Une vie d'amour

Через несколько дней, по-прежнему уставший, Ромео просыпается со свербящим горлом, слезящимися глазами и заложенным носом. В окно бьют яркие солнечные лучи: они будто издеваются, не рассеиваются, устремляются прямо в сузившийся зрачок и отзываются режущей болью даже на самое незначительное движение. Он громко чихает и заставляет сонного Карло подскочить на кровати. — Ромео, твою ж!.. Будь здоров. — Буду, – говорит Ромео, но слышит едва различимое сипение. — Будет он, как же, – ворчит Карло. – Что ты уже подхватил? — Да ничего я не подхватывал, – прокашлявшись, отвечает Ромео. Выходит по-прежнему грустно; он хлопает себя по лбу и прислушивается к ощущениям: тело ло невозможного тяжёлое. Горячее. Как нагретый солнцем подоконник. Вот же чёрт. Ромео пытается подняться, но Карло толкает его в плечо и пригвождает к кровати. — Ты никуда не идёшь, – отрезает он. — На работу. — Чтобы мне потом сообщили, что ты где-то там подох? Геройствует он. При исполнении помер. Фу. — Карло, это всего лишь простуда. — О, да? – нарочито демонстративно удивляется Карло. – Тогда совсем другое дело! Всего лишь простуда. Скорее собирайся и бегом работать! Это же так правильно и безопасно! Фу. — Ну не каменная же болезнь, – усмехается Ромео, но вдруг осекается, – кстати, как там ситуация? Я слышал, что совсем нехорошо: заболевших, говорят, много, да и умерших тоже. — Я, в основном, на Элизионе, – пожимает плечами Карло, – там пока особой шумихи нет, но про единичные случаи наслышан. В одном из домов целая семья заболела, человек пять. Активных старгейзеров прибавилось. Алхимики работают над лекарством, но выходит скверно. Я бы не доверял их экспериментам. — Нехорошо, – откашливается Ромео. — Такими темпами сядем на карантин. Работа есть работа, но хоть попросторнее и спокойнее. Устанешь пьянчуг ловить. Сиди дома, Ромео. Не хватало тебе ещё эту дрянь подхватить. — Карло! — Каменная болезнь - штука страшная, – говорит Карло, садясь Ромео на бёдра, – я читал. Кровь постепенно стынет, конечности каменеют. Дышать невозможно и постоянно холодно. Просто жуть как холодно, Ромео, всё остывает. Страшно же. А вдруг здесь, – он касается его груди в районе сердца, – тоже окаменеет? — Скорее, здесь, – отшучивается Ромео и приподнимает бёдра. — Идиот. — Ma lumière, – зовёт он, сжимая пальцы Карло в замок, – пока ты рядом, здесь, – Ромео прижимает его к своей груди, – не окаменеет. — Значит, даже каменная болезнь не поможет мне от тебя сбежать? – хохочет Карло, оставляя на его плече почти невесомый поцелуй. — Никто и ничто не поможет упрямому ослу Карло сделать то, чего он не хочет. Ромео легко сбрасывает с себя отвлекшегося Карло и встаёт с кровати. Ватные ноги двигаются на удивление хорошо: он заваривает чай и чувствует, как горячая вода обжигает воспаленное горло. Приехали. Он что, и вправду заболел? Ромео про себя смеётся. Исключено. Последний раз он болел, когда только оказался в Поместье Роз: организм, привыкший выживать в экстремальных условиях, дал слабину, когда попал в настолько спокойное место. Ромео помнит свои первые эмоции и ощущения от пребывания в Доме Милосердия Монад: тоска по прежним друзьям, удивление уровню комфорта и... Сытость. Ещё тогда он заметил за собой выученную особенность: он не умел отказываться от еды. Годы голодной жизни на улицах Малума вынуждали его каждый раз объедаться до боли в животе. В какой же шок его повергал Карло, совершенно спокойно выбрасывающий недоеденные сладкие булочки или порванную одежду. — Ромео, – зовёт Карло. — М? – он оборачивается и жмурится от режущего глаза света. — Поправляйся скорее, – Карло целует Ромео в макушку и грустно машет рукой, – до вечера! И... Поближе к старгейзерам, ладно? — И ничего я не заболел, – говорит Ромео закрывшейся двери, вместе с чаем глотая горький осадок недавнего диалога. С работы он уходит на несколько часов раньше обычного. Самочувствие оставляет желать лучшего, и это не остаётся незамеченным товарищами по службе. Те безапелляционно – как раз в такт упрямцу Карло – отправляют его домой, пообещав разобраться со всем самостоятельно. Ромео не отказывается. Он чувствует себя не настолько плохо, чтобы досрочно завершить рабочий день и оставить пост, но происходящее вокруг заставляет на мгновение поверить в то, что он забыл проснуться: они разнимают несколько драк, предотвращают понажовщину и убийство, обезвреживают