Путь к искуплению

      Темная комната, освещаемая только тусклым светом свечи. На полу на коленях сидит Разумовский. Молится. Он не замечает ничего вокруг. Он разговаривает только с богом. Свет свечи перед ним обрамляет его лицо, подчеркивая красивую переносицу, закрытые веки. Светлые ресницы его подергивались, как крылья у бабочки. Он бесшумно бормотал молитвы. Шепча тихо-тихо. Руки, сложенные в замок, прижимались к груди. Недолго они на ней покоятся, прерываемые крещением. Губы сухие и потрескавшиеся от постоянного бормотания. Сергей иногда прекращал молитву, чтобы смочить губы языком. Но через считанные секунды они снова засыхают.        Раньше в этой комнате стояли мониторы, но Олег, как и обещал, превратил комнату из серверной в некое подобие моленной. Накупил и поставил икон в несколько ярусов. Сверху стояли иконы Спасителя, Богородицы и Иоанна Крестителя. На нижнем ряду иконостаса, как полагается, разместились иконы «на поклоне». Перед иконами горели лампады. Перед иконостасом стояли аналоги для чтения богослужебных книг. Олег не поленился, съездил за церковными принадлежностями: святая вода стояла на одном из столов, миро, ливан, ладан, лампады, книги с молитвами. Свечу, зажженную от святого церковного огня, вез он верами и правдами. И церковных свечей с горкой тоже привез. У них теперь был свой кусок монастыря, перенесенный в дом. Сергей заведовал не входить туда Олегу. Сам он, входя в эту комнату, менял свою домашнюю одежду на строгую, полумонашескую.       — В других комнатах может обитать всякий грех и порок. А в моленной ничему этому нет места. Сюда надо входить только молиться. Все должно оставляться за пределами этой комнаты, всякая суета и грех, потому что здесь — красное «Божие милосердие». Всякий, входя сюда, делается, пусть и на время, на часы молитвы, монахом, — просвещал Олега Сергей.       Разумовский теперь почти все время проводил там. Олег, как и просил его Сергей, не входил туда. Это ему, конечно, не нравилось. Потому что не мог контролировать, что он там делает. Он только стучался к нему три раза в день, чтобы позвать есть. Сережи Олегу катастрофически не хватало. Если раньше тот хоть чуть-чуть уделял ему время, чтобы вместе почитать библию друг другу вслух, то теперь Сергей проводил в моленной весь день. Олег каким-то необъяснимым образом перекочевал спать в кровать к Сергею. Хотя, почему необъяснимым? Очень даже объяснимым.       В одну ночь Волков проснулся от очень громкого, почти нечеловеческого крика из комнаты Сергея. Олег быстро подорвался, взяв с кухни нож, вбежал в комнату. Дикие мысли одолевали его: «а вдруг за нами пришли?», «а вдруг Сережа…». Но ни одно опасение не оправдалось. На кровати лежал Разумовский, кричал и брыкался во сне. Олег отложил нож и подошел осторожно к парню. Положил руку на лоб, погладил вспотевшую кожу. Опустился до волос, огладил их — огненно рыжие, уже здоровые. Провел кончиками пальцев по веснушчатом лицу — они тоже начали возвращаться. Сережа заметно успокоился. Олег уже хотел было идти спать дальше, уже отвернулся, но сзади его руку нежно схватили.       — Не уходи…       Ну, что ж поделать. Хозяин барин, пришлось остаться. Заполз под одеяло к Разумовскому, хотел лечь на край, но его быстро переубедили руки, обнявшие за грудь. Тело рядом окончательно обмякло, проваливаясь в негу, и парни заснули, наслаждаясь теплом друг друга.       На утро Сергей сразу ушел молиться. Даже на завтрак его Олег не смог вытащить. Нехорошо. Но после той ночи Волков решительно спал вместе с рыжим. Не сам он додумался до этой мысли. Он, как и полагается, ушел было спать на диван. Но Разумовский остановил его, прося лечь с ним. Олег, конечно же, не стал препятствовать. Но на утро Волков опять проснулся один. Из моленной доносились громкие молитвы. К вечеру Сергей с осипшим голосом снова улыбался Олегу. Опять эта смиренная улыбка. Опять он что-то скрывает. Сережа за спиной аккуратно одергивает рукава рубахи.

