Une vie d'amour

Утром Ромео поднимается с кровати, но тут же падает обратно: мышцы скручивает тягостной ломотой, в голове гудит, а перед влажными глазами стоит мутная пелена. Он вспоминает вчерашний день, когда состояние было ещё хоть сколько-то сносным, и грустно вздыхает. Из лёгких выходит жалкий хрип. Весёлый будет денёк... — Ты остаёшься дома, – лежащий к нему спиной Карло поворачивается и вновь прикрывает глаза, утыкаясь носом в одеяло. — Я не могу, – отвечает Ромео и закашливается. В груди неприятно саднит, а давящее чувство усиливается с каждым сипящим вдохом. Он чувствует себя разваливающимся стариком или несчастным чахоточником - он видел, как умирают от чахотки: не пожелаешь даже злейшему врагу. Но он-то себе даже не враг. А значит, это не чахотка. Значит, он, Ромео, симулянт, которому пора взять себя в руки и засобираться на работу. Так. Только чуть приподняться. Только поднять чугунную голову, ломящее тело и поволочить ноги в сторону входной двери. По пути можно захватить чаю. Всего-то. — Ромео, чёрт тебя дери! – Карло подскакивает на постели и отвешивает ему крепкий подзатыльник. В висках у Ромео звенит, а перед глазами вспыхивают искры. Кажется, мозг вот-вот вылетит из орбит и так же залезет обратно. Был ли у него мозг?.. — Один день, – говорит он, вспоминая торговку и её голубую бабочку – ещё день, и она, такая хрупкая и изящная, будет у него в руках. Это стоит того, чтобы поднять свою ленивую задницу с кровати и поспешить на пост. Сегодня он как раз должен стоять где-то неподалёку, конечно, если верить начальству и его планам. Подарить Карло эту бабочку, вырасти в его глазах... — Я не хочу оказаться на твоих похоронах, mon coeur, – шепчет Карло, натягивая одеяло на голову. — А я не хочу, чтобы жизнь с твоим отцом была для тебя комфортнее, чем жизнь со мной. Ромео кусает себя за язык. — Погоди... Вот чёрт. Нет, нет, нет, нет. Какой же он идиот, какой же придурок! Как можно было ляпнуть что-то такое?! Как он вообще до этого додумался?! Идиот! Вычихал оставшиеся мозги - вычихал бы и душу! — Ромео, ты это из-за денег? Хоронишь себя из-за бумажек?! – Карло зол. Ужасно зол. Да Карло взбешён так, что, кажется, вот-вот взорвётся. Вот же... – Когда ты успел стать таким идиотом?! Как ты вообще можешь сравнивать себя с моим отцом? Я бы выбрал жить на свалке с тобой, а не в его проклятом особняке, где каждая позолоченная дверная ручка, каждый миллиметр благородного дерева и каждая ненавистная ворсинка дорогущих ковров напоминает мне о прошлом. Я бы за бесценок продал его отвратительные подарки: все эти безобразные перстни с уродливыми камнями, стоящими больше, чем мои органы на чёрном рынке, всё золото, весь шёлк и все кожаные туфли. Я бы выбросил всё, что досталось мне от этого фетишиста, от этой грязной старой свиньи, и я выброшу всё это, чтобы жить в захудалой комнате, спать на скрипящей кровати, до боли впивающейся в рёбра, готовить невкусную еду на тесной кухне и пить чай, больше похожий на отмоченные помои. Я отдам всё, чтобы больше никогда не видеть ходящих за мной по пятам слуг, не слышать приторное "Сэр Карло, Ваш отец просил Вас подняться к нему" и не чувствовать после этого мерзкую дрожь в ногах. И сейчас ты, спасший меня от этого многолетнего наказания, пытаешься и сам стать этим наказанием?! Ромео смотрит перед собой невидящим взглядом. Нет. Нет, нет, нет. Он не хочет быть для Карло наказанием. Он хочет дать ему лучшую жизнь, безграничное счастье и... Бла-бла-бла. Карло не хочет моря из денег. Карло не хочет золотых гор, роскошной жизни и напоминаний о прошлом. Карло хочет дышать свободой, самостоятельно и честно зарабатывать и...