грабителя, полезшего в торговую лавку, а его товарищ в перерыве снимает с дерева истошно мяукающую кошку. Поэтому, зайдя домой, Ромео падает на кровать и тяжело выдыхает. — Этот день не должен меня добить, – говорит он, шмыгая носом. — Ты сам справляешься, идиот, – Карло приоткрывает окно и бросает на Ромео колючий плед. — Заботишься обо мне? — Хоть кто-то, – ворчит он, уходя на кухню, – и, вообще-то, нет. — И даже чайку не заваришь? – вслед ему канючит Ромео. — Заткнись. Он залезает под плед и прикрывает глаза. По телу пробегает приятная дрожь, а мышцы ног сводит тягостным напряжением. Только сейчас Ромео осознаёт, насколько устал и насколько его измотала работа без выходных. В голове всплывает образ индиголитовой бабочки, и он трёт гудящие виски. Это ведь стоит того? Стоит того, что Карло, голос свободы, свет и безграничная радость, больше не будет считать его босяком и голодранцем из Малума. Он больше не босяк. Он своим же трудом сможет позволить себе сытость, дорогой алкоголь и табак. Сможет позволить себе не экономить и не побираться. Сможет позволить Карло не чувствовать пропасти между его прошлой и нынешней жизнью. — О, – неподдельно удивляется Ромео, когда Карло заносит в комнату тарелку ароматного минестроне. Он садится рядом, не глядя в глаза, набирает в ложку бульон и протягивает Ромео: — Ешь. Питаешься как черти что, потом обчихиваешь мне дом. Ромео пробует суп, чувствуя, как внутри расползается тепло. Он не знает, что греет сильнее: плед, горячий бульон – или то, что Карло сварил его специально для него, – или неловко сорвавшееся с самых желанных губ "... мне дом". Карло в самом деле считает это простое, бедно обставленное и лишенное многих удобств место своим домом? Действительно ли он приходит сюда и чувствует себя в безопасности? Ждёт ли он возвращения домой, когда заканчивается рабочий день? Ох... Минестроне выходит... Неплохо. Лучше, чем его собственные попытки готовить или чем предыдущий опыт Карло. Ромео клянется, что готов съесть целую кастрюлю пресного супа, когда представляет, с каким выражением лица, с какой дотошностью и напряжением Карло его готовил. Карло позаботился о нём. Карло, чёрт возьми, самый лучший человек на свете! Он собирает в себе все эпитеты, называть которыми мужчину попросту стыдно. Но Ромео готов с этим смириться. В конце концов, он давно и беспощадно повержен всем тем, о чём он молчит. — Спасибо, ma... — Заткнись и ешь, – перебивает Карло, отворачиваясь и пряча порозовевшие щёки. — Только твоё присутствие способно вылечить меня, ma lumière, – доедая последнюю ложку супа, говорит Ромео. — Я выгоню тебя на улицу, если посмеешь ещё хоть раз заболеть. — Напомни-ка, – шутливо прищурившись, вспоминает Ромео, – кого мы с девчонками постоянно выхаживали? — Не знаю, – фыркает Карло, глядя в пустую тарелку. — Карло, ты болел так часто, что я удивлялся, как ты дожил до четырнадцати, – хохочет Ромео, - у тебя расстройство желудка случалось чаще, чем я прогуливал математику. — Ты прогуливал её каждую неделю. — Именно. — Неправда, придурок Ромео! – злится Карло и легко хлопает его по затылку. — Возможно, я влюбился в тебя, когда в первый раз услышал рёв твоего кишечника... — Ромео, ты!.. Ромео перехватывает летящий ему в лицо кулак и подносит его к губам. — И я лично готов вернуться в прошлое и подсыпать тебе слабительное, чтобы влюбиться в тебя ещё раз, – он мягко целует напряжённые пальцы и поглаживает тыльную сторону ладони. – Потому что любовь к тебе, наверное, моё самое яркое воспоминание. Ромео грустно усмехается и продолжает: — Не то чтобы я плохо жил, нет, – он откидывается на подушку и смотрит в сгустившуюся за окном темноту, – просто... Иногда мне и правда кажется, что ты слишком хорош для моей жизни. Ты тот ещё осёл, но... «Ты и есть моя жизнь», – пафосно хочет добавить Ромео, но молчит. Карло больше, чем жизнь, но произнести это у него никогда не хватит смелости. Он переводит взгляд на Карло. Тот, видимо, смущён: жуёт пересохшие губы и теребит пальцами угол подушки. Побледневший свет лампы падает на густые ресницы, рисует блики в полуприкрытых глазах и очерчивает изящный подбородок. У Ромео перехватывает дыхание – кажется, каждый раз, когда он смотрит на Карло. — ... мне нравится, что ты любишь меня упрямым ослом, а не послушной игрушкой. Ромео любит Карло любым и, измученный ломотой, засыпает в его успокаивающих объятиях.