы и как дружелюбно встречала приходящих к ней ребят. Да у него и мысли не было с ней переспать! И с кем-либо ещё. Его единственная «красотка» с большой вероятностью и вовсе не позволит ему к себе прикоснуться. Ромео тяжело вздыхает. — Она мне как сестра, – говорит он, допивая пиво. Он невольно вспоминает крутящихся вокруг него девчонок, валентинки, признания в любви и полные теплоты глаза. Вспоминает подругу Марию, с которой они вместе приводили Карло в себя после очередного побега и смеялись над его пьяным бредом. Вспоминает все возможности с кем-то переспать и усмехается. Кажется, он всё-таки однолюб. Он чёртов карлосексуал, и это не лечится – наверное, не лечится даже смертью. Проверять Ромео не хочет. — Хорош яйца просиживать, а ну поднимайся! – и Лоренцо вытаскивает его, угрюмого и насупившегося, в центр комнаты к танцующей толпе. — А сына Джеппетто ты к себе в подружки как затянул? – шепчет Лоренцо и ядовито хихикает. – Спонсор твоего счастливого детства? Хорош, Фитиль, не пропадёшь. — Я и сам зарабатываю неплохо, – фыркает Ромео и бледнеет, замечая в руках у Энзо полупустую бутылку мартини. – Относительно неплохо. — Деньги лишними не бывают, друг, – Лоренцо треплет его по голове, хватает за руки и начинает размахивать ими во все стороны. – Танцуй! У тебя, Фитиль, такая жизнь прекрасная, – мечтательно вздыхает Лоренцо, – лучше, чем у всех нас. Радуйся, пока можешь: не заметишь, как состаришься и сдохнешь. — Вот спасибо, – усмехается Ромео, но подхватывает ритм играющей музыки, – да я вас всех переживу! Буду ставить на ваших могилах эти отвратительные песни и так же бездарно петь. — Замётано, друг, – кивает Лоренцо, и Ромео осознаёт, насколько скучал. Насколько скучал по духу свободы, живущему в каждой подгнившей дощечке и в каждой капле алкоголя, по вольному времени, где никто не решает, во сколько тебе приходить домой и ложиться спать, а жизнь течёт своим чередом. Он отвык от сыплющихся через слово ругательств, витающих в воздухе клубов дыма и непроходящего запаха сырости. Ромео пытался вернуть себе частичку утерянного времени, когда сбегал ночами или учил Карло курить взатяг, но там, в чистых стенах и в обществе «приторных мальчиков» это всегда походило на фарс. Он боялся снова почувствовать на себе голодную бедность так же сильно, как желал однажды встреченной свободы, и это противоречие сводило его с ума. Ромео ни за что не согласится вернуться во время, когда голод вынуждал его грызть обглоданные кости, а холод – кутаться в поеденные молью тряпки, но как же он скучал по людям, разделившим с ним страшнейшие годы. Ромео оставит всё это ради нового себя и ради Карло, достойного лучшей жизни. Он раз за разом будет возвращаться в этот дом, к людям, которые примут его вне зависимости от количества ускользнувших сквозь пальцы лет, но возвращаться всегда в качестве гостя. Сейчас, глядя на повзрослевшие и до боли знакомые лица, на атмосферу, приходившую к нему по ночам в кошмарах и в самых сладких снах, Ромео понимает, что между ним и Малумом пролегает глубокая пропасть. И он не хочет пытаться её перейти. — Уууу, – толпа гудит, и Ромео в оцепенении смотрит, как Энзо под задорный смех обливает мартини охотно подставляющегося под струи Карло. Рубашка намокает, обнажая рельеф поджарого тела, и внутри Ромео поднимается буря. — Энзо, – с напускным спокойствием зовёт он и одёргивает друга за плечо, – заканчивай. Сейчас не жалко ни дорогого мартини, ни вслепую полетевшую на пол бутылку. — М? – Энзо оборачивается и смотрит затуманенным взглядом. Ромео узнает его из тысяч. Энзо был не под алкоголем. — Веселись, Ромео, – улыбается Карло, поправляя взмокшую от пота и алкоголя чёлку. Он слизывает с пальца прозрачную каплю и в блаженстве прикрывает глаза. – Обожаю мартини. Но тебя больше, - смеётся Карло. Толпа снова гудит, и Ромео тяжело сглатывает. Тёплые мысли не успевают поселиться в голове: Энзо шагает вперед, грубо толкая его плечом. — Как в старые добрые? – говорит он и замахивается. Ромео перехватывает летящий в него кулак, чуть проворачивает кисть Энзо и шагает вперёд, вынуждая его вскрикнуть от резкой боли. — Ты продался, Ромео, – Энзо зовёт его по имени, и Ромео чувствует себя позорно обнажённым. – Продался за еду и за то, чтобы держать задницу в тепле. Толпа собирается в полукруг и Ромео замечает десяток уставившихся на него глаз. Он знает, что никто не подойдёт, чтобы вмешаться, – он помнит законы улиц Малума и сам относится к ним с глубоким уважением. Один на один. До первой крови. Ромео умеет бить так, чтобы не пускать кровь. Энзо умеет тоже. — Ты забыл всё, через что мы прошли, и приходишь сюда в этом? Ты приходишь в своей школьной форме и приносишь сюда дорогой алкоголь, чтобы ещё раз ткнуть в нашу бедность и разницу в статусах? Ты считаешь, что подкидыш из Малума может так просто избавиться от своего прошлого? Энзо цедит слова через зубы и в каждом из них Ромео чувствует ледяную злобу и вызов. Он старается бить по больному, но Ромео не больно, пока Карло главным символом правильности его выбора стоит рядом. — Ты лёг под