От чистого сердца

             Захватывающая ночная охота, во время которой они стали свидетелями того, как их героический шицзунь в два счёта разобрался с опасным демоном, подошла к концу, и ученики Цинцзин вернулись восвояси. Шэнь Цинцю же отправился по своим делам, в одиночку потащившись на Цюндин. Владыка Тихого пика терялся в догадках, почему в последнее время его проблемное совершенствование явно стабилизировалось.       Кто-то из старейшин однажды заметил, что обучение других - это одновременно и обучение самого себя. Возможно, выполнение обязанностей учителя помогало совершенствованию Шэнь Цинцю в тех аспектах, которые невозможно было улучшить одиночной практикой. Вероятно, Ци Цинци была права: он, как и Лю Цингэ, был слишком зациклен на своём развитии, и смена рода деятельности пошла ему на пользу.       Его стремление к достижению больших высот в заклинательстве осталось прежним, но изменение режима и новое расписание заставили Шэнь Цинцю остановиться и переосмыслить свою обычную тренировочную рутину. Пока шимэй не ткнула его носом, он не понимал, что слеп, как крот: точь-в-точь как один его небезызвестный шиди. Шэнь Цинцю усмехнулся про себя: по крайней мере, он не был таким безмозглым, как некоторые болваны с Байчжань, которые даже ради спасения собственной жизни были не в состоянии решать больше одной задачи одновременно.       Несмотря на горячее желание Шэнь Цинцю сравняться по уровню со своими сверстниками, глубинный изъян в совершенствовании не позволял ему фанатично рыть носом землю, бросив все силы на это дело, и остаться при этом в добром здравии. Несколько серьёзных искажений ци были тому подтверждением.       Однако, в последнее время его состояние улучшилось, и сейчас было самое время отправиться в пещеры Линси для длительной уединённой медитации. Единственное, что раздражало Шэнь Цинцю, это необходимость получать для этого разрешение у Юэ Цинъюаня. Их отношения были натянутыми, как струна гуциня, готовая лопнуть от единого щипка. Временами лорд Цинцзин искренне желал, чтобы они просто оборвались однажды к гуевой матери, раз и навсегда прекратив эту мучительную для них обоих тягомотину.       Однако, подобно затхлому, источающему миазмы болоту, эти отношения лишь затягивали их обоих, и они всё глубже и глубже увязали в гнетущей, беспросветной и бесперспективной тоске. Шэнь Цинцю считал, что смешон. Решение лежало перед ним как на ладони: уйти. Вместо этого он искал вчерашний день, до сих пор чего-то ожидая. После всех минувших лет, полных страданий и отчаяния, он всё ещё ждал ответа на свои неозвученные вопросы. Но сможет ли полученый ответ унять его смятение и застарелую обиду на того, кто обещал и не выполнил обещание? Этого Шэнь Цинцю не знал.       У Юэ Цинъюаня не существовало для него других слов, помимо извинений. Однажды, во время медитации в пещерах Линси, когда Шэнь Цинцю едва не свалился в очередное искажение ци, он попытался было закинуть удочку, надеясь выудить у брата долгожданные объяснения. Без толку, конечно. С тех пор он зарёкся от попыток добиться ответов, и лишь старался по возможности избегать общения с главой школы. Были качества, которые он презирал в людях больше других, а Юэ Цинъюань, как оказалось, мог похвастаться аж целыми тремя из этого списка: трусостью, вероломством и лицемерием. Только в крайнем случае, таком, как сегодня, он, стиснув зубы, шёл на встречу со своим проблемным шисюном.       Шэнь Цинцю клял себя и своё собственное ослиное упрямство. Ведь он понимал, что, несмотря ни на что, сам ни за что не отвернётся от брата, пусть даже его преданность и невзаимна.       