Путь к искуплению

      Они не знают, как до этого дошли. Они не поняли, в какой момент это все произошло. То ли так на Серегу действовало успокаивающее тепло Олега в его постели, то ли его нежность, то ли его забота, то ли ощущение спокойствия и дома рядом с ним. Но Сергей, мечущийся между большой любовью к Олегу и верой, все чаще стал замечать за собой ответную нежность к мужчине. Он касался его кончиками пальцев, как бы невзначай. Он стал чаще обнимать его, благодаря за его заботу. Олег в ответ, осмелев, тоже начал проявлять физическую близость.       А потом случилось то, к чему все вело. Рано или поздно это произошло бы, как пить дать. Вот они лежат в кровати, отходя ко сну. Вот Сережа, разомлевший от тепла, тянется за поцелуем. И вот он голый нависает над Олегом. Это плохо. Это противно. Это противоречит Господу. За этим следует наказание. Нет. Нет… Нет! Только не снова! Он смотрит на Олега ошарашенными глазами и не видит своего любимого, милого, нежного, желанного дуга. Он видит перед собой жирное волосатое тело с длинной бородой. Он похабно ухмыляется ему. Сергей, как ошпаренный, вылетает из комнаты и хватается за нож. Мысли заполнили голову. От своего личного кошмара не убежать. Порез, порез, порез, еще порез. Красная жидкость хлещет, тяжёлыми каплями падая на пол. Грех надо омывать страданиями и кровью. Чем больнее, тем больше раскаяние.