богатого мальчика, – Энзо ухмыляется, и от этой ухмылки по спине у Ромео бегут мурашки, – неужели это решило хотя бы часть твоих проблем, Ромео? — Энзо. — Ты и его приводишь сюда, чтобы показать нам, кто мы есть? Ты презираешь нас, Ромео. Ты, сукин сын, пытаешься унизить нас тем, кем мы не стали, потому что сохранили остатки чести! Ромео понимает: Энзо под веществами. Энзо не понимает, что говорит, и совершенно себя не контролирует, но каждое его слово режет плоть по живому. Ромео не согласен, он протестует, но что-то в глубине души откликается на колкие фразы и болезненно вздрагивает. Секунда. Энзо с яростным воплем бросается на него с кулаками. Они падают на пол, сцепляются ещё плотнее и отчаянно бьют друг друга. Энзо вымещает свою злость, колотит остервенело и не глядя, а Ромео отбивается и не хочет бить первым. Удары приходятся в лицо, по рёбрам, в живот и в саднящие бока. Ромео в пару движений скидывает Энзо с себя и нависает сверху, фиксируя его руки над головой. — Фитиль! Ублюдок! Ромео ослабляет хватку, чувствуя, как под пальцами натягивается чужая кожа, и Энзо в тот же момент меняет их положение, а затем так же резко замирает. Обезумевший взгляд стекленеет, а шальная искра тухнет в расширенных зрачках, прежде чем Энзо безвольной тушей падает Ромео на грудь. Картинка становится смазанной, кадры сменяют друг друга с громким щелчком. Ромео видит потрескавшийся потолок, заинтересованные лица толпы и покрасневшие светлые пряди. Пульс болезненно стучит в голове, в глазах темнеет в такт торопливым ударам. Рука несмело ложится на затылок Энзо и попадает во что-то липкое и влажное. В нос бьёт резкий кисло-металлический запах, а к горлу подкатывает тошнота. Шею обжигает чужое дыхание. Энзо жив. Пока что жив. Ромео смотрит вбок и замечает ледяной взгляд Карло. Замечает в его руках злосчастную бутылку мартини. Пустую. Разбитую. Окровавленную. — Карло, – шепчет он, скидывая с себя Энзо. Антонио подхватывает его под руки и стучит по щекам, кто-то из ребят так же спокойно и сдержанно перевязывает раненую голову. Привычно. Здесь, в Малуме, подобное происходит так часто, что в какой-то момент действия начинают совершаться автоматически. — Только я могу тебя бить, придурок Ромео, – Карло по-детски мило надувает губы и морщится, а затем прижимается к Ромео мокрой рубашкой. – Я подумал, что ты убьёшь его и предотвратил это, – едва различимо из-за музыки шепчет он. Разумеется, Ромео и подумать не смеет о том, что Карло решил ему помочь. Конечно, его сильный и справедливый Карло просто предотвратил страшное преступление. Ромео усмехается, и они вместе подходят к приходящему в себя Энзо. — То, что он сказал, – оправдывается Антонио, – он под кайфом и он так не думает. Никто из нас так не думает, Фитиль. Мы рады, что ты выбрался из этого болота и нашёл свой путь, даже если он отличается от нашего. — Я тебе уже всё сказал до этого, но Тони прав, – добавляет Лоренцо. – Мы всегда рады видеть тебя, – он бросает взгляд на постепенно засыпающего Карло, – вас. Всегда, Фитиль. Они крепко жмут друг другу руки, и в этом рукопожатии Ромео узнаёт что-то по-родительски заботливое и близкое. Он выводит Карло из дома Антонио и, стоит им выйти за порог, как того снова выворачивает. Ромео стоит сзади и придерживает едва стоящее тело Карло за плечи. — Не ожидал, что с возрастом ты будешь становиться всё слабее к алкоголю, – усмехается он, поправляя выбившуюся прядь тёмных волос. — Я не слабак, – сплёвывая, себе под нос возмущается Карло. — Не слабак. — Тогда зачем говоришь? – он идёт вперёд, с трудом не путаясь в собственных ногах. Ромео пожимает плечами и идёт следом. На середине пути, как только они сворачивают в узкий переулок, Карло вдруг останавливается. Ромео готовится снова придерживать непослушные волосы, но Карло лишь пристально смотрит ему в глаза. — Ромео, – говорит он, – ты же вообще меня не любишь. Ты считаешь меня слабаком. Карло смешно морщит нос, но то, что он говорит... Ромео приходит в ярость. В ярость, которая никогда не выйдет наружу и не шагнёт дальше карих глаз, смотрящих на него т а к. Ярость, которая утонет в полюбившемся голосе. — Карло, – сквозь зубы выдыхает он. – Карло, ты... Ты самый невозможный, самый невыносимый и самый упрямый человек из всех, кого я когда-либо знал. Ты заставляешь всё внутри меня кипеть от злости, и иногда я по-настоящему тебя ненавижу, ненавижу так, что сводит ноги и скулы, но, – он кладёт руки Карло на плечи и сжимает пальцы, – но ты лучшее, что случалось со мной. Мне ни с чем, ни с кем и никогда не везло так, как с тобой, ma lumiere. Ромео спускается вниз, берёт Карло за руку и нежно касается губами. — Ты мой свет, – целует указательный, на несколько мгновений задерживаясь у основания, – моё самое ценное сокровище, – средний, – мой самый дорогой человек, – безымянный, и поглаживает место, на котором однажды могло бы оказаться подаренное им кольцо, – мой самый невыносимый Карло, – целует мизинец, и Карло отводит взгляд. В поблёскивающих в лунном свету глазах читается немой ответ. Ромео более чем достаточно.