Pumpkin season

Гилберт попадает в квартиру через окно. Крайне тихо и незаметно, что плохо вяжется с подрагивающими руками и нервным отстукиванием по полу когтей на изменённых ногах. Он здоровается кивком, грузно падает на диван и сворачивается на нём в позу эмбриона, наблюдая за Томом полуприкрыв глаза. Томас в ответ мнёт рукава домашней кофты — настоящей одежды, а не созданной им самим! — и не знает, как правильно начать разговор. Им нужно его начать, потому что Лондон не хочет, чтобы вампир страдал где-то у себя в подвале, скованный по рукам, ногам и крыльям без возможности сделать... что-либо. Это им тоже нужно обсудить: что именно подразумевает под собой брачный сезон, для чего нужна пара, сколько это продлится, и— — Если тебе неприятно, я могу уйти. Гилберт говорит первым. — Мне не неприятно, просто... Питер мне всё рассказал. Ну или часть из всего. — Я это предполагал, — Байльшмидт медленно выдыхает. — Мелочь был здесь. Недавно. Ты бы мог сбежать, знаешь? — Сбежать от высшего вампира, который оставил на мне свой запах? У меня нет и шанса, — Байльшмидт хмурится и выглядит уязвлённым, будто Том сказал что-то болезненное для него. — К тому же, я хочу помочь. Я просто не знаю... Что это значит. Высший вампир ненадолго замирает, пялится куда-то в потолок, а затем, ругнувшись, уточняет: — Питер наплёл тебе про то, что я буду трахать тебя несколько суток подряд? — Да..? — Он напиздел, — успокаивает Гил. — Частично. Секс был бы хорошим вариантом, но можно и без него, и только по-обоюдному. Даже если я чокнусь — а я чокнусь, это часть процесса — никакого насилия. По сути, я просто побуду у тебя пару дней. Возможно, потребую от тебя обнимашки и посмотреть какой-нибудь нудный сериал, от которого я буду рыдать, как сука. — Оу. Байльшмидт вытягивает руку, разминая пальцы: — В ебучий тыквенный сезон у нас слетают все ментальные блоки, — он загибает указательный, — обостряется чувство эмпатии к близко находящимся существам, — средний, — сходит с ума гормональная система, — безымянный, — как и все нормальные процессы в целом, — он двигает мизинцем, прежде чем его загнуть. — А, ещё, как вишенка на торте, — Гилберт морщится, добавляя большой палец ко всему кулаку, — хочется ебаться. Мы как кролики, только все в слюнях, соплях и иногда убиваем. — То есть мне просто надо быть рядом и всё? — звучит проще, чем Лондон ожидал. Настолько проще, что даже возникают подозрения. — Подавать тебе вёдра с мороженым и пачки бумажных салфеток? — Скорее всего. По крайней мере я так проводил почти все эти разы. Но тогда у меня не было тебя, так что, — он пожимает плечами, — можешь меня пинать, если буду лезть. Пинать сильно, так что считай как на тренировках. Том морщится. Тренировки ему никогда не нравились. Они были полезны — именно на них он научился правильно шифтиться, — но превращаться на скорость, решать различные головоломки не мозгом, а инстинктами, и драться друг против друга в относительно безопасных спаррингах было неприятно. Может потому что Гилберт пусть и давал им поблажки, но ещё в первые дни сказал, что всё будет серьёзно. Без убийств и неизлечимых травм, но до тех пор, пока кто-то не сдастся или сам Гил не вмешается. Вмешивался он, кстати, редко. Лондон помнил лишь три случая, причиной лишь одного из которых стал он, когда случайно шифтнулся в существо, неуместившееся в зале для тренировок, и сломал крышу. Ругать его тогда никто не стал. И у них был выходной! Счастливое время. Или почти счастливое, тренировки никто не отменял. — Мне нужно что-то подготовить? — Я уже передал список детёнышам, они всё найдут и притащат к тебе. Ты только не удивляйся и не задавай вопросы, я не смогу на них ответить. — Почему? — Ты когда-нибудь покупал что-то не из-за того, что тебе это нужно или оно может оказаться полезным, а потому что что-то внутри требует это купить? — шейпшифтер кивает. Пару раз было, да. Разная мелочевка, приглянувшаяся глазу то ли из-за вида, то ли из-за цены. — А теперь представь, что этих вещей не пара штук и даже не маленькая коробка, а дофига всего того, что внутренняя шиза называет важным. И игнорировать я её не могу. — И что ты такого купил? — интересуется Лондон, прикусывая губу от лишнего вопроса. — Не помню. Частично помню, точнее. Там точно были три розовых одеяла с хэллоу китти, грелка на литр воды и... — Гилберт задумывается, напрягая всю свою память. Вытягивается на диване, подхватывая декоративную подушку и укладывая её себе под голову, и дёргает ногой, как обычно недовольный кот