любить. Быть любимым. Ох, Карло... — Оставайся сегодня дома. Я не хочу тебя потерять, – шепчет он, до дрожи в пальцах сжимая в кулаке одеяло, а после – выходит из комнаты и оставляет Ромео наедине с собой. Этот и несколько следующих дней Ромео проводит дома. Он лежит в кровати, безустанно листает заботливо приставленные к кровати поэтические сборники и начинает замечать, как строки выходят всё менее хриплыми и беззвучными. Он, кажется, и правда идёт на поправку. Один день Ромео лихорадит – как раз тогда, когда Карло настойчиво вынуждает его не выходить на работу. На следующий жар спадает, оставляя после себя лишь неприятную и непривычную слабость. Всё это время Карло, пусть и делает вид, что происходящее его не интересует и «Ромео, осёл, чихай ты потише!», но остаётся рядом и посильно помогает прийти в себя. Ромео даже не приходится притворяться смертельно больным, чтобы раз в десять минут получать на лоб влажное полотенце, а после – пить почти не пресный бульон. «Солёное в твоем состоянии вредно!» – говорит Карло, и Ромео слышит доносящийся с кухни стук солонки. Когда Ромео, купаясь в так упорно скрываемой заботе, начинает чувствовать себя значительно лучше, он снова приходит к торговке. Она приветственно улыбается и, будто невзначай, бросает взгляд на драгоценную бабочку. Пробивающиеся сквозь облака солнечные лучи падают на отливающие голубым крылья и отбрасывают нежно-белые блики. — Надумал, милый, – говорит торговка, бережно поднимая бабочку кусочком ткани, – она тебе и твоей невесте счастье принесёт. Ромео кивает и чувствует, как вместе с деньгами его покидает тяжесть, накопленная за время ожидания этого момента. Он несколько минут вертит брошь в руках и любуется глянцевой поверхностью: драгоценный металл благородно блестит, дополняя собой сверкание камня, – точь-в-точь как длинные и густые ресницы Карло обрамляют глубину его глаз. Ромео представляет, как Карло придушивает его за такую «сопливую розовую ерунду», но Карло при этом улыбается, а значит, всё идёт хорошо. Он прячет бабочку в любезно подаренную торговкой шкатулку, простенькую деревянную коробочку, местами чуть-чуть облезлую и потускневшую, пахнущую сыростью и открывающуюся с характерным скрипом. Ромео убирает шкатулку в карман и спешит домой, наступая на лужи и едва не спотыкаясь о рельефную брусчатку. Почти у порога он чувствует, как его обжигает ледяной водой. Он рефлекторно смотрит на ноги, до этого весело и бодро скакавшие по лужам. Нет. Забрызганная грязью штанина почти успела высохнуть, а чувство, расползающееся по коже, настолько яркое, что становится не по себе. С каждым шагом по направлению к дому оно становится всё острее, болезненнее и навязчивее. Ромео параноидально оглядывается, но не замечает ничего, требующего беспокойства. И всё же... Он опускает руку в карман. Бабочка. Бабочка, мирно спящая в шкатулке. Бабочка, поразившая его с первого взгляда. Предназначенная для Карло бабочка. Для Карло, который несколько дней назад прямым текстом заявил, что не хочет таких подарков. Заявил строго и безапелляционно – так, что Ромео пришлось бы стать беспробудным дураком, чтобы не расслышать и не понять. Поэтому, зайдя в дом, он убирает шкатулку на самую дальнюю и высокую – не то чтобы он подшучивал над ростом Карло – полку и делает вид, что никогда и ничего о ней не знал. У самого же Ромео руки чешутся вновь скрипнуть изъеденной временем крышкой, кончиками пальцев ухватиться за крылышко и напросвет разглядывать его несколько часов подряд. Ромео восхищен: изяществом бабочки, добротой торговки, мастерством ювелира, стечением обстоятельств и... собой. Подумать только, он в самом деле смог её купить. Да, это стоило ему большого труда, времени и сил, стоило пропущенных обедов, завтраков и ужинов, стоило бессонных ночей и дрожащих рук, но эта бабочка, первый с его стороны материальный символ чувств к Карло, стоит гораздо большего, чем он может дать. Ромео шагает по кухне, пока на плите готовится ужин. Бульканье кипящей воды, стук ложки о посуду, голоса за окном – всё это сливается в тяжёлую и бьющую по ушам какофонию. Ожидание возвращения Карло кажется ему как никогда невыносимым, поэтому, когда входная дверь издаёт привычный – только чуть более глухой – хлопок, Ромео идёт в прихожую, благополучно забывая про включённую плиту. Карло выглядит подавленным. Нет, не так. Ромео даже не видит Карло за заслонившей его безжизненной пеленой: потускневший взгляд упирается в пол, пальцы – наверняка встревоженно-влажные – сжимают конверт. Конверт. Карло смотрит на него и, бросая скомканное приветствие, выдавливает из себя улыбку – это делает происходящее ещё более подозрительным и неестественным. Что-то однозначно идёт не так, но что? И почему Карло не только не говорит о том, что его беспокоит, но и пытается скрыть свою растерянность? Всё встаёт на места, когда краем глаза Ромео замечает на конверте холодное «Джузеппе Джеппетто».