***

      — …и не попусти мне грешить пред Тобою и погибнуть во грехах моих, ибо я грешен и немощен; не предай меня врагам моим, яко к Тебе прибегох, избави меня, Господи, ибо Ты моя крепость и упование мое и Тебе слава и благодарие во веки.       Сергей с утра до ночи молит господа о прощении. Что же он делает? Хотел же по заповедям господне жить, а сам что? Мужика в кровать к себе тащит. Спит с ним в обнимку не посрамившись! Так еще и сам его приглашает! Нет ему прощения. Пуще прежнего начал молиться:       — Господи Всевышний, услышь меня, дитя свое Сергея, прости мне мои грехи, ибо искренне я в них раскаиваюсь. Позволь мне работать старательно и вести праведную жизнь в соответствии с заповедями Твоими. Даруй мне возможность возносить Тебе молитвы, быть добрым словом и делом по отношению к другим.       Колени снова отбиты. И пусть! Это так надо, это все, чтобы Господь заметил, как сильно раскаивается Разумовский! Сережа понял, как можно наказывать себя едой, чтобы и Олегу спокойно было, и господь видел, как он старается за свои прелюбодеяния раскаяться. Можно же просто опустошать свой желудок после каждого приема пищи! Главное, делать это так, чтобы Олег не заметил. А то опять будет переживать. Нет, Сергею это не надо. Он уже понял, что Волков, хоть и старается поддерживать его во всем, не понимает его нового увлечения. В отличие от Вениамина Самуиловича.

***

      — Сергей, я принес вам то, о чем мы договаривались.       Разумовский жадно вцепляется в кингу. Обыкновенная церковная книга с молитвами становится словно глоток свежего воздуха после долгого удушья. Наконец он сможет разговаривать с богом не только через «отче наш».       — Но, Сергей, вы должны понимать, что религия — это не только молитвы. Это еще и следование заповедям божьим. Жить так, как сказал господь.       — И… как я должен жить? — спросил Разумовский, обнимая руками книгу.       — Так как вы совершили много страшных грехов, вам следует каяться особым образом. Через страдания грехи отмываются. Наказывайте себя, обращая эти наказания к господу. Дайте ему видеть, как вы извиняетесь. И как вы страдаете от своих грехов. Отрекитесь от всего мирского. Вера подразумевает только службу Богу.       — Доктор, а вы это точно не придумали?       — Сергей, хотите, я вам батюшку приглашу?       Сережа опешил. Он потупил взгляд. Разум его помутненный, голос сорван от громких молитв. И в сознании его остался только Бог. И он бы сделал сейчас что угодно, только бы не возвращать Его. На предложение о батюшке Разумовский согласился.       После этого прошла еще неделя. И теперь Сергей, начитавшись молитв, начал молиться не только о себе, но и о ближних. А именно об Олеге Волкове. Он все еще помнил его. Помнил его руки, помнил его голос, нашептывающий на ушко слова любви, помнил его горячее тело. Помнил, как любил его сам. А теперь Олег мертв. И его оболочку очень любил брать Птица. И как Сергей только не понял тогда, что не Олег это совсем. Но теперь Разумовский просил за него у господа. Отмаливал. Олег же много людей в Сирии убил, наверное. А убийство — грех.       — Всемилостивый Отче Небесный, Творец жизни и владыка смерти, смиренно преклоняю колени перед Твоим всесилием и молю Тебя о душе усопшего раба Твоего Олега. В Твоих руках жизнь каждого из нас, и Ты один знаешь пути наши. Прости ему все земные прегрешения, добровольные и недобровольные, и даруй ему Царствие Небесное, — тихонько нашептывал молитву Сергей, когда к нему в палату нежданно-негаданно вошел Рубинштейн.       — Напомните, пожалуйста, Сергей, Олег — ваш друг детства?       — Он был не просто другом детства, Вениамин Самуилович.       — Вы же знаете, что мужеложество - грех? Бог такого не любит.       — Нет. Не знал. Но Олег был дорог мне. Я обязан отмолить его.              — Понятно. Не важно. Можете не продолжать. Я принес лекарства.       — Они же не помогают. Мы же поняли это.       — Вы хотите поспорить с лечащим врачом? — Сергей помнил, что бывает, когда он ослушивается врача. Он не хотел повторять этого. Это были страшные события, он не хотел к ним возвращаться. Он принимает лекарство из рук врача.       Двадцать минут и Птица пытается вырваться наружу. Сергей молит, молит, молит господа о прощении. Молит о спокойствии. Не помогает. Он падает, кричит, затыкает уши, хватается за голову, рвет волосы. А Птица бьется о мягкие стены своими большими крыльями, пытаясь их расправить. Он тоже орет дурниной, подползает вплотную к Сереже, смотрит своими янтарными глазами прямо в голубизну очей напротив, словно пытаясь что-то выискать.       — ТЫ Н̆Е И̚ЗБ̐А̚ВӤШ͆ЬСͅЯ ОТ̓ М̚Е̎Н̚Яͅ…       — Уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уходи, уходи, уходи, уходи… -скороговоркой причитает Сережа, затыкая уши. — Отче наш иже еси на небесех…       — НЕͅ ПО͞МОЖЕТ… — прерывает его Птица. — Надежды нет. Впусти меня, — Птица принимает облик Олега. — Ну же, Сереж. Впусти меня. В͢ПͅУ͝С͠ТИ МЕН͠Я!!! ͝!!! ͡ — пугает он его искаженным образом Волкова с черными глазницами и огромной челюстью, отвисшей вниз.       — Господи, господи, помоги, господи… — крестится Разумовский. Ему страшно. Неужели господь его покинул? Неужели… все это было просто случайностью? Просто совпадением? Или Птица просто хотел поиграть с ним, заставив уверовать? Нет. Сергей просто не достаточно искренне каялся. Это ему за все прегрешения. Он берет свою руку и кусает. Больно кусает, до крови. Она уже капает на пол, а он все прокусывает. Разумовский поднимает взор к окну. — Вот! Смотри, владыка, я раскаиваюсь! Я истинно раскаиваюсь! Прости меня, Господи, прости, грешного, ибо не ведал я, что творил. Каюсь я пред тобою, встаю на колени, молю о пощаде! Пощади меня, Господи! — Сергей крестится дрожащей от боли рукой, и… Птица с демоническим криком распадается на осколки. Осколки, как куски пепла, вспархивают в воздух и сгорают. Действие таблеток спадает. Но Сережа не ведает об этом. Господь опять помог. Но теперь он просил большую цену. Сергей заплатит ее, чтобы только это все прекратилось навсегда. Чтобы только искупить грехи.