Он появился на главном пике, распространяя вокруг себя такую ледяную ауру, что её силы с лихвой хватило бы, чтобы заморозить весь пик целиком. Окружающим был хорошо знаком этот пронизывающий холод: он означал, что явился тот, кто, не стесняясь, жульничал в бою с честнейшим Богом Войны. Чей высокомерный взгляд говорил другим, что его хозяин ни во что их не ставит, как бы ни был высок уровень их совершенствования. Тот наглец, что осмеливался держаться агрессивно и дерзко по отношению к главе школы, при всех выражая ему своё презрение. И чьих грехов было не сосчитать. Никто из обитателей пика Цюндин не решался прямо смотреть в глаза Шэнь Цинцю. Каждый из них старался поскорее убраться с его дороги, хватаясь за свои обязанности, как за соломинку.       Именно поэтому лорд Цинцзин относился к ученикам Цюндин с долей уважения как к существам, наделённым разумом, отдавая дань их рассудительности. Навязанного общения он терпеть не мог, и его вполне устраивало, если от него просто держались на расстоянии. При виде главы школы, он напрягся: в глазах промелькнул колючий отблеск. Юэ Цинъюань встретил его своей дежурной рассеянной улыбкой, от которой сводило скулы и непроизвольно сжимались кулаки.       - Цинцю-шиди, я слышал, что ты вывел своих учеников на ночную охоту.       Шэнь Цинцю ответил лаконичным кивком. Охота прошла успешно, хотя и не совсем так, как он рассчитывал. Ученики получили ценный опыт, а пережитое ими потрясение, похоже, заставило их в одночасье повзрослеть и стать более ответственными, особенно Мин Фаня. Так что он был вполне доволен результатами, но это вовсе не означало, что он должен вываливать перед шисюном все свои учительские секреты. Как именно он обучает своих учеников, что он с ними при этом делает: варит, парит, ест живьём - никого не касается. Особенно предательского Ци-гэ. И не его это собачье дело.       - Этот мастер пришел подать заявку на посещение пещер Линси для уединённой медитации.       - В рамках подготовки к Собранию Союза Бессмертных?       - ...Допустим.       Собрание проводилось раз в четыре года, но готовиться к нему начинали задолго до начала мероприятия, учитывая масштаб соревнований. Шэнь Цинцю не был в числе участников и не обязан был готовиться, но репутации школы присутствие владыки пика со стадией совершенствования лишь на уровне формирования золотого ядра очков не добавляло. Уединённая медитация могла занимать от пары месяцев до нескольких лет, и Шэнь Цинцю решил посвятить ей примерно полгода, благо его нынешнее стабильное самочувствие это позволяло. До следующего Собрания оставалось менее трёх лет, и после уединения он должен был выйти и вновь продолжить помогать своим ученикам отшлифовывать их навыки, дабы они не ударили в грязь лицом на будущих соревнованиях.       Юэ Цинъюань озабоченно нахмурился: - Через несколько месяцев я спущусь с горы, чтобы встретиться с главами других школ по поводу Собрания. С тобой за это время всё будет в порядке?       Шэнь Цинцю насмешливо хмыкнул, едва не вспылив от такого проявления заботы. Вероятно, его шисюн был уверен, что владыка Цинцзин в очередной раз навернётся в искажение ци, а рядом не окажется никого, кто мог бы помочь. Ведь всем известно, что Шэнь Цинцю в школе ненавидит каждая собака!       Сначала плюнул на него с высокой пагоды, забыв про своё обещание, а теперь делает вид, что весь из себя обеспокоенный судьбой несчастного шиди!              Если бы Юэ Цинъюань в открытую его игнорировал или же вёл себя формально, как и полагается главе школы, не делая ему поблажек за его выходки, было бы в тысячу раз лучше и проще.       Но Юэ Цинъюань не был бы королём лицемерия, если бы не стремился усидеть на всех стульях сразу.       - Этот мастер сам о себе позаботится, Чжанмэнь-шисюну не стоит беспокоиться, - выплюнул он сквозь зубы и, резко развернувшись, покинул пик Цюндин.       