Штормовое предупреждение

Бытовуха — разг. повседневная жизнь человека, совокупность условий, в которых она проходит; установившийся порядок жизни, быт.

      Стою, облокотившись на бар, и гоняю чужой рокс с остатками виски из ладони в ладонь. Пытаюсь привести мысли в порядок, довольствуясь лишь дребезжанием стеклянного дна по столешнице. Пытаюсь убедить себя в том, что глоток не поможет, а только добьет. Если жизнь — это дорога, то сейчас я стою на ее обочине с пустым баком. Бензина во мне на донышке, как и алкоголя в стакане.       На моем пути лишь одна заправка — Ликс. К другой никогда не сверну. Но эмоционального топлива там не разливают уже пару недель, и я все пытаюсь понять, в чем причина.       Домой Ликс возвращается вымотанным и уставшим, падая в постель прямо в одежде. Пока снимаю его шмотки, пытаюсь уговорить оставить хотя бы часть тех бессмысленных подработок, которыми он зачем-то себя нагрузил. Говорю, что в силах платить за все в одиночку, включая счета за квартиру, продукты и его универ, но он только отмахивается. Иногда просто целует меня вместо ответа и тянет на себя, но чаще просто вырубается без сил.       Мы больше не завтракаем вместе. Почти каждое утро мне приходится делить не с ним, а с нашим котом. Хенджини здорово разжирел, так что, думаю, он составляет компанию не только мне, но и ему.       Когда по утрам захожу на кухню, то вижу оставленный мне остывший кофе и недоеденный им брауни в холодильнике. Он всегда оставляет половину пирожного, хотя знает, что сладкое я не люблю.       «А вдруг однажды захочется?»       «Только если я вымажу в нем тебя».       Но без него мне даже кофе слишком горчит. Горчит, но все равно глотаю холодный, потому что он сделал его для меня.       Сегодня я увидел не только остывшую кружку, но и подгоревшую яичницу с кривой моськой из кетчупа.       Еще теплая. Он ко мне не остыл? Во сколько же встал, чтобы успеть приготовить? Он вообще ложился? Когда я засыпал, то видел, что он все еще сидит за обработкой последней отснятой им фотосессии.       Пересоленная. Я ему не приелся? Не стал пресным, не опостылел, не надоел? Просто наши графики идут вразнобой. Просто я привык думать о том, что все хорошее рано или поздно заканчивается.       Но он так часто «не может», что я просто не могу об этом не думать. Не может в кафе, не может в кино, не может даже просто проехаться по ночному городу лишние пятнадцать минут.       «Много работы. Прости, Хен».       А у меня мало?       Мне тоже, блять, сложно. Я тоже устал. Несколько месяцев пахал почти без выходных, вписался в партнерский бизнес с Крисом и баром, накинув этим на себя хуеву пропасть ответственности и мозгоебства — и все ради того, чтобы угнаться за нужной суммой и не просесть в тот момент, когда наконец-то ее потрачу.       Накопил, купил, а радости так и не прибавилось. Путь к этой цели только сильнее отдалил нас друг от друга.       Он мое топливо. Моя чертова заправка. Но теперь мне все чаще кажется, что он просто прикрывается работой, чтобы реже меня видеть.       Да как так-то, сука…       Телефон вибрирует в кармане, выдергивая из противоречивых мыслей. Вместо привычной базовой заставки — фото. Там мы вдвоем, там смеемся, там у нас все хорошо. Внизу экрана уведомление: сообщение от Сая.       Последний раз я переписывался с ним в ту ночь, когда копы нагрянули на гонки. Прошел почти год с тех пор, как «Красный» проиграл «Шторму». Почти год с того дня, как я выиграл не просто заезд, а кое-что гораздо покруче. Кого-то. Ликса.       Тогда — выиграл, сейчас — проиграл?       Захожу в переписку и сразу же замираю глазами на полученном видео. Коридор ночного клуба, музыка рубит все обрывки слов, а искусственный дым ловит лучи стробоскопа и рассеивает их по лицам двух парней. Один из них — мой.       Ликс стоит с каким-то типом, на шее которого болтается ушной монитор. Распахнутая кожанка, черные джинсы с рваными коленками, бутылка дешевого пива в руке и скользкая улыбка — знакомый ассортимент героя местных подвалов, но почему-то стоит он рядом с моим парнем.       Ликс показывает ему что-то на своей камере, зевает и прикусывает ворот подаренной мной джинсовки. Тот тип скользит пальцами по его руке, как будто случайно. Как будто имеет право.       Это не так.       Перематываю видео и раздвигаю экран пальцами. Снова. И снова. На пятый раз палец соскальзывает и ставит случайный лайк. Тут же убираю. Нет, мне не нравится. Не нравится, что я не вижу на лице Ликса ни раздражения, ни недовольства. Не нравится, что вижу там не только усталость, но и вовлеченность. Вижу интерес. Но не могу понять, на чем сосредоточен его энтузиазм: на работе или на этом парне?       Сегодня Ликс снимает контент для начинающей музыкальной группы. Значит, рядом, скорее всего, их фронтмен. Фронтмен, который восемь секунд жмется к моему парню. Восемь секунд, в которые Ликс позволяет ему это. Целых восемь секунд, и ни одна из них не тратится на отказ или сопротивление.       — Че за хуйня?.. — срывается с языка в никуда.       А где все эти «не люблю, когда чужие люди касаются моего тела»? Где дистанция? В следующее мгновение я уже не думаю, а действую. Перепрыгиваю через барную стойку, слышу, как ругается Сынмо, когда задетый мной рокс летит на пол. Бросаю через плечо короткое:       — Подмени.       — Власть не идет тебе на пользу! — долетает вслед.       Дальше все еще быстрее. Куртка на плечи, ключи в кулак, и уже через минуту моя рука сжимается на ручке водительской двери.       Черкаю Саю короткое: «Адрес?»       Завожу раньше, чем приходит геопозиция. Завожусь раньше, чем успеваю понять, что я вообще планирую делать. Я бывал в том месте, это недалеко, даже с хозяйкой знаком. Три квартала, не больше. Ничто по сравнению с треснувшей между мной и Ликсом дорогой.       Разлом Сан-Андреас покуривает, и я бы тоже закурил, если б не бросил.       Но есть ли вообще в моем окружении хоть кто-то, у кого все нормально?       У Криса с Айеном тоже все через жопу. Крис назвал его чужим именем в постели. Моим. Типа я теперь настолько часто мелькаю перед его глазами со всеми этими расчетами, сметами и ревизиями, что он просто «ошибся на автомате». Так он сказал мне. «Когда кончал», — добавил Айен, но уже Ликсу.       Ладно, Крис нахуй пошел, тут хотя бы понятно. Но почему Ликс и меня следом отправил — вот этого до сих пор не смекнул. Я-то, блять, в чем виноват?       «В том, что твоя прошлая низкая социальная ответственность замотала мелькать в настоящем», — сказал он тогда.       