Une vie d'amour

Когда они приходят домой, Ромео обессиленно падает на кровать и морщится от тягостного головокружения. Неприятное ощущение вскоре проходит, и он переводит взгляд на Карло, с трудом расстёгивающего пуговицы влажной рубашки. — Мне иногда снится отец, – вдруг говорит он, и по спине Ромео пробегает холодок. – Так тошно. Лучше бы ты снился. Карло ложится на спину и сверлит взглядом потолок. — Ромео, - зовёт он. – Иди сюда. И Ромео идёт. Не может не пойти. От Карло едко пахнет алкогольной смесью и прогорклым табаком. Ромео утыкается носом в бледное плечо и глубоко вдыхает. От алкоголя мутит, но, пока это Карло, всё идёт как надо. Он прижимается теснее – так, чтобы живот прилипал к напряжённой спине, – и обнимает по-юношески несмело. Потому что с Карло нельзя иначе: с Карло, каким бы сильным он ни казался, надо осторожно, почти боязливо и бережно. На ногу ложится холодная ступня. — Сними своё вот это вот, – фыркает Карло, потираясь об него спиной. – И погрей. — Тебе не нравится наша школьная форма? – хихикает Ромео, целуя взлохмаченный затылок. – Засыпай давай. — Фитиль. — Нет. — Тебя все так зовут, – Карло поворачивается к нему лицом и хмурится. Ромео ловит пьяный блеск, играющий в глазах напротив, и не удерживается: кладёт ладонь на мягкую щёку, поглаживает бархатную кожу большим пальцем и целует аккуратный нос. — Ромео. — М? — Почему все зовут тебя так, а я не могу? — Потому что никто не может целовать меня, обнимать меня так и делить со мной постель. А ты можешь. — Я особенный. — Ты особенный, – соглашается Ромео. — Но это ваше «Фитиль» тоже кажется чем-то особенным. — Только кажется, – уверяет он. — Тогда почему нельзя? – как ребёнок, настаивает Карло и оставляет на плече Ромео лёгкий тычок. Ромео вздрагивает. — Потому что мне нравится, как ты произносишь моё имя. — Ромео. Карло злится. Ромео видит напрягшиеся мышцы и слышит проскользнувшую в голосе сталь – она звенит над ухом и вспыхивает нетерпеливой искрой. — Да, именно так. Скажи ещё раз. — Нет, – упрямится Карло. — Ну скажи, – Ромео начинает его щекотать, и в тот же момент по комнате расползается хриплый смех. — Ромео! Идиот! Прекрати сейчас же, иначе я побью тебя до смерти! — Может, я и не против умереть от твоей руки? – отступает он. — Тогда почему прекратил? «А почему я прекратил?» – думает Ромео и пожимает плечами. Когда Карло засыпает, он переодевается в ванне и, обнажившись по пояс, разглядывает шрам на левом плече. Уродливые линии сливаются в причудливый узор, разноцветные пятна скользят по обожжённой коже и отпечатываются в глазах нескрываемым отвращением. Ромео ненавидит его. Он ненавидит всё, что связано с раздражающим шрамом, ему тягостно вспоминать этот обрывок прошлого, каждый раз видеть своё обезображенное тело и спустя столько лет чувствовать изредко вспыхивающую фантомную боль. Ромео не знает, как ему до сих пор удаётся скрывать всё от Карло, но когда тот узнает... Не то чтобы человека, отучившегося на гвардейца, перенесшего сражения и множество драк, могли напугать чьи-то шрамы, – в особенности шрамы того, кого он называет любимым – но его наверняка неприятно удивит такое... Несовершенство. Безобразие. Уродство. И это всё для такого идеального Карло. Ромео накидывает на себя пижаму и возвращается в комнату, где встречает сидящего на кровати и свесившего голову Карло. — Мутит, – предупреждая резонный вопрос, говорит он. — Так ты накидался. Ещё и парнишку чуть не забил. — Это ты меня позвал, – недовольно мычит Карло, с кряхтением встаёт с кровати и подходит ближе. – Спасибо, кстати. И за мартини. Но не стоило. Оставил бы, деньги не лишние. Ромео чувствует болезненный укол в уязвленное эго. Поэтому на следующий день, по привычке проснувшись с рассветом, он идёт к начальству и просит по полной себя загрузить. Любые места, от центральной и оживлённой улицы Розы-Изабеллы до Богом забытого Малума – что угодно, если это принесёт ему бо́льшую зарплату. Деньги, до этого интересовавшие его исключительно как дефицитный способ существования, сейчас стали средством, позволяющим избавиться от чувства собственного бессилия. Ромео приходит на пост ранним утром, ещё до того, как успевают проснуться первые певчие птицы, а домой возвращается, когда стихают редкие голоса прохожих. Он спит по пять часов за ночь, а до того, как в беспамятстве завалиться в кровать, успевает лишь коротко чмокнуть Карло в щёку. Сам же Карло, очевидно, замечает что-то не то, но наблюдает исподтишка, выжидает и подозрительно щурится всякий раз, когда Ромео засыпает до того, как он успеет пожелать ему доброй ночи. Спросить напрямую Карло решается не сразу: сначала прислушивается, ненавязчиво подводит к теме и намекает, что Ромео стоит объясниться и перестать отнекиваться безграничной любовью к работе. Безусловно, Карло тоже обожает свою должность; они бок о бок шли к мечте стать гвардейцами и теперь радостно пожинают плоды своей упорной работы. Однако Карло... Устаёт. В его нормированном графике не находится места для переработок, но, возвращаясь домой, он с удовольствием принимает душ и ложится в кровать. Ромео же, приходя гораздо позже, в кровать