дёргает хвостом. — Бля. Не помню. Что-то ещё. Питер притащит, в любом случае. А тебе стоит... принести это в спальню? Или где я буду делать... Посмотришь, короче. — Хорошо. — И даже не спросишь, что за гнездо? — фыркает Байльшмидт. — Я доверюсь тебе. И вашим с Питером словам, что ты мне не навредишь, — улыбка выходит неловкой. Его больше пугает не то, что ему могут навредить — это невозможно, пока он не в своём настоящем теле, — а то, что может сделать Гил в «чокнутом» состоянии. У него даже нет идей, а сам высший вампир если и знает, то вряд ли скажет. Ну, Том надеется, что всё будет мирно и без погромов... Будет же? — Не смог бы навредить, — Гил выдыхает звук, отдалённо похожий на болезненный скулеж. — Сам сдохну, но тебе не дам пострадать. Это встроенное. — Защита пары? Как у оборотней? — У этих псин не так. У них по-тупому всё устроено, и даже если пара пострадает, им будет похуй. Вампирская пара, — он проводит языком по клыкам, подбирая слова, — истинная пара, это нечто большее, чем на один-два сезона заделать щенков и в случае гибели партнёра найти нового, чтобы снова делать щенков. Если собаки ещё могут выбрать, то нас ставят перед фактом. — То есть..? — Нет, у этого есть эмоциональная основа, просто так в неизвестного человека никто не впаривается. Томас хихикает. — А если "впариться" в того, кто тебе не нравится? Гилберт недолго молчит, рассматривая отсутствующий рисунок пола. — Гил? — Пару, которая представляет угрозу для самого себя, вампира или его потомства, убивают. Реакции накладываются, как сказал Родерих. Такое бывает только в случае, если пара не является вампиром. Чаще всего — когда это человек. Люди с ума сходят в скором времени, из-за осознания своей смертности и бессмертия своего партнёра и детей. Ну, у детей как повезёт, а вот вампир проживёт столько, сколько сможет. Вечность. Столько живут вампиры. До тех пор, пока их не убьют или им самим не надоест жить. Многие существа тёмного мира бессмертны, но большинство всё же пусть и живёт дольше обычного человека, всё ещё подвержено старению и следующей за ней смерти. Шейпшифтеры, возможно, бессмертны тоже. За все годы жизни Том не постарел ни на день, но... Об этом, наверное, лучше не думать. Наверняка он может это контролировать, в любом случае. Это он умеет, оттягивать неизбежное. Высший вампир беззвучно слезает с дивана, встаёт перед Лондоном и всматривается ему в глаза. Лёгкое ощущение зуда в голове, вызывает панику и разбрасывает самые разные фрагменты памяти, чтобы Гилберт не узнал, о чём он на самом деле думает. Байльшмидт просматривает его мысли — это точно — лениво и неспешно, а затем вытаскивает самую похабную мысль, кружащую на грани осознанности. И Томас краснеет, когда мысль становится громче, чётче, показывая их третью встречу после стычки в клубе. — Так вот о чём ты думаешь, да? — ехидство в чужом голосе вынуждает спрятать горячее лицо в ладонях. Тогда Гил, затосковавший по присутствию шейпшифтера, долго и нежно доводил его до состояния полной некондиции, когда расплавленный по ощущениям мозг вовсе перестал контролировать форму человеческого тела, и Том расплылся лужицей. В прямом смысле этих слов, самым постыдным образом из возможных. Потом он, конечно, остыл и собрался обратно, но... — Это было мило. — Это было не мило! — его недовольство глушат пальцы. — Я тогда превратился в лужу и всё испортил. И вообще прекрати смотреть! Гилберт издаёт звук настолько похожий на кошачье довольство, что Томас замирает. Гилберт урчит. — Может, это был мой хитроумный план, чтобы проверить твою выносливость. Или может мне нравится смотреть, как ты в прямом смысле плавишься от удовольствия, — он с лёгкостью подхватывает Тома на руки, усаживая их обоих на диван, и устраивает голову на плече, безобидно уткнувшись носом. Звук урчания ещё какое-то время грохочет, но затем затихает. — Я посижу с тобой ещё некоторое время, а потом, боюсь, я должен буду бежать. — Это связано с брачным сезоном? С, — Лондон вспоминает, — гнездом? — Я вспомнил, что есть ещё одна вещь, которая нужна для него, да, — соглашается Гилберт. — Но пока я здесь и могу поурчать тебе ещё. Томас не против. Байльшмидт прекращает урчать лишь через полчаса, когда покидает шейпшифтера через окно, исчезая в ночи без возможности хотя бы проводить его взглядом. А спустя ещё полчаса, с подоконника в квартиру вваливается плюшевый оленёнок с огромными глазами, которого Лондон располагает согласно ощущению в дальнем углу спальни, укладывая на сложенное на полу одеяло.