Я перевел это на нормальный язык так: «Ты был редкостной шлюхой, Хван, и теперь каждый считает своим долгом мне об этом напомнить».       Ну да, глазки видели, что ручки трогали. И что теперь? Умереть и не жить? Благо хоть помирились быстро. И громко.       С остальными все худо-бедно, но тоже не сахар. Бинни, например, сломал палец и два ребра, когда полез разнимать перепивших спортиков в клубе. Я отправил ему в больницу открытку с мумией и подписью: «Держись, братан, скоро еще и песок посыпется». Ответ пришел по смс: «Про песок я наслышан. Сынмо заебался его из-под бара выметать».       Что до самого Сынмо, то его дочка перестала идти к нему на руки, потому что у того нет эльфийских ушей. Зато меня она по-прежнему любит. Но теперь, правда, приходится делить ее любовь с Ликсом. Она пихает в его волосы блестящие заколки с цветочками и плетет ему своими маленькими ручонками кривые косички «как у феечки». Меня этот энчантикс не вставляет. В Ликсе нет ни капли девчатости. Когда надо — мужества у него за глаза. В этом и кроется весь смысл: мы два парня, а не «кто у вас за девушку?»       А вот у Хана с Хо все идеально. До противного идеально. Дольше всех мыкались, зато теперь слиплись, как сиамские близнецы. Одна голова — мой любимый кроличек, вторая наконец-то смотрит только на первую. И вроде радоваться бы за них, но нет же.       Сижу на сломанном, с нерегулируемой спинкой водительском сидении, и думать могу только о том, что дело не в ком-то, а в нас. Мы сами отдалились друг от друга. Почему? Не знаю, блять. Я не знаю…       Снимаю с ручника. Себя, машину и всю бытовуху, что внутри накопилась. Выжимаю педаль газа, пальцы сжимаются на руле до побелевших костяшек. За ум бы взяться, но не могу.       В висках пульсирует мысль: «Может, нахуй все это?». Нахуй эту нервотрепку, тайны и недосказанности.       Нахуй тебя, Ликси, со всей твоей чертовски запутанной сложностью. И нахуй меня, дурака, окончательно потресканного и бесповоротно втрескавшегося в тебя и в каждый из твоих заебов.       Нахуй и на полной скорости туда, где все проще. Где не любят, а просто трахаются. Где зажимаются с ебущими свое отражение фронтменами и не поворачивают к себе лицом, а просто накрывают его липкой от смазки ладонью.       Хочешь этого, Ликси? Хочешь легкости, штиля, спокойствия? Всего того, что никак не ко мне. Так валяй, отпускаю. Пропади там на пару дней. На три, четыре, на пять — пропади. Уйди, не возвращайся. Я не буду тебя ждать. Думать не буду. Перестану делить постель на два и умножать себя на тебя, перестану… однажды.       Сердце пробивается наружу через ребра, по венам течет не кровь, а отчаяние и адреналин. На приборке мигает предупреждение. Максимальная скорость, отсечка.       Достаю телефон. Хочу позвонить, но как только снимаю блокировку, натыкаюсь глазами на стоп-кадр видео. Мерещится, и я разгоняю, или впервые вижу все ясно? Теряю контроль над машиной, над собой тоже. Задние колеса лишаются сцепления с дорогой, и жопу срывает в занос. Сбрасываю скорость, как велит задний привод, и прикрываю глаза.       Сорок секунд, чтобы вспомнить основы дрифта. Сорок секунд, чтобы вернуться в свои семнадцать и почувствовать запах жженой резины, когда рука дергает ручник. А потом вновь открыть глаза и повторить все это наяву.       Выруливаю на тоненького, на последнем «да похуй». «Тойота» замирает вдоль обочины, выдыхая вместе со мной. Руки помнят, ноги с педалями говорят на одном языке. Только дурацкое сердце все еще не слушается и стучит без страха остановиться.       Долблю по рулю. Раз. Еще. Жму дрожащим пальцем на кнопку аварийки и открываю окна настежь. Лоб опускается на руль, глаза закрыты, кожаная обивка все еще пахнет ликсовским лосьоном для тела.       Пахнет, как воплотившаяся с нуля мечта. Как первое свидание, как поцелуй под проливным дождем, как утро после бессонной ночи…       Пахнет им.       Не затерлось, не выветрилось, не прошло.       В голову лезет непрошеное воспоминание. Его спина трется об руль, когда он насаживается на меня сверху. Он стонет и впивается пальцами в мои плечи, дуя губы оттого, что потолок слишком низкий, а я — слишком глубоко.       Стараюсь дышать. Одет по погоде, но то жарко, то холодно.       Все хорошо. Все хорошо. Все хорошо.       Мне плохо.       Не хочу обнимать пустую постель. Не хочу, чтобы меня ночью будил не его голос. Схаваю, все прощу. Буду терпеть и буду с ним рядом, даже если молчать придется до сблева.       «Не хочу его терять», — думаю и почти смеюсь.       Поздно, Джинни. Терять — твое хобби, твой талант, твоя ебаная специализация. Ты всегда все теряешь. Всех. Особенно тех, кого любишь.       Сцепление, скорость, плавный газ. Трогаюсь. На одну вторую умом, на оставшееся — машиной. «Тойота» стелет с горки плавным накатом, а на меня сходит волна цунами. Футболка липнет к спине, картинка в глазах подплывает. Огни ночного города видятся так, будто болен астигматизмом. Но я здоров. Почти. Мой диагноз не лечится таблетками, я болен человеком. Болен им.       Он мой вирус и мое же лекарство. Ломка и спасение в одной покоцанной упаковке. Не те ешки и марки, что под язык для быстрого кайфа, а долгий курс антидепрессантов. Бросишь резко — и синдром отмены накатит так, что все синтетическое дерьмо еще и зааплодирует стоя, пораженное масштабом разъеба.       Не помню, как ехал дальше. Не помню, сколько пролетел улиц и светофоров. Просто моргнул, а машина уже припаркована у тротуара. Внутряк клуба изливается наружу диким ритмом и разгоряченными телами. Делаю вдох, выдыхаю в ладони и решаюсь на позвонить. Попробую правильно и с умом, а дальше по ситуации.       Закрываю окна, чтобы шум ночного города не сыграл ему на руку. Чтобы не сдал меня раньше времени. Ночь — время заговорщиков и изменщиков. Сегодня я играю за первых, он — за вторых?       — Детка, чем занят? — стараюсь держать голос ровно, но чувствую, как к горлу подкатывает ком.       — Да, вот тут можно добавить экспозиции, — слышу слабое эхо вместо шумной музыки. — Привет, работаю, — уже мне.       Сухо, неправильно. Как давно у нас все пошло по пизде? Почему он все еще торчит в том коридоре?       — И все? — спрашиваю и радуюсь, что голос не ломается.       Скажи, что скучаешь. Скажи, что скоро будешь дома. Скажи, что все хорошо. Скажи, что ты мой, блять, скажи.       — Да, а что еще? Ты что-то хотел? Я немного занят…       — Нет — выдыхаю. — Ничего. Позвони, как освободишься. Люблю, — говорю искренне, и от этого совсем гадко.       — Хорошо, наберу.       