***

      — Здравствуйте, Сергей, — Вениамин Рубинштейн вошёл в палату.       Разумовский спал. Все время в больнице он либо спал, либо молился. Тело его было истощено от недоедания и постоянного голодания, на коже красовались многочисленные укусы и царапины. Все чаще он молился не за себя, а за Олега. Хотя очень хотел за себя: Птица приходил с завидной регулярностью. Он пугал его, он пытался натравить Сережу на себя же или на санитаров. Птица очень ревновал Разумовского к умершему Олегу. Молитвы больше не посвящались ему. Пусть и пустыми, но молитвами он вспоминал его. И Птице нравилось обращать на себя внимание. Ему нравилось быть центром Сережиного мира, пусть он и был в нем главным злодеем.       Как бы то ни было, тревожный сон Сергея был прерван. Спал он плохо: конечно, когда тебя окружают только белые мягкие стены, исписанные молитвами и изрисованные картинами, когда у тебя нет даже кровати, только слегка мягкий пол, когда все твое тело болит от укусов и царапин, когда твои губы искусаны настолько, что опухли и почти не шевелятся от боли — спокойно спать просто нереально. Вениамин бесцеремонно прошел к Сергею.       — Помните, мы договаривались о батюшке?       — Да, конечно, — слегка заспанным голосом молвит Разумовский.       — Я привел его.       В комнату вошел мужчина с длинными волосами и такой же длинной кучерявой бородой. Он был одет в черную рясу, юбка которой опускалась почти до самого пола. На груди висел тяжелый крест. В руках ничего не было. Вениамин зашел за спину Сергея, пока тот под впечатлением оглядывал священника, и начал завязывать смирительную рубашку. Сергей огляделся на врача, смотря недоуменно и жалобно, тревожно. Рубинштейн лишь улыбнулся ему корыстной улыбкой и продолжил завязывать, закрепляя ремешками руки. Разумовский почуял неладное. Тревога взросла до слишком высокой шкалы. Грудь вздымается быстрее, воздуха не хватает. Паника. Рубинштейн связывал его только тогда, когда готовил новый эксперимент или наказание. Страшно. Страшно. Страшно!!!       — Не надо…       — Сергей. Я вроде говорил вам, что мужеложство — грех. А вы продолжили молиться за Олега. К вам же чаще начал приходить Он, а вы как будто наплевали на это. Нехорошо, Сергей. Нехорошо.       Священник снял крест, предварительно его поцеловав и помолившись. Сережа пытается отползти, но эта чертова мягкая стена предательски преграждает путь к спасению. Батюшка снимает рясу. Противное, жирное, волосатое тело открывается взору.       — Нет… Нет… Нет… Не надо… Пожалуйста… Прошу вас… Я не буду! Я больше не буду! Я не вспомню об Олеге! Пожалуйста!!! ПОЖАЛУЙСТА!!!       Рубинштейн надевает на Разумовского кляп, который в этой больнице использовался для того, чтобы больной не откусил себе язык в крайне возбужденном и невменяемом состоянии.       — Поздно, Сергей. Надо было думать раньше. Отец Иван выбьет из тебя эту дурь. Во имя Господа Бога. Поверьте, Сергей, это для вашего же блага.       Отец Иван подходит в плотную к Сергею. С молитвами, крестясь свободной правой рукой, «отпевая» Разумовского, он снимает с пациента штаны. Сергей рыдает. Он мычит, мотает головой, не желая принимать реальность. Его глаза полны горечи. Он просит одними глазами прекратить эту пытку. Но священник непреклонен. Он трогает Сергея своими грязными потными руками. Он беспощадно без подготовки вторгается в беззащитное тело.       — Чем больше боли, тем сильнее раскаяние. Терпите, Сергей. Вы сами к этому привели, — Разумовский смотрит красными заплаканными глазами прямо в лицо Вениамина. Они лишь вопрошают: «За что?» Он уже не пытается кричать. Он уже не пытается вырваться, зажатый между телом и стеной. Он лишь безвольной куклой принимает все происходящее. В него бешено вбиваются, ускоряя темп. Сергей чувствует, как его тошнит. Но он ничего не может сделать. Он не может никак этому препятствовать. Он закрывает глаза. Слезы рекой катятся по щекам. Он лишь болезненно стонет на каждый толчок. Он знает: скорее всего из ануса льется кровь, заливая белый пол.       Отец Иван кончает прямо внутрь. Встает, одевается. Он все еще молится. Он выходит из палаты. Рубинштейн развязывает Сергея, вытаскивает кляп, надевает ему штаны. Разумовский падает на мягкий пол от бессилия. Сжимается в комочек, обхватывая голову руками. Он беззвучно плачет. Ему уже все равно. Ему невероятно больно. Его порвали, осквернили его тело и бросили, как ненужную игрушку. Вениамин, ничего не сказав, удаляется.       В коридоре его уже ждал Иван.       — Вы все сделали, как надо. Отлично сыграли. Я скощу вам срок, Иван.       — Мы договаривались еще на бабки сверху! Слышь, этот педик даже не пытался брыкаться! Я еле кончил, мудила, гони бабки!       — Нет. Или вы уходите с чем есть, или я аннулирую нашу сделку вообще.       — Ладно, бать. Сорян. Давай тогда.       — Вот и договорились.