Пока он барахтался, едва успевая поворачиваться, балансируя между заботами о новом балласте в своей жизни, именуемым Ло Бинхэ, и реорганизацией учебного процесса остальных учеников, у него не было времени на всякую чушь и праздные размышления, и волей-неволей его разум пришёл в состояние некоего равновесия. Но одного взгляда и пары слов с Юэ Цинъюанем хватило, чтобы всё его хвалёное умиротворение отправилось коту под хвост.       Лорд Цинцзин полностью сосредоточился на подготовке к медитации, выпнув из головы кусачие мысли о дурацком Ци-гэ, пытаясь вернуть разуму состояние относительной гармонии перед уходом в пещеры Единения Душ. Однако, по возвращении в бамбуковый домик после интенсивного накопления ци его ждал сюрприз, который заставил его раздражение отступить. На столе его дожидался кувшин с вином и записка - подарок от Ци Цинци.       Прекрасная воительница прислала ему вино ещё во время их поездки в Шуанху - новинка, сваренная ученицами Сяньшу для продажи пику Аньдин.       Записка гласила:       "Завязывай глушить один чай, дай и вину шанс!".       Шэнь Цинцю не понимал, в чём причина подобного внезапного расположения к нему шимэй. Но к женщинам он всегда был дружелюбно настроен, а потому со смирением принял подарок. Кроме того, вино пришлось как нельзя кстати: напиток, смывающий все беды и заставляющий забыться был именно тем, что ему сейчас было необходимо. Шэнь Цинцю пил редко, так как считал это проявлением глубоко презираемой им социальной активности, а потому выпить ему было не с кем.       Но сегодня он сделает исключение. Он выпьет. Утопит все свои переживания в вине и впадёт в спасительное забытьё. И это поможет ему завтра со свежей головой и спокойной душой отправиться в уединение, сделав его медитацию более плодотворной.       С тех пор как они расстались у подножия горы, Ло Бинхэ за весь день ни разу не видел своего шицзуня. Он знал, что завтра Шэнь Цинцю собирается уйти в уединение в пещеры Линси, а это означало длительную разлуку. Сердце юноши тоскливо заныло, он надеялся ещё хоть разок увидеть своего шицзуня перед его затворничеством. Желая взглянуть на озарённое тёплым светом знакомое окно, он приоткрыл ставню. Открывшийся вид заставил мальчика задохнуться от восторга. Забыв об осторожности, он почти распахнул окно, не в силах отвести от прекрасной картины заворожённого взгляда.       Луна, золотая и яркая, висела над землёй круглым бумажным фонарём, заливая мягким светом ночной пейзаж. В лунном свете фигура сидящего на подоконнике Шэнь Цинцю казалась покрытой сусальным золотом статуей небожителя. Его обычно наглухо запахнутое, идеально сидящее ханьфу сейчас было небрежно накинуто, сползая с плеч, кое-как перехваченное поясом и распахнутое на груди, открывая вид на молочные ключицы и обнажённую грудь с гранатовыми зёрнышками сосков. Окно было растворено настежь, и хозяин домика сидел, вытянув ноги и прислонившись спиной к оконной притолоке, подставив расслабленное лицо лунному свету. В его руке был кувшин с вином. Недосягаемый учёный муж поднёс его к губам и по-простецки отхлебнул из горлышка. Из уголка губ стекла прозрачная капля, очертив острую линию подбородка и устремившись дальше, вниз по лебединой шее: туда, где под нежной кожей заполошно пульсировала венка и перекатывались рельефные мышцы груди и подтянутого живота, и исчезла в складках шёлкового пояса. Ночной ветер слегка перебирал тяжёлый водопад блестящих волос, и казалось, что серебристые пряди, купающиеся в лунном свете, танцуют под его дуновением.       Человек, в обычной своей жизни не позволявший себе и толики небрежности во внешнем виде, выглядел сейчас, словно весенний сон. У Ло Бинхэ захватило дух от представшей ему божественной красоты. Едва заметный аромат вина, разлившийся в воздухе и этот неземной образ в лунном сиянии.       Волшебство.       