А где, сука, «я тоже»? Оно что, стало роскошным максимумом? Разговор, детка, можно сливать, только если я рядом. Только если не я звоню. Но ничего, я помогу тебе освободиться. Прямо сейчас помогу, переступлю порог клуба, и ты свободен.       — У тебя все в порядке? — вдруг спрашивает с тревогой.       — Да, — уверенно, без сомнений.       Нет.       Сбрасываю и хлопаю дверью так, что часть толпы у входа оборачивается. Протискиваюсь к оградительной красной ленте, не обращая внимания на косые взгляды и отборный мат в спину. С фейсконтролем обычно несложно, но сегодня я свой фейс контролирую с колоссальным трудом. Лента — как красная тряпка для быка. Для рогатого долбоеба вроде меня — самое то.       — Маккуин, я в списках, — бросаю вышибале, не моргнув.       Не уверен, что вообще остался в списках, но здесь главное — говорить уверенно.       — Есть такой, проходи, — кивает тот, щелкая карабином.       Приятно даже, что хозяйка клуба все еще держит для меня место в вип-перечне. Пусть и под ей же придуманным прозвищем. Маккуин, потому что молния. И плевать ей всегда было, что вообще-то Шторм…       Прохожу через курилку, глотая прогорклый дым и обрывки чужих разговоров. Не трачу время на сигареты, хотя сейчас смог бы выкурить девятнадцать подряд.       Плотный бас облепляет тело. Иду, расталкивая народ плечами и взглядом. Толпа на танцполе на взводе, я ей не уступаю. Пытаюсь вспомнить, где находится коридор, в котором прямо сейчас рушится наша с Ликсом совместная жизнь.       Вместо этого нахожу Сая. Его обтянутая черной джинсой задница полирует собой один из барных стульев, а спину кожанки украшает вышивка японского рыжего тигра. Завидев меня, он поднимает руку и просит бармена повторить. Дважды.       Сай встречает во всеоружии: ухмылка для него — полумера, а вызывающая улыбка во все тридцать два — визитная карточка. С ним всегда было драйвово и весело, так что я быстро привык к совместным попойкам после гонок.       У нас даже была общая тайна. Имена. Он знал, что я Хенджин, а я знал, что он Исайя. Еще я знал, что он грешит клептоманией, а его папаша страшнее моего раз так в миллион. У нас все было норм до тех пор, пока он вдруг не пропал. А когда наконец вернулся, что-то в нем изменилось. Больше мы не тусили. Вот и сегодня я не по его душу. Я ищу тут свою.       Сай хлопает меня по плечу и говорит:       — Шторм, братишка, как сам? Выпьешь? — сразу же двигает стакан ко мне.       — Нормально, — отвечаю коротко, отпихивая тот обратно. — Я за рулем.       — Вау, растешь! — отзывается со смешком и подносит стакан к губам.       — Где? — я не улыбаюсь.       — Твой парниша с гонок? Я же не спутал? — щурит глаза, будто вытягивает из меня признание.       Мне насрать. Я давным-давно все признал.       — С утра был моим. Так где?       Он фыркает, вытирает рот краем ладони и кивает подбородком в сторону сцены:       — Там. Возле гримерки.       Не теряю времени, не смотрю под ноги. Воздуха не хватает, а тот, что есть, забивает нос запахом пота, алкашки и дыма от электронок.       Поколение, блять, антитабачников…       Прохожу мимо столов, задевая бедром подставку с пустыми стаканами, и те срываются на пол, разлетаясь вдребезги. Стекло хрустит, когда наступаю на него ногой. Зубы поскрипывают в тон.       Невнятные крики, громкий смех и рваная синкопа ударных. Кардиограмма поддерживает, выдает кривую под бит. Ровную линию выдаст, если окажусь прав. Если чужие руки уже касаются его тела, если чужие слюни пачкают его рот. Без шансов.       Делаю несколько шагов по коридору. Я всегда дохожу до финиша. До ручки дохожу, когда вижу их.       Сразу замираю взглядом на Ликсе: молния ширинки застегнута, язык во рту, руки на камере. Все бы терпимо, если бы не так близко. Все бы терпимо, если бы не улыбка стоящего рядом с ним уебка.       Я сотни раз видел такую же в отражении и столько же раз встречался с ней взглядом у прикроватных зеркал чужих постелей. От такой до сдавленных стонов всего ничего: пара слов, несколько шотов и бинго.       И ты позволишь ему это?       Смотрю не моргая, пока глаза не начинает щипать. Ворот Ликса распахнут, ремень камеры режет блестящую от пота шею. Взгляд отдельно от мозга, взгляд ищет там свежий засос. А найдет… Так черт с ним, с засосом. Не скажу ничего. Раскусаю щеки, собью кулаки о стену, но буду молчать.       «Не знаю, не скидывали, не искал, не смотрел». Смогу, получится.       Уходи, уходи, уходи… Ну же, Джинни, вали!       Ну же, Ликс, отойди от него… Сделай хоть пару шагов в сторону.       От него не дожидаюсь, а делаю свой. Назад.       Все мелочи. Рваная душа не болит, сердце не щемит. Он просто ошибся, устал. Минутная слабость, такое бывает. Я просто приелся, меня слишком много. Он отдохнет, и будет как раньше.       Будет же?       Пальцы Ликса ловко бегают по кнопкам камеры, он что-то говорит, но я не слышу. Зато вижу прекрасно. Вижу, как рядом стоящий мудак наклоняется к нему так близко, что его губы почти касаются хрящика уха. Вижу, как его рука, как будто случайно, вновь ложится на тонкое запястье.       На мое ухо, на мое запястье. Он весь мой. Свали, уебок.       Он типа через музыку пытается докричаться. Он типа кнопку щелкнуть, ага. Типа кадр переключить. Типа меня в корзину, а себя на главный экран.       Наступать — бежать, отступать — бежать.       А Ликс будто не замечает всей этой хуйни. Пару раз спокойно кивает, снова зевает, немного хмурится. В целом ему нормально.       Не болит, не болит, не болит… Я просто падаю с отвесной скалы. С той, на которую его привозил.       Может, он только делает вид, что не против так близко? Терпит, как ответственный взрослый. Делает свою работу, не желая лишиться бабла? Меня же когда-то терпел… По крайней мере, я всем, сука, нутром на это надеюсь.       Только сейчас это все нахуя? Я же сказал, мне в одного совсем не сложно. Я же так убедительно врал…       Отступать — бежать, наступать — бежать.       А этому недорокеру явно плевать на кадры. Он слишком возбужден для «рабочей» сцены. Я даже на расстоянии вижу, как крепко у него стоит под джинсами. Мне хочется подойти и вырвать его член с корнем, а потом вставить тот в его же лыбящуюся пасть.       Ты вообще собираешься его послать, Ликси?       Когда рука мудака сползает ниже, на талию Ликса, я замечаю, как у моего вырывается выдох и кривится лицо. Растерян, смущен, дезориентирован до смешного, но даже это уже не спасает. Ведь он не отталкивает. Не успевает, наверное.       Отталкиваю я.       — Эй, мудила, — говорю, дергая того за плечо. — Проблемы с личным пространством?       