Une vie d'amour

— Ромео, ты идёшь со мной, — ультимативно говорит Карло, отрываясь от книги. За окном предательски вечереет, и теперь его расслабленное и умиротворенное лицо освещается лишь тусклыми отблесками лампы. Ромео этого мало, но он всё равно, как заворожённый, продолжает смотреть. Карло поправляет выбившуюся прядь отросших волос, чуть прокручивает её на пальце и заправляет за ухо. Карло сглатывает, и аккуратный кадык дразняще подпрыгивает, — так, что Ромео нестерпимо хочется укусить. Карло забавно хмурится и поджимает губы, читая тревожащие строки. Карло зевает и шумно захлопывает книгу, потягиваясь на стуле. Ромео спешно отворачивается, впиваясь взглядом в сгущающуюся темноту. — Ну собирайся же! — напоминает Карло. Ромео быстро кивает, понимая, что с последней просьбы прошло не меньше получаса, и за это время ему и вправду стоило бы собраться. Неловко. Хочется закурить, и он даже тянется за пачкой, но вспоминает, что несколькими часами ранее собственноручно отправил её в помойку. — Не ищи, — со смешком говорит Карло, — прячешься как мальчишка. Но не забывай, что мы оба «того». — Кого? — Гвардейцы. — Гвардейцы, — кивает Ромео. — Мы внимательные, — поясняет Карло, считывая его непонимание, — наблюдательные, обаятельные, чудесные, сильные и всё такое. — И я тоже? — И ты особенно, идиот. Ромео натягивает парадные штаны и недолго крутится перед зеркалом. Поправился, что ли. Мягкая сероватая ткань, обтягивающая крепкие — нет, он правда поправился — ноги, и чёрный, почти кожаный, ремень. Пожалуй, он и сам не знает, почему выбрал именно их, — просто почувствовал, что так надо. И чувство его не подводит. Когда они выходят на улицу Розы-Изабеллы, всё кажется до невозможного правильным: освещающие дороги огни ночного города падают на лицо и бликами танцуют в восхищённых глазах. Сколько раз Ромео, увлечённый порой нудной работой, стоял здесь на посту? — десятки и сотни. Сколько раз это вызывало в нём столько эмоций? — один. Самый первый, когда он прошёлся по улице Розы-Изабеллы не в качестве попрошайки-голодранца, скребущего каменную плитку костями, не в качестве беглеца, воспитанника Поместья Роз, готового вот-вот получить целый ворох нотаций от Софии, а в качестве… Вполне почётного гражданина. Гвардейца. Гаранта безопасности и спокойствия жителей Крата. В качестве человека, к которому порой подбегают взволнованные ребятишки, дёргают его за штанину и писклявым, ещё не сломавшимся голосом — такой же был у Карло, когда он его полюбил, — шепчут: «Дяденька, а куда ушла моя мама?» Ромео не нравится быть «дяденькой» в свои двадцать два, его собственная мать давно ушла в небытие, и он никак не может помочь потерявшемуся ребёнку, но всегда помогает. Ромео не умеет иначе. — Мы купим вина, — говорит Карло, подтягиваясь к обильно украшенной позолотом лавке, — дорогого и вкусного вина. — Карло, — Ромео предвкушает очередное алкогольное отравление и морщится. — У нас свидание, а на свидании должно быть вино. Красное. — И откуда такие познания? — Думаешь, после смерти моей матери старик не водил домой женщин? Карло покупает бутылку, и гордо прогуливается по улице, держа её в руках. Ромео хочется выпить, но ещё больше хочется, чтобы Карло на их импровизированном свидании остался хотя бы немного трезвым. Ещё больше хочется самого Карло. Ромео нехотя заглядывает в окна дорогого ресторана: дамы в вечерних платьях кокетливо покручивают бокалы в изящных пальцах и стреляют глазами в кавалеров, любезно предоставляющих им свои кошельки. Он снова смотрит на Карло, и его едва не пробивает смех. — А пить? Карло останавливается, вопросительно хмурится, а затем в его глазах проскальзывает искра понимания и он растерянно смотрит на бутылку. — Из горла, — быстро находится он, — не так чопорно. — Ты так и планировал, да? — хихикает Ромео. — Вообще-то. Музыка, льющаяся из крутящихся пластинок, доносилась до слуха потоком, преобразившимся во что-то до боли ванильное и приторное. С недавних пор Ромео такое нравилось — с тех самых недавних, когда емувпервые удалось столкнуться с романтическими чувствами, начать жить и перестать выживать. — Аделина Кордей, — говорит Карло, останавливаясь перед лестницей, — я был на её концерте. — И как? Карло тянет его за рукав и заставляет подняться. Контраст железных ступеней, холодных перил, возникшей откуда-то безжизненной серой пелены и праздника, всегда