***

      Олег выбегает из комнаты почти следом. Волков смотрит ошарашенно. Разум его не слушается, а тело действует на чистых рефлексах. Вот он выхватывает нож, вот он валит Сережу на пол.       — НЕТ! НЕТ! УЙДИ! ТОЛЬКО НЕ СНОВА! ПОЖАЛУЙСТА!!! ПОЖАЛУЙСТА!!!!!! — Разумовский бьется в истерике. Он бьет Олега слабыми ударами, но тот лишь нежно удерживает его.       — Чщ… Чщ… Это я, Олег, мы дома, все хорошо… Я тебя не обижу… Давай вместе, вдох… — он вдыхает, показывая, как надо. — Вы-ы-ыдох… Давай. Вдох. Вы-ы-ыдох.       Сергей смотрит в карие глаза напротив. В обеспокоенный взгляд волчьих глаз. Вдох… Выдох… Вдох… Выдох…       — Я не смогу выбраться из своего кошмара, не так ли?.. — удрученно выдыхает Разумовский в грудь Олегу, пока тот мягко его обнимает.       — Я помогу тебе… — Волков нежно гладит его, стараясь успокоить голосом. Кровь пачкает пол, пачкает парней, просачивается прямо в деревянные половицы — они, наверное, не смогут это отмыть. Но это не важно. Сначала надо остановить кровотечение. — Позволишь мне помочь тебе?       — Да… — на выдохе произносит Сережа.       Олег с силой отрывается от Сергея. Он разлегся на полу в луже из собственной крови, измученно пытаясь свернуться калачиком, прижимая к себе руки. Длинные волосы его намокли, они беспорядочно лежат мокрой окровавленной тряпкой, прилипая к лицу, будто старательно пытаясь защитить своего владельца, укрыть от мира, не дать ему видеть весь этот ужас. Олег принес перекись и бинты. Он заботливо обрабатывает руки Сережи. Придется накладывать швы. Волков еще раз дошел до аптечки, взял лидокаин, медицинские нитки и иголку. Помазал обезболивающим порезы, проспиртовал иголку и нитки и начал зашивать. Аккуратными стежками он пронизывал раны. Сергей никак не реагировал. Его грудь размеренно вздымалась, но сам он признаки боли не подавал. Кроме дыхания он вообще никаких больше признаков не подавал. Может, отключился от усталости. Или, что самый неблагоприятный исход, от потери крови.       Конечно, Олег предвидел это. Он уже навел справки — у них одна группа крови. Но он не знал, как понять, нужна ли Сереге сейчас его кровь, может, он просто заснул. Волков чувствовал себя беспомощным. Он ненавидел это чувство. Что делать? Ответ очевиден, звонить доверенному врачу, давать взятку, подвергаться риску, переезжать в другое место. Он боялся. Боялся потерять Серегу снова. Боялся его смерти. Боялся, что его снова упекут в психушку, а самого Волкова отправят в тюрьму. И оттуда он уже ничего не сможет сделать. Что делать? Что делать?       Пульс в норме. Дыхание в норме. Сердцебиение в норме. Цвет кожи на мертвенно-бледный не поменялся. Руки зашил, забинтовал. Вроде все хорошо. Вроде шевелится. Жив. Олег аккуратно взял его на руки и отнес в кровать. Сегодня будет лучше поспать отдельно. Но перед этим надо сделать еще кое-что.       Он прошел на кухню и собрал все ножи. Все колюще-режущие предметы. Отнес в подвал, запер в сейф со всем остальным оружием. Оставил себе один маленький, достал свой чехол для ножей, повесил на ремень. Ремень положил под подушку, лег спать. Страшно. Больно. Надо вытаскивать Сережу из этого омута.       Он не смог спокойно спать. Надел брюки, надел ремень с ножом, пошел в комнату к Сергею, сел на кресло. Сначала час просто сидел и смотрел за состоянием друга, одолеваемый мыслями. Смотрел, как вздымается у того грудь от дыхания. Слушал, как он иногда посапывал. А потом решил почитать. Включил торшер с приглушенным светом и взял из книжного шкафа, который стоял в зале, первую попавшуюся книгу. Джордж Оруэл, «Дочь священника».       «…На что тебе верховный смысл? Когда я вечером закусываю, я это делаю не ради славы Отца небесного, а потому что люблю хорошо поесть. Мир полон книгами, картинами, вином, друзьями, путешествиями — прелести его бесконечны. Верховного смысла я, правда, в нем не замечал. Впрочем, и не особенно разыскивал. Ну почему просто не принимать жизнь просто таковой, какой она нам открывается?» — читал Олег про себя. А хорошая книга, подумалось ему. Поучительная для Сереги окажется так точно. Главное, чтобы он ее подтекст (который состоит в том, что Дороти — главная героиня — тоже причиняла себе вред во славу Господа) не переиначил. Не стал чтобы думать, что это — рецепт, инструкция, толчок к слишком радикальным действиям.       Олег, зачитавшись, задремал. Ему снился Сергей, который со своей смиренной улыбкой на лице перерезает себе горло.