Он медленно поворачивает голову и произносит с усмешкой:       — А ты кто? Моралист или телохранитель? Найди себе другого мальчика, этот сегодня со мной. Ну, или… — его взгляд скользит по мне снизу вверх. — Присоединяйся, — облизывает он губы.       Ликс оборачивается и бледнеет:       — Что ты несешь?.. А ты как здесь…       — Не строй из себя целку, малы… — добавляет тот, и все. Этого хватает.       Мой кулак влетает в его ебальник. Слышу характерный хруст, как у сломанных барабанных палочек, а костяшки вспыхивают болью. Пиво вылетает у него из руки, разбивается об пол, мешая пену с брызжущей из его носа кровью.       — Хенджин! — испуганный голос Ликса врезается в чужой истошный вопль. — Ты что, сдурел?!       Не отвечаю. Замахиваюсь для второго удара, но в этот момент Ликс хватает меня за рукав, и вся сила уходит в стену. Штукатурка трещит, кулак загорается огнем.       — Ауч! — морщусь как не в себя и трясу рукой. Пизда всей крутости. — Ты за кого вообще болеешь, детка? — говорю через шипение, но ответа дождаться не успеваю.       Кулак мудилы прилетает мне в лицо. А потом мы вместе валимся на пол. Пиво, грязь, стекло — все и сразу по коже и шмоткам. Кислый запах, липкий пол, разбитый ебальник, нависающий надо мной. Мерзко настолько, что задерживаю дыхание. Тогда открывается второе. Меняю нас местами быстрее, чем он успевает еще хоть раз меня ударить.       Я успеваю втащить ему еще дважды перед тем, как он вцепляется в ворот моей куртки и тянет тот на себя. Даже через его вопли и музыку слышу, как ткань трещит по шву, а потом его лобешник влетает в мою переносицу. В глазах мерцает, боль пронзает виски.       Блять. Только не нос, сука.       Промаргиваюсь. Пробую глубоко вдохнуть. Воздух проходит свободно, а губы не смачивает кровь. Тут повезло. Останусь красавчиком.       На радостях вздергиваю его башку вверх и впечатываю ту обратно в пол. Он вопит, отплевывается кровью и орет скорее жалко, чем грозно:       — Отъебись, гондон! Я тебя засужу!       — В очередь нахуй, — говорю и заношу кулак. Но не успеваю.       Ликс хватает меня за плечо, и я резко дергаю тем назад, чтобы скинуть. Чувствую, как локоть влетает во что-то твердое. В кого-то хрупкого.       — Остановись! — кричит Ликс. — Тебе нельзя!       Хочу крикнуть, что все мне можно, но когда оборачиваюсь, вижу, что угодил ему прямо в лицо. Не специально, но кому, к черту, от этого легче? Одна его рука держится за глаз, а вторая по-прежнему хватается за мою куртку.       — Черт, детка, я… — отвлекаюсь. Ошибка.       Мудак подо мной взбрыкивает, я теряю баланс и слетаю с него на пол. Вижу, как он пятится на заднице к стене, хватаясь за кровоточащий нос и истошно вопя:       — Охрана! Позовите охрану! Он псих!       Собравшемуся вокруг нас народу насрать на его просьбы. Они тычут вспышками мобильников мне прямо в глаза и требуют продолжения драки. Музыка вдруг затухает.       — И ты собирался променять меня на этот трусливый кусок дерьма, детка? — говорю, обтирая мокрое от чужой крови лицо о рваный воротник.       — Да с чего ты это взял?! — орет Ликс, подлетая ко мне.       — К гадалке ходил, — бросаю с усмешкой.       Он протягивает мне трясущуюся руку, но, прежде чем принять ее, спрашиваю:       — Признавайся, на кого ставил?       — Всегда на тебя, — тянет вымученно, прикрывая глаза. — Но ты хоть представляешь, что теперь будет? — нервничает, переживает.       Неа, не представляю. Слишком радостно от того, что уже случилось. И от того, чего вроде как, не случилось — тоже.       Поднимаюсь на ноги. Надоело в грязи валяться. Хочу подойти и пнуть мудилу напоследок, но Ликс встает между нами. Только сейчас замечаю разбитую бровь и наливающийся фингал на любимом лице. Там же читаю огорчение и непонимание — букет, которым бьют по морде вместо принятия извинений.       Я не собираюсь извиняться. Не умею, не буду. Но, черт, ему, наверное, действительно больно…       Нет. Не стану говорить, что не хотел. Что случайно, что сорвался. Не стану, потому что реальности насрать на оправдания.       Ликс строит собранность, но лицо выдает. Нервная складка между бровей, ресницы дрожат, зубы впиваются в нижнюю губу — пиздец как напуган. Он резко хватает меня за рукав и, стиснув зубы, шипит:       — Тебе мало приводов? Пошли отсюда!       — Не так быстро, молодые люди, — слышу за спиной незнакомый голос, а потом чьи-то крепкие руки вздергивают меня за шкирку, как нашкодившего кота.       Ликс крепко зажмуривается, вертит головой и роняет громкое:       — Ну пиздец…       Дергаю плечами, вырываясь из чужой хватки, разворачиваюсь и сразу же получаю сильный удар коленом под дых. Сгибаюсь и пытаюсь откашляться, но грудак сводит так, будто там легкие разорвались.       Ликс сразу же склоняется ко мне и обхватывает за плечи:       — Боже, Хенджин… ну вот нахуя? — он выдыхает это с таким шипением, что я сразу понимаю: не жалеет, а отчитывает.       И вправду — пиздец.       Отчитывает меня, а сам ни в чем не виноват? Я когда таким лохом-то стал? Когда так сильно успел прогнуться? Когда стал тем, кого можно шепотом поучать, а не тем, кого шепотом зовут ночью?       Не глядя отталкиваю его от себя. Опираюсь руками на колени, через боль выравниваю спину и вижу, как руки второго охранника сжимаются на груди Ликса. Дернуться не успеваю, в людской суматохе просто проебываю тот момент, когда мне снова прилетает коленом под дых.       — Да, блять… сколько можно, — выдыхаю сквозь зубы и сгибаюсь, держась за живот.       Пытаюсь сфокусироваться хотя бы на собственных кедах, когда здоровенная лапа охранника вцепляется мне в волосы и рвет голову вверх. Кожа на затылке горит, как будто снимают скальп.       — Ничего личного, работа, — бубнит надо мной лысая горилла, и кулак тут же влетает мне под ребра.       Я со стоном складываюсь пополам, а ладонь верзилы пару раз «дружески» похлопывает по моей спине. Вроде слегка, как если бы я просто подавился, но кувалда у него все равно тяжелая до пиздеца.       Внутренности сводит так, что будь я своей же селезенкой, то прямо сейчас бы из этого тела съебался. Воздух хватаю, как выброшенная на берег рыба. Пока ищу себя в пространстве, слышу, как где-то рядом Сай орет охране о том, знают ли они вообще, чей перед ними сын.       Да ничей. Божий.       С папкой у нас «перемирие», но наш потолок — четыре встречи за год и тупые открытки по праздникам. Базовый минимум.       Хочется блевать. То ли от убогих картинок, что Ликс отправляет ему вместо меня, то ли от тех, что приходят в ответ. Уверен, шлет их не он, а его новая баба. Впервые ровесница отца, а не моя — вот и сечет во всей этой старперской хуйне.       