***

      Вспоминать о времени в психушке было мучительно больно. Почти так же мучительно, как сидеть там и выдерживать каждую пытку, отмываясь от грехов своей кровью. Если он будет жить припеваючи с Олегом под руку, если он перестанет себя мучить, он вернется. А Сереже этого ой как не хотелось. Не хотелось снова видеть его, не хотелось снова испытывать на себе все ужасы своего больного сознания. Поэтому не ест. Поэтому блюет в туалет, включая воду на всю, чтобы Олег не прервал его. Поэтому хватается за нож, пока Волков спит. Раскаяния не получится без наказания. Иначе Бог не заметит его страданий.

***

      Сергей никогда не был в церкви. Даже в детстве, когда воспитатели пытались водить их туда, Разумовский сбегал, за что всегда получал наказание. Но теперь ему искренне захотелось. Поэтому неудивительно, что через время он пошел к Олегу с этой просьбой.       — Олег?       — М? — Волков ел бутерброд с чаем, когда из моленной вышел Сергей. Сам, даже не пришлось его звать. — Есть будешь?       — Да.       Олег наложил тому в тарелку макарон с сыром, сделал чай. Не понимал мужчина одного: почему Разумовский остается таким худым? Он же ест. Под чутким присмотром Олега ест. Плотно, вкусно, сытно. Так почему? Волков списывал это на быстрый метаболизм друга. Но сам аккурат подкладывал ему еды. Ест — и то хорошо. Да и ведет себя намного лучше, чем в первые дни. Может, из-за заботы, которой окружил его татарин. Может, просто мозги на место встали. Ну, насколько это вообще было возможно.       — Олег, свози меня в церковь, — Олег поперхнулся чаем.       — Нас узнают, Сергей. Узнают, поймают, а начинать стрельбу в божьем доме как-то плохо.       — Нет-нет! Никакой стрельбы. Мы можем переодеться. Замаскироваться. Я хочу исповедоваться у батюшки. Говорят, так он может грехи отпустить. Пожалуйста, поехали в церковь. В какое-нибудь глухое богом забытое село. Там не узнают.       Ну, что ж поделать. Согласился Олег. И вот они с Разумовским на пару с наклеенными бородами уже через час поехали в церковь. Оказалось, что ближайшее маленькое село совсем рядом. На машине-вездеходе они быстро доехали него. Пролетая мимо деревьев, мимо таких же смутных домишек, как их, они ехали тихо, не переговариваясь. А потом подъехали к маленькой церквушке. Она была до того старая и маленькая, что, казалось, вот-вот развалится. Но нет. В нее входили люди, из нее выходили люди. Бабушки в платочках, старенькие дедушки, опирающиеся на свои палочки. Женщины, дети, мужики — их было так много. Сергей и Олег вошли в церковь. Внутри она казалась еще меньше. Люди плотными рядами набились в здание, внимая тихим чтениям священнослужителя. Стояла невероятная духота. Было очень темно: стены из темного дерева освещались только посредством тусклых огоньков свечей. Взору парней открылись отчаявшиеся. Это люди, которые падали на колени перед почерневшими иконами, моля господа о прощении и спасении. Только увидев их, они поняли, через сколько же прошли эти люди, пришедшие к вере, потеряв всякую надежду на все остальное.       Сергей ушел исповедаться. Олегу он запретил идти с ним, объясняя, что это таинство только для ушей священника, Сергея и Господа. Волков даже по жестам Разумовского не смог догадаться, о чем он поведал батюшке. Но вроде все хорошо.       Атмосфера церкви давила на Олега. Темное помещение, черные от времени иконы — все это питало горечь и страдания людей долгие десятилетия, если не века. И все это просачивалось сквозь поколения, посещавшие эту церковь, наполняясь горем людей. У Волкова заболела голова. Он хотел выйти. Но он не мог оставить Сергея внутри. А парень тем временем ходил аккуратно мимо вереницы людей, мимо толпы, молился, вторя тихому причитанию священника, разглядывал иконы и припадал к ним, как обезумевший, снова падая пред ликами на колени, снова безжалостно их обдирая. Одна из икон ему понравилась особенно: она называлась «Семистрельная». Он восхитился ею. Он молился у нее так долго, что Олегу пришлось оттаскивать парня чуть ли не силой. У самого уже крыша поехала не спеша, тихо шифером шурша, от всего этого. Немыслимо было, как все это церковное давление могло подействовать на бедное извращенное сознание Разумовского. Волков таки смог упросить его уйти.       По дороге домой мужчина поведал, что ему стало плохо в церкви.       — Видишь, Олег. Грешен ты, бесы внутри тебя сидят, вот и не нравится им церковь. Надо туда почаще нам ходить. А тебе надо бы и молиться начать.       — Я, в отличие от некоторых, всецело принимаю то, что после смерти попаду в ад, если он вообще есть.       — Что ты такое говоришь! Конечно, он есть! — возмутился Сергей такому заявлению друга.       — Да есть, есть. И мне туда прямая дорога.       — Ты можешь молиться. Как я. Вместе со мной. И мы сможем добиться искупления, отпущения своих грехов.       — Кстати об отпущении грехов. Ты о чем со священником разговаривал?       — Да так. Сказал, что грешен. Он попросил поведать о грехах своих. Я все поведал. О том, как людей убивал. О том, как о соитии с мужчиной думал. О том, как крал, как ценностям мирским отдавался. О том, что демоном одержим был, — у Олега уже на первом заявлении волосы дыбом встали. Сергей это заметил. — Ну ты чего, Олег? Он выслушал все внимательно. Я рассказал, как осознаю вину свою, как молюсь каждый день без передышки, чтобы грехи отмолить, как демона своего уже спроваживаю потихоньку. Представляешь, Олеж, этот гаденыш ведь уже месяц как не появляется. Как только ты меня забрал, и я молиться начал по-нормальному. А сегодня в церкви батюшка мне все грехи простил, я помолился перед иконами, и мне так хорошо стало!       — Сереж. Это было очень глупо. Нас могли сдать в ментовку.       — Нет, нет. Батюшка обязан тайну исповеди хранить. Он бы не стал.       — Ну-ну.       Олег мельком глянул на Серегу. Глаза его блеснули рыжим светом. На лице появилась хитрая лисья улыбка. И почти тут же исчезла. «Что за черт», — подумал Олег. — «Показалось, видимо. Башка до сих пор гудит. Может, и во мне сидит что-то? Помолиться что ль, правда что», — быстро отметает эту мысль, мотнув головой.