падает, и это не может не напрягать. И Карло напрягается. — Хочу получше влиться в работу, – отвечает он на очередной вопрос. — Ты из жизни выливаешься, идиот, – хмурится Карло, лениво помешивая готовящуюся еду. — Я работаю. — Когда был твой последний выходной? – Карло кидает вилку на стол, и Ромео вздрагивает. — На прошлой... Не позапрошлой неделе. Или, погоди, – замолкает он. Мысль вылетает из головы, оставляя после себя неприятный свист. Они не возвращаются к этой теме около месяца. Ромео получает достойную зарплату и, наконец, может позволить себе тратиться без болезненного укола вины. Бедность больше не влачится за ним из прошлого, не цепляется за ноги и не царапает кожу. Ромео начинает казаться, что и Карло перестали беспокоить их редкие и сухие разговоры. Пожелать доброго утра, разойтись на целый день, после чего встретиться уставшими и измождёнными, неловко обняться и улечься спать – это входит в привычку так быстро, что становится чем-то до боли очевидным и неизбежным. В смешавшихся в кучу днях Ромео запоминает единственный: похожий на многие другие, уныло тянущийся и смешавший в себе множество утомительных событий. День по-настоящему волшебный, потому что за привычной серостью, в пелене грозовых туч и пепельных облаков, он замечает нежный и притягательный голубой блеск. Ромео подходит ближе; сгорбившаяся торговка, выложив перед собой несколько украшений, смотрит на него почти отрешённо. Ромео же, как заворожённый, рассматривает изящную бабочку: вблизи голубой цвет крыльев обретает миллионы оттенков, от самых глубоких и въедливых до самых воздушных и нежных. — Индиголит, – сипло шепчет торговка, – с белым золотом. Дороговато, но даме твоей наверняка понравится. Глядишь и замуж за тебя пойдёт, – смеётся женщина. – Я же вижу, что сердце твоё занято – всё в глазах написано. Ромео обещает ей обязательно вернуться. Он приходит домой, с кухни пахнет чем-то подгоревшим – но как же вкусно после стольких часов голода – а из ванной слышится плеск воды. Ромео несмело заглядывает на кухню: это что-то, напоминающее запечённое мясо, действительно подгорело и теперь стоит в центре стола на перепачканной чёрным тарелке. На душе мгновенно теплеет, и Ромео выныривает из вороха усталости и сковавших его мыслей. Он, по-дурацки улыбаясь, оглядывается и замечает на полках белесые разводы и частичное отсутствие пыли. Где-то в углу лежит смятая и ещё влажная тряпка. О Боже. Карло в самом деле... Шум воды затихает, и Ромео слышит знакомый голос. Он потирает виски и почти бежит в ванную, сгорая от любопытства и переполняющих его эмоций. — Карло! Он распахивает дверь, заставляя испуганно прикрывающегося полотенцем Карло взвизгнуть и замахнуться. — Ромео! Придурок! — А. Ты не слышал, как я вошёл. Добрый вечер, ma lumière. — Идиот! Ненавижу тебя! — Ты прибрался, – Ромео улыбается и прижимает мокрого и обнажённого Карло к себе. – Спасибо. — Ничего я не прибирался, – фыркает Карло, обнимая в ответ, – мне было отвратительно скучно - помахал тряпкой немного, вообще не подвиг. «Заметно», – прикусывает язык Ромео. — А сколько раз в жизни ты вообще брал в руки тряпку? — Ромео, – закипает Карло. — Ты ведь ни разу этого не делал, да?.. — Засунь эту тряпку себе в задницу. — Я был первым, кто увидел плоды твоей уборки! В лицо Ромео прилетает мокрая мочалка. Резонно. Капли неприятно стекают за ворот, и он внезапно чувствует себя по-настоящему чистым. Через несколько часов, после плотного ужина, они лежат в кровати: холодные ступни Карло греются о ноги Ромео, а по стенам бегают лучи ночных фонарей. — Спасибо за ужин, – говорит Ромео, вдыхая запах любимого мыла Карло, исходящий от его волос, – я рад, что мы наконец-то провели время вместе. Работа работой, но... — Ты же так не из-за того, что работу любишь? – вдруг спрашивает Карло. — А? — У меня, – Карло отводит взгляд и трёт порозовевшую щёку. Сердце в груди Ромео заходится, – у меня складывается чувство, что ты не хочешь проводить со мной время, вот и всё! – выпаливает Карло, поворачиваясь к стене. — Карло, – шепчет Ромео, едва выдавливая слова из-за ударившего его удивления. – Ты чего это удумал? — А как мне это понимать, Ромео? Ты работаешь до поздней ночи, а уходишь рано утром. Ты не разговариваешь со мной, ты не прикасаешься ко мне, ты меня избегаешь! Готов торчать на работе круглые сутки, только бы не видеть меня! Это началось после той твоей встречи в Малуме. Вы с Лоренцо много говорили, и... — О Боже, Карло. — Что?! – он накидывает Ромео на лицо одеяло, даже спиной не в силах выдерживать его взгляд. — Ты ревнуешь к Лоренцо. — Я не ревную! — Вообще не к тому человеку, Карло, – Ромео хихикает, добавляя, – Лоренцо мой лучший друг. Один из самых близких друзей. Как брат. Как София, которая воспитывала нас. Как Евгения и Мария, с которыми мы по ночам играли в карты. — Я не ревную, – бурчит Карло, – мне всё равно. — Зато я ревную, Карло, – усмехается Ромео и треплет его по волосам, – себя к тебе. Потому что тебя я, кажется, люблю намного больше. — Ненавижу... – теперь сам Карло с головой залезает под одеяло и замирает. Этой ночью они не высыпаются. Ромео ни о чём не жалеет.