сопровождающего улицу Розы-Изабеллы, вынуждает поёжиться. По спине пробегают мурашки, ложащиеся меж рёбер въедливыии прутьями. — Она потрясающая, Ромео, — улыбается Карло, несколько раз проворачивает ключ в массивном замке и, пройдя немного вперёд, небрежно плюхается на спину. — Tu seras toujours mon amour Je crois en toi comme au bonheur suprême Je te fuis parfois mais je reviens quand même C'est plus fort que moi, je t'aime*, — напевает он себе под нос, когда у Ромео подкашиваются ноги от открывшегося вида. Обнажённый Крат со всеми его технологиями, марионетками и ведущими мастерами беззащитно лежит на его шершавой ладони — Ромео сжимает кулак, запечатывая между пальцев свои лучшие воспоминания. Худшие — просачиваются наружу, стекают вниз тяжёлыми каплями и со звоном разбиваются о ребристую брусчатку. Карло лучше любой из пластинок Аделины Кордей: его бархатный голос, хрипловатое «je t'aime», путающееся в аккордах свистящего ветра, его горячие поцелуи, царапающиеся сухой кожей губ, его щёки, волосы, пальцы. Боже. Ромео не верит в Бога и, кажется, не может поверить в того, кто сейчас находится перед ним. Невозможный. Карло тянется к вороту рубашки, забирается тёплыми руками под топорщащуюся ткань и оставляет между ключиц смазанное касание губ. Ромео выдыхает сквозь зубы, цедит холодный воздух и просит ещё, подаваясь вперёд. Карло ухмыляется, нервно поправляет собственную одежду и оценивающе смотрит на него сверху-вниз. Карло в обрамлении рассыпанных по небу звёзд заменяет Ромео луну и солнце. Карло есть его луна и солнце. — Ma lumière… Карло заправляет за ухо прядь волос, и Ромео только сейчас замечает, как дрожат его пальцы. Он обеспокоенно смотрит на то, как Карло открывает бутылку вина, как делает несколько крупных и тяжёлых глотков и морщится, вытирая губы тыльной стороной ладони. Собственное сердце клокочет, голову окутывает жар, а пальцы ног непослушно немеют. Звёздное небо кружится перед глазами, с улицы поднимается всё более вялое и тихое пение Аделины Кордей — ласковый голос не будоражит, не трогает, не вызывает ни-че-го, кроме торопливого замешательства. Кто-то снизу смеётся. Их никто не побеспокоит — по левую руку валяется лениво наблюдающий ключ. Ромео долго думает, старается быть внимательным, следит, но… Всё растворяется. Всё, чёрт возьми, растворяется, когда Карло губами касается его там. Ромео рефлекторно вцепляется в тёмные волосы, но тут же отпускает, ласково поглаживая. Он смотрит в окутанные дымчатой поволокой глаза, целует взглядом приоткрытый влажный рот и жмурится, когда Карло опускается ниже. О Боже. Ромео не верит в Бога, но происходящее кажется ему божественным замыслом: они здесь, вдвоём, на чёртовой промёрзшей крыше, под ними — шумные улицы, праздничные торжества и пирующие богачи. Жильцы наверняка готовят семейный ужин, а Карло, его невероятный, неземной, волшебный Карло делает ему минет прямо над их богемными головами. Под взглядом одного только не существующего Бога. Он… Ох, чёрт. Перед глазами вспыхивает, темнеет, горит, взрывается. Карло пьянеет, пьянеет прямо в процессе: по его венам разливается алкоголь, это гадкое кислое вино, выпитое прямо из горла, этот яд, это отравляющее сознание месиво; и Ромео почти скулит от парализовавшего его удовольствия. Он не может пошевелиться, он едва дышит, когда Карло выпускает его изо рта с характерным звуком. Пошлым. Развратным. Его невинный и чистый Карло. Проходит минута, и он готов сдаться. Проходит полторы, и он сдаётся: обессиленная рука с хлопком падает на мёрзлую крышу, задевая ключ. Собственный стон растекается по телу сладкой истомой. Темнота. Тишина. Только гул собственной крови, судорожно бегущей по спешно пульсирующим сосудам. Грудь вздымается так быстро, что, кажется, органы превратятся в кашу под возросшим давлением. Ромео разлепляет потяжелевшие веки и мутным взглядом натыкается на Карло. Тот сглатывает. Ромео кажется, что его вот-вот накроет второй оргазм. — Ну что, за твою минуту славы? — смеётся Карло, протягивая ему бутылку. У Ромео от возмущения и стыда перехватывает дыхание, но сил не хватает даже на привычную колкость. «Вообще-то, прошло больше», — хочет возразить он, но вслушивается в доигрывающую песню Аделины. — Et je crois en toi comme au bonheur suprême. В небе вспыхивает звезда, и на мгновение Ромео кажется, что то - сам Бог, улыбающийся их счастью.