Юноша зажал рот рукой, боясь спугнуть наваждение своим, сделавшимся вдруг хриплым, дыханием. Другая рука прижалась к груди, пытаясь унять бешено скачущее сердце. Для ученика подобное направление мысли было верхом непристойности, но в тот момент голова Ло Бинхэ совершенно опустела, и лишь колотящееся сердце молотом стучало, и кровь шумела в ушах, а глаза были не в силах оторваться от капель вина, ласкающих тело Шэнь Цинцю. Затянутый в футляр ханьфу пикового владыки, его шицзунь всегда был верхом утончённости и безупречной элегантности. Но фасад учёного оказался обманчив. Кто бы мог подумать, что многочисленные шёлковые слои таят под собой стройное тренированное тело воина.       Взгляд мальчика прикипел к тонким белым пальцам, обхватывающим горлышко кувшина, поднося его к лицу. К изящному изгибу влажных губ, приоткрывшимся навстречу живительной влаге. Шэнь Цинцю слишком сильно наклонил кувшин, и вино выплеснулось, обильно оросив обнажённые грудь и живот. В воздухе поплыл насыщенный пьянящий аромат. Но Ло Бинхэ был пьян и без вина.       - Цветы, вина кувшин, да я один. И лишь луна мне - друг и собутыльник...       Вино было сладким и тягучим, созданным специально с расчётом на заклинателей. Шэнь Цинцю, обращаясь к самому себе, пробормотал строчку из стихотворения, саркастически усмехнувшись. Привыкший к тишине и уединению своего пика, он сейчас не нуждался в компании. Вот негромкая спокойная музыка была бы очень кстати, но куртизанки, которая могла бы усладить его слух, не было рядом. Впрочем, Шэнь Цинцю и сам прекрасно справлялся с музыкальным сопровождением своей попойки: он развлекался, напитывая ци капли вина и выбрасывая их в воздух. Те, сталкиваясь с листьями бамбука и отскакивая от них, тихонько и мелодично позвякивали, словно нефритовые колокольчики. Бессмертный улыбнулся: он давно не позволял себе подобных шалостей с ци. Вино с пика Сяньшу оказалось прекрасным лекарством для его расшатанных нервов.       Всё это невинное хулиганство не укрылось от жадных глаз, неотрывно следящих за ним из соседнего окна. Строка из стихотворения, которую произнес Шэнь Цинцю, была неизвестна Ло Бинхэ, но юноша за последнее время значительно продвинулся в изучении и понимании литературы. Было ясно, что эти стихи об одиночестве. Осознание этого охладило его разгорячённый ум, словно ушат ледяной воды. Будь он посмелее, он немедленно бы бросился к своему шицзуню, чтобы развеять его тягостное одиночество. Однако он отдавал себе отчёт в том, что уже не ребёнок, чтобы репейником цепляться за ханьфу учителя, но ещё пока недостаточно взрослый, чтобы быть тем собеседником, которому шицзунь мог бы по-настоящему излить душу и поделиться бедами, терзающими его ум. Да и собутыльник из него сейчас был никудышний: куда ему пить с учителем, пытаясь разгадать тайны и противоречия этой бездонной души.       Ло Бинхэ просто считал, что такой, настоящий Шэнь Цинцю - само совершенство.       Было бы ещё лучше, если бы одиночество навсегда покинуло его шицзуня. Насколько прекраснее он стал бы тогда?       Пока что это была лишь безумная мечта, но Ло Бинхэ никогда не позволял никаким препятствиям влиять на его решимость. В глубине его сердца зародилась новая цель: подарить Шэнь Цинцю свободу от одиночества. Он должен быстро повзрослеть, стать достаточно сильным и умным, чтобы соответствовать этому стремлению. Только тогда он сможет стать ближе к своему учителю, открыв ещё больше тайных граней его души. Таких как этот пир перед его глазами.       Юноша больше не сомневался в правильности своих чувств. Все сомнения ничего не стоят по сравнению с возможностью стать близким человеком и спутником Шэнь Цинцю.       Волшебный сон наяву закончился, когда бессмертный, наконец, закрыл окно. Но в душе Ло Бинхэ продолжали петь весенние птицы.