Уверен, просто пока никак не могу этого доказать.       Когда пытаюсь разогнуться, к тошноте присоединяется резкая боль, и тогда понимаю: мутит меня не от семейных дел, а от прописанных пиздюлей.       И все же где-то глубоко появляется уверенность, что даже если юбилейная пятая случится в тюряге, отец все равно приедет туда. Не чтобы наорать, а чтобы потрепать по волосам и поржать с моей стабильности. Как отец, не как Хван Старший. Но едва ли это только наша с ним заслуга.       Поднимаю глаза на Ликса.       Да где бы я без тебя был? Мне как без тебя быть-то?       Придерживаю бок и наконец выпрямляюсь. Ликса больше не держат, и теперь он на пару с Саем что-то втирает охране. Его трясет, взгляд просящий, почти умоляющий. А Сай по-прежнему орет так, что вот-вот лопнет от злости. За спиной раздается знакомый визгливый голос владелицы:       — Слыш, прищуренный! Ты че тут со своим дружком устроил? Мой бар, по-твоему, похож на татами?!       Ликс опускается рядом и тянет ко мне открытую бутылку воды. Горлышко касается разбитых губ, и я чувствую, как они загораются. Он прижимает влажную салфетку к моему лбу, и этот жест, простой и до идиотизма заботливый, дает мне надежду, что все еще можно исправить.       Дальше голоса Сая и владелицы мелькают чисто на фоне:       — Полиция? Ты сдурела? Да они спят и видят нас за что-то прижать!       — А ты и рад им поводов подкинуть, клоун! Раз такой дельный, решай все это сам!       — Вот сам и решу, психопатка!       — Что сказал?       — Сам решу-у!       — Почему ты никогда не думаешь, прежде чем сделать? — устало спрашивает Ликс.       — Я ебать как о многом подумал, пока делал, — говорю, сплевывая на пол воду с примесью крови.       — Тогда не думай, — говорит Ликс, аккуратно приподнимая мое лицо за подбородок. — Думать — не твое, забыл?       Он аккуратно промакивает мою губу салфеткой, но я все равно шиплю. Шиплю не от боли, а от злости на самого себя. Оттого, что не нахожу в себе дерзости на ответ. Не нахожу духу высказать все, что накопилось и теперь просто гниет внутри. Потому что я ничем не лучше того мудилы, что к нему лез. Я тоже, блять, трус.       А потом охрана «сопровождает» нас с Ликсом на выход.       Ночная прохлада приятно скользит по коже, и я только сейчас чувствую, как сильно горит лицо. Скулы, губы, глаза, и даже сердце, наверное, краснее обычного. Так сильно качало кровь, что раскалилось до предела.       Замираю и задираю голову к небу. Ни одной звезды. Потухли, наверное. Вместе со мной перегорели.       Оборачиваюсь. Ликс стоит чуть в стороне, смотрит на меня одновременно сочувствующе и, блять, разочарованно. Вместо того, чтобы шагнуть к нему, подхожу к машине и дергаю пассажирскую дверь.       — Я возьму такси и переночую у Хана и Хо, — он говорит спокойно, но я вижу, как дрожит его кадык, когда он пытается сглотнуть.       Внутри трескается то последнее, что еще держит меня с ровной спиной. Я почти физически чувствую, как с разума слетает ремень безопасности.       Он говорит «я переночую», а у меня ноги подкашиваются. Он не говорит, что это «только сегодня», и в голове уже крутится картинка: одна пара обуви у двери, одна зубная щетка в ванной, одна пустая кровать, одна подушка. Один я.       Я не выдерживаю. Рывком хватаю его за плечо, сжимаю до боли и заталкиваю в машину. Он не сопротивляется. Знает, что бессмысленно. Знает, что я сильнее. Щелкаю ремень, и он тихо, почти беззвучно шепчет у моего лица:       — В этот раз ты превзошел сам себя…       Не отвечаю, просто хлопаю дверью. Он барабанит костяшками по стеклу и, когда я через боль нагибаюсь к окну, стучит пальцем по виску, а потом демонстративно отстукивает кулаком по торпеде.       Обхожу машину, сажусь на водительское. Горблюсь, когда пытаюсь попасть дрожащим ключом в замок зажигания. Разогнуться обратно слишком уж сложно. Живот еще ноет, но боль в теле не сравнится с тем, как ломит в душе.       Боюсь его потерять.       Злюсь, что он меня потерять не боится.       Сердце больше не скачет в груди, все эмоции будто разом покинули. Океан боли расплескался внутри и утек в никуда, оставив после себя не меньше, чем Марианскую впадину. Эмоции высохли досуха, и я не знаю, чем заполнить себя теперь. Выбираю привычное. Выбираю рев мотора.       Музыка клуба удаляется медленно. Бит все еще пульсирует в ушах, но кровь в венах уже остывает. Надеюсь, что до дома доедем в молчании, но Ликс в который раз за сегодня не оправдывает моих ожиданий:       — Ничего не хочешь мне объяснить?       Вопрос выбешивает за секунду.       — Ебать, — усмехаюсь. — А ты мне ничего объяснить не хочешь?       — А что я такого сделал? — говорит с искренним непониманием.       Вижу, как пытается забраться пальцами под плотные рукава своей рубашки, как подрагивает его нога.       — Да так, нихуя. Всего-то обжимался с каким-то мудилой. Но это так — мелочи, ерунда.       — Чего?.. Это не то… ты все неправильно понял! — неверяще трясет головой.       Серьезно? Омерзительная фраза, всегда означающая диаметрально противоположное.       — Лучше молчи, если не собираешься извиняться, — морщусь и выкручиваю руль влево.       — Мне не за что извиняться! — выкрикивает резко, но сразу же тушуется. — Я ведь ничего не сделал… — протягивает ко мне руку, но я отталкиваю ее.       — Ну уж нет, блять! Не можешь извиниться? Окей, давай я тебе помогу. Скажи, что проебался, что больше не повторится, что привел себя в порядок и все осознал! Наври, сука, хоть что-нибудь, чтобы я не чувствовал себя преданным долбоебом!       — Ты ведешь себя не как преданный, а просто, как… — замолкает и прикусывает губу. — Ты вообще соображаешь, что за такую выдачу можешь снова загреметь за решетку? — говорит, прикладывая трясущуюся руку ко лбу.       — Будешь мне передачки носить?       — Это несмешно!       — Конечно, несмешно. Мне вообще ебать как невесело!       Накидываю машине скорости и обгоняю еле тащащуюся впереди колымагу через сплошную.       — Тот парень, Сай, кажется, говорил охране, что вы близкие друзья… Ты спал с ним?       Потрясающий вывод. Потрясающий ход.       — Не пытайся перевести стрелки. Я не трахаюсь с каждым своим другом.       — Ага, — шмыгает он носом.       Кидаю на него взгляд и вижу, что плечи поникли. Не увиливал, а о наболевшем сказал. Блять, Айен. Придушу нахуй. А если у мудилы Криса все «само не прошло», и он до сих пор таскает в паспорте мою фотку, то я заставляю его сделать презентацию о моей «высокой социальной ответственности» и пустить ту по всем каналам.       Хотя вместо этого, наверное, стоит в тысячный раз обо всем с ним поговорить. Только до тысячи нам идти еще девятьсот девяносто девять. Мы говорили об этом всего лишь раз. И вот, видимо, пробил час для второго. Но не сегодня. Сегодня только Ликс.       — Да не спал я с ним! — выкрикиваю и выворачиваю руль вправо. — А ты что, ревнуешь? — издевательски выгибаю бровь.       — Так ты поэтому приехал? Приревновал? Ты серьезно устроил все это из-за… ревности? — в зеркало вижу, как хмурит брови.       — А что я устроил? — говорю и с нажимом прохожусь сережкой по зубной эмали. — Обломал тебе быстрый перепих в толчке? Так сильно кровать приелась? Так давай выкинем нахуй, делов-то!       Боковым ловлю, как он мотает головой, а потом снимает мою руку с коробки и переплетает наши пальцы.       — Ты реально думаешь, что я мог бы так поступить? — ищет мой взгляд своим, но я игнорирую.       Увижу его глаза и сломаюсь. Еще минуту подержусь за его руку и буду готов спустить все на тормозах.       Даже если признается в убийстве принцессы Дианы. Даже если покается, что изобрел чуму и холеру. Даже если скажет, что просто перепутал меня и того парня.       Но последнее, конечно, дастся сложнее всего.       Выдергиваю руку и кладу ту поверх коробки. Потому что рычаг дрожит, потому что тогда не видно, как отдельно от него дрожит и моя рука.       — А что мне думать? Ты бы что подумал? — стараюсь уверенно, но выходит сипло.       — Я бы попытался все прояснить, прежде чем ломать человеку нос!       — Заступаешься за этого мудилу? — усмехаюсь, чувствуя, как ускоряется пульс. — Он не человек, а ебучее похотливое животное!       Закладываю в поворот. Мое тело вжимает в сиденье, а рука Ликса хватается за ручку над дверью.       — Я заступаюсь за тебя! А вдруг он реально пойдет писать заявление, и что тогда? Об этом ты подумал?       — Мне в какой момент нужно было об этом подумать? До или после того, как он бы тебя засосал?       — Лучше заглуши мотор, — говорит, обтирая лицо ладонью. — Заглуши, и я все тебе объясню.       — Не указывай мне, что для меня лучше!       — Хорошо, прости.       Без единой эмоции. Как будто на отъебись. Как кость брехливой собаке. И это все, что я за год заслужил? Обида и злоба накатывает такая, что дышать становится тяжело.       — Прости?! — хриплю, чувствуя, как внутри все вот-вот вывернется наизнанку. — Я, блять, из кожи вон лезу, чтобы тебе не приходилось тащить на себе оплату за универ, и ты не проебывал пары ради своих ебучих подработок! Я после своих смен прихожу домой и сижу с твоей домашкой, как самый ответственный школяр, хотя свою никогда не делал! И еще, нахуй, именно я после каждой нашей срачки ползу к тебе мириться так, что все колени истер в труху! А тебе нормально извиниться западло?       — Ты думаешь, я всего этого не замечаю? Ошибаешься. Не сваливай все в одну кучу, не извращай! Но еще раз тебе повторяю, мне не за что извиняться! — следующее добавляет уже тише и глядя в окно: — Да и на коленях ты стоишь только тогда, когда сам этого хочешь…       — Походу хуево стою, раз ты на стороне добрать решил, — говорю и прогоняю пирсинг по внутренней стороне щеки. — Сколько раз в день мне надо тебе отсосать, чтобы хватило, а? Скажи, я календарик заведу!       Он фыркает и дергает головой.       — Не своди все к сексу, с чего ты вообще решил, что мне чего-то не хватает? Как мы вообще пришли к этой теме?!       — Действительно, блять, как и с чего? — ржу в голос, но мне не смешно. — Может, проблема как раз в том, что я зачастил тебя с ног до головы, сука, облизывать? Может, мне надо было пару раз отказать, когда тебе загоралось поиграть в крутого «топа»? Сказать, нахуй, нет, а не «Окей, уже падаю на четвереньки»?       Он неверяще морщится:       — Ты это серьезно?       — Абсолютно, — бросаю с усмешкой. — Ну, знаешь, постоял пару раз в коленно-локтевой, растерял всю свагу и уже не торкаю. Раскис, подплыл, стал покладистым и неинтересным. И все вот это говно типа кризиса и прочего.       — Мне казалось, что тебя все устраивает. А у тебя тут, оказывается, назрел крик ущемленной души?       Теряюсь от неожиданной язвительности. Останавливаюсь на светофоре.       — Подъебываешь? Серьезно? — приподнимаю бровь и разворачиваюсь к нему вполоборота.       — Прекрати, тебя несет не туда. Максимально, — вертит он головой.       — Не узнаешь дороги домой?       — Хватит! — почти кричит. — Я же сказал, ты все понял неправильно!       — Неправильно? — рявкаю и резко даю по газам. — Ты три с лишнем недели от меня по углам ныкаешься. Отворачиваешь экран телефона и сутками торчишь на своих «подработках», которые по итогу оказываются патлатыми говнарями! Что мне думать? Скажи, как мне понять все это правильно? Я же такой тупой, сам не справлюсь!       — Сбавь скорость, ты нас угробишь… — произносит с дрожью в голосе.       — А тебе в падлу со мной в один день отскочить? — давлю почти в пол.       Мотор ревет под капотом, свет фонарей мелькает в боковом окне с бешеной скоростью.       — Останови машину, Хенджин! — его голос срывается на крик. — Останови, и мы нормально поговорим, прошу!       — Да мне в хуй не уперлись все эти уебищные разговоры, — выдыхаю, но сбрасываю скорость. — Я тебе не престарелый педик с тонкой душевной. Меня просто заебало все это в доску…       Торможу плавно. В основном — машину, но пару процентов хватает и на себя. Он поворачивается ко мне. Глаза красные. Наверное, от усталости.       — Я тебя тоже заебал? — произносит с каким-то надломом.       Нет, конечно, нет.       Не говорю. Ничего ему не говорю. Вообще не отвечаю.       До дома доезжаем в громком молчании. На лифте поднимаемся в гробовой тишине. В голове гудит так, что про отбитый живот и дыхалку вспоминаю только тогда, когда наклоняюсь к кроссовкам, чтобы расшнуровать.       Хенджини выплывает из кухни вальяжной походкой и тащит свое жирное пузо к нам. Идет, виляя хвостом, как преданный щенок, и несет в зубах игрушечную рыбешку, как косточку. Когда его горящие глаза встречаются с моими, он роняет ту на пол и сразу же ретируется обратно на кухню.       Умный кот. Достаточно прожил со «Штормом», чтобы почувствовать бурю заранее. Достаточно, чтобы понять, что папочка сегодня не в настроении. Он понял, а Ликс, наверное, и от такого меня отвык.       — Давай помогу, — говорит он тихо, опускаясь к моим ногам.       Я отшатываюсь в сторону и разуваюсь сам.       — Карту давай, — говорю, протягивая к нему ладонь.       — Ты притащил меня домой, чтобы выгнать? — в его голосе нет ни раскаяния, ни страха. Теперь в нем говорит злость и обида.       Ахуительно. Просто, блять, непробиваемый.       — Карту, — повторяю с нажимом, и он вкладывает в мою ладонь холодный пластик. — Чтоб мыслей не было свалить. Мы ночуем только дома, твои же правила. Забыл?       — Я не собирался уходить, — пожимает плечами и поднимается на ноги.       — Про ночь у Минсонов мне, наверное, послышалось, — бросаю и, не дождавшись ответа, ухожу в душ.       Не стою под душем дольше пары минут, просто ополаскиваю тело от чужой крови, пива и пота. Смотрю на зеркало, заляпанное каплями, провожу по стеклу ладонью, потом хватаю тряпку, чтобы протереть, и вдруг думаю: а смысл уже? Бросаю ту на пол и, обмотав бедра полотенцем, иду в спальню.       Огни города пробиваются через шторы, скользя по его телу. Прикроватный неон играет в его волосах, делая их синими. Он стоит босой. Торс голый, плечи расслаблены. Но я знаю, что это спокойствие — видимость. Он всегда медлителен, когда взволнован.       Осматриваю его быстро, будто вскользь, но на самом деле считаю каждую царапину. Сверяю в памяти каждый шрам, каждый синяк. Хочу убедиться, что на нем нет новых отметин. Хочу нагнуть его и проверить сзади. Проверить, трахался он с кем сегодня или нет.       Он прилежно складывает свои вещи в корзину. Медленно, не оборачиваясь. У него даже гнев аккуратный, сука. Выдох. Нужно просто продержаться еще немного. Переждать, не взорваться. Вновь не уйти на высокие обороты.       Хотя бы до утра.       — Сегодня ты спишь на диване, — хватаю с кровати подушку и вжимаю в его грудь.       Он закатывает глаза:       — Это идиотизм.       — Да ну? А хули я тогда там периодически бока наминаю?       — Но к утру ты все равно оказываешься в постели.       — Да, потому что ты приходишь за мной. Но от меня подобного ждать не советую.       — Тогда я буду спать здесь, — он бросает подушку на кровать. — С места не сдвинусь, пока мы наконец-то нормально не поговорим.       — Отлично, — говорю, чувствуя, как сжимается отбитая грудь. — Я пиздец как хочу поболтать. Расскажи, что за хуйню я там видел, а? Нахуй ты с ним зажимался?       Морщится, делает шаг ко мне. Вижу, что его слегка потряхивает, а по телу расползаются мурашки.       Боится? Злится? Нервничает?       — Не зажимался, а работал, — говорит с нажимом, почти с отчаянием. — Я фотограф, а не проститутка! Или ты реально думаешь, что я не вижу, как ты устаешь? Как пашешь без выходных, как скрипишь зубами, заполняя счета вместо того, чтобы купить новые обвесы на свою «малышку» или починить то дурацкое сиденье? Я настолько нахлебник и эгоист, что не заметил, как мой разжалованный из мажоров парень перестал сминать задники у кроссовок?       — Блять… — медленно выдыхаю. — Да к черту всю эту драму. Детка, просто скажи мне, как есть. Я не буду ругаться, правда. Флирт, поцелуи, секс — у вас было что-то из этого?       — Нет. Ничего. Только разговор. Не было ни с ним, ни с кем-то другим. Я не предавал, никогда бы не смог. Только не тебя…       Его брови сведены, но не от злости, а от… бессилия? Веки дрожат, глаза как под прозрачной пленкой. Как будто его ломает сам факт того, что я могу ему не верить. А я не знаю, верю или нет.       — Хенджин, пожалуйста, — говорит тихо, словно громкий голос не в силах нести в себе правды. — Я же… — сбивается, глотает воздух. — Я же всегда был с тобой, всегда тебе верил.       Поднимает руку, но не дотрагивается. Пальцы дергаются, ищут, за что уцепиться, но прикоснуться боятся.       — Поверь мне. Всего раз, только сейчас. Поверь же…       Делает еще один шаг, но я просто плюхаюсь на край кровати и роняю локти на колени. Зарываюсь лицом в ладони и наконец спрашиваю о том, что давно царапает глотку, пробиваясь наружу:       — Чем я ему уступаю? Как давно я тебе надоел? Где я тебя, блять, недолюбил?       Он садится рядом и кладет ладонь мне на бедро.       — Не трогай, — цежу сквозь зубы, но руки его почему-то не одергиваю.       — Не отталкивай, — говорит тихо. — Давай я что-нибудь холодное принесу? Сильно больно? — вторая его ладонь опускается мне на щеку.       — Нет там холодного, остались только просроченные йогурты. Если тебе нужно, могу сходить.       — Нет, я в порядке.       — Тогда не пойду.       Выдыхаем одновременно. Вроде злюсь, а у самого глаза начинает щипать. Вроде злюсь, но это его маленькое и разбитое «Поверь же»…       Когда он убирает от меня руки, становится как-то пусто внутри. А потом он тупит глаза в пол и говорит:       — Мне странно слышать о том, что ты думаешь, будто бы между нами могло что-то измениться только потому, что мы давно вместе. У любви нет срока годности, — усмехается с горечью. — Это не йогурт, это так не работает, Хенджин.       Я чертовски хочу ему поверить, но вместо этого говорю:       — Ты в курсе, что люди разводятся даже через десять лет только потому, что кто-то десять лет не мыл за собой кружку? Я вот не мою.       Усмехается уголком губ и подвигается ближе так, что наши колени почти соприкасаются.       — Квартира благодаря тебе и вправду порой превращается в помойку, но неужели ты думаешь, что меня это реально волнует? Что в тебе есть хоть одна причина, по которой я перестану тебя любить? Тем более такая дурацкая, — он чуть склоняет голову и пытается заглянуть мне в глаза. — Я бы с тобой даже в мусорном баке жил.       Растираю сбитые костяшки пальцами и не отвожу взгляд от пола. Знаю, что на его лице улыбка. Знаю, что пытается спрятать за ней тревогу. Но еще знаю, что если поймаю его взгляд своим, то выкуплю весь керамический ассортимент «Уолмарта». Просто для того, чтобы сразу посуду выбрасывать и даже этого повода не давать.       Вздыхает и, не дождавшись моего ответа, продолжает в том же тоне:       — Я помою за тобой кружку, я заправлю за тобой постель, я постираю все твои шмотки и сделаю тебе с утра кофе еще тысячу и тысячу раз. Или сколько раз надо взять по тысяче, чтобы хватило лет так на сто? — он задумывается, морщит нос, и это выглядит так по-детски, что у меня дергается уголок рта. — Сделаю не потому, что ты не сделал, или потому, что меня это бесит, а потому, что я хочу сделать для тебя все, что только смогу. Помочь тебе хоть чем-то. Понимаешь?       Откидываюсь на кровать, зарываюсь пальцами в волосы и говорю в потолок:       — Тридцать шесть раз по тысяче и еще пятьсот.       — Что?       — Столько раз надо по тысяче, чтобы хватило на сто лет. Это легчайший пример, детка. Я бы нанял тебе репетитора, но, боюсь, он станет твоим садовником.       Он тихо усмехается, ложится на бок, подпирает голову рукой и смотрит на меня сверху вниз с этой своей полуулыбкой так, будто знает, что еще чуть-чуть, и я растаю. Он недалек от истины.       — Кстати, об этом. Так что там с сексом?       Слышать такое от него в лоб как минимум непривычно.       — У меня с ним все нормально, — бурчу, переворачиваясь к нему лицом.       — Нет, не нормально, — произносит, а потом трясет головой. — В смысле, я хочу сказать, что по дороге сюда ты говорил… Что чувствуешь, будто стал слишком мягким. Что лег под меня и больше не тот, не крутой, не дерзкий. Что стал уступчивым, скучным, не тем, кого я когда-то хотел.       Хочу ему что-то ответить, потому что звучит совсем уж убого, но когда он убирает волосы с моего лица, понимаю, что сказать-то мне и нечего.       — Но, Хенджин… — его пальцы ложатся на мою шею. — Хени… Я ведь именно в этом и вижу настоящего тебя. Не в том, кто кусается и напирает, а в том, кого ты прячешь под всем этим. Кто перестал обороняться и прятаться и наконец-то доверился.       Он подается вперед, почти шепчет, губы дрожат.       — Ты стал ближе, а не слабее.       Выдыхаю, перекатываюсь на спину, закрываю глаза и говорю в привычной манере:       — Господи, я чувствую себя как на приеме у сексолога. Только вместо дивана кровать, а врача ты, похоже, подкупил, — усмехаюсь и растираю висок пальцами. — Но… только честно, ладно? Я правда для тебя все тот же?       — Ты для меня самый лучший. Когда кричишь, когда дерешься, когда крепко обнимаешь и когда засыпаешь на моих ногах, тоже. Всегда.       Он нависает надо мной, а потом выдыхает в мое лицо тихое:       — Хенджин.       — Что? — еще тише, глаза в глаза.       — Я тоже тебя люблю.       — Разве я сказал что-то подобное? — усмехаюсь, приподнимая бровь, но чувствую, как тепло растекается по груди.       — Ты сказал до, а я не ответил. Прости, — на выдохе, ласково. — И да, мне стоит говорить это чаще. Гораздо чаще и гораздо громче. Особенно во время секса, чтобы ты потом не выдумывал себе всякую хрень. Я просто…       Он сползает с меня, садится и скрещивает ноги. Волосы падают на его лицо, прикрывая синяк. Дышит глубоко, будто решается. Я приподнимаюсь на руках через боль в животе и ловлю каждое движение, каждый его выдох.       Я слушаю. Правда готов услышать.       — Ну, знаешь… — чуть хмурится, кадык дрожит. — Я просто не хотел, чтобы это слово изнашивалось. Чтобы оно стало как должное, утратило вес и затерлось обыденностью. Тем более, что я готов повторять это каждую минуту, потому что… правда люблю.       — Это все? — спрашиваю, глядя на него.       И всего-то? Я чуть в сырую землю не слег, потому что он слова на каких-то шизовесах взвешивает? Потому что такой же поехавший, как и я? Тоже не верит, что может быть нужным всегда, а не только когда удобно?..       — Я так увяз в работе, в этих бесконечных дедлайнах, что сам не заметил, как снова стал тем придурком, который живет только ради цели. Который дергает себя за руку, стоит только захотеть чего-то для себя. Как будто это снова неправильно, как будто я не должен.       Меня пугает то, что он говорит. Как давно это у него опять началось?       — Ты понимаешь, что это максимально не норм? С этим надо что-то делать, я серьезно.       Он улыбается слабо, почти извиняясь.       — Да, да, конечно… но сейчас не это главное.       Хочу сказать, что он и есть единственное главное. Что никаких «потом» больше не будет. Хочу признать, что я слепой мудак, который видел, как он сгорает, но понял это… Ха, вот же, блять… Но понял неправильно.       Только открываю рот, как он сразу же пресекает:       — Не перебивай.       Закрываю рот, сглатываю. Молчу, потому что знаю: мы к этому вернемся. И не просто вернемся, а, блять, разложим все по полочкам.       — Телефон отворачивал, потому что не хотел, чтобы ты увидел кое-что раньше времени, — говорит быстро, будто боится, что я не выдержу и перебью. — Я работал без выходных, чтобы на это, черт возьми, накопить. А того парня… — сглатывает, морщится. — Я терпел только потому, что мы договорились на постоплату. Но он задавал столько тупых вопросов, придирался к каждой детали. То свет не тот, то угол не тот, то фон слишком темный, то слишком светлый. Я просто… растерялся. Не хотел спорить, не хотел развозить скандалов. Был вежливым, улыбался, но считал минуты до того, как заберу свои деньги и свалю оттуда.       Моя рука сама тянется к его лицу, но отчего-то замирает на полпути. Теперь я злюсь не на него, а на того мудилу, которого не добил.       — Но я клянусь тебе, — он берет мою ладонь и сам кладет себе на щеку. — Если бы ты не пришел, я бы все равно послал его после того, что он сделал. Я не настолько продажный и блаженный.       Даже если врет, я сдаюсь. Как, блять, не сдаться, когда люблю?       — Хорошая речь, я заценил, — улыбаюсь устало, держась на одном лишь скверном характере. — В конце ждал что-то вроде: «Вот тебе подарок на годовщину, о которой ты, Хван, конечно, забыл». А потом суету и жалкие попытки найти подарок, которого, разумеется, нет. Я угадал?       Конечно, не угадал. По его лицу вижу, как сильно он ждал того момента, когда наконец-то сможет похвалиться мне своим достижением. Да только сдались мне подарки такой ценой? Мне бы лучше его с красным бантиком.       — Почти, — отвечает быстро, глаза вспыхивают. — У меня нет подарка, потому что я его еще не купил, но уже выбрал и внес половину. Хочешь посмотреть? — льнет ко мне, кусая губы от нетерпения.       — В гугле? — хмыкаю, стараясь сдержать улыбку.       — Нет, — хмурит брови. — В фотопленке.       — Все предусмотрел, да?       — Ты параноик, — усмехается и достает из кармана телефон. — Вот, как тебе?       Он трясет экраном перед моим лицом, и я хватаю его за запястье, чтобы разобрать хоть что-то. На фото вижу часы. Не масс-маркет, фирма. Слишком дорогая, блять, фирма.       Внутри все сжимается. Я долбоеб.       — Конечно, они далеки от твоих навороченных, — говорит, широко улыбаясь. — Но и я больше не сплю с миллионером. А вот гравировка, нравится?       Прищуриваюсь, читаю надпись. «Усложненный». Улыбка появляется на лице словно сама собой. Не занят, не «в отношениях», а именно усложненный. Как код с паролем, который знаем только мы. Как шторм, который наконец-то нашел берег и остался на нем. Как я и он, усложнившие настолько, что теперь у нас все очень серьезно. У нас навсегда.       Притягиваю его ближе и заглядываю прямо в глаза:       — Поклянись, что все это правда.       Он не моргает.       — Клянусь.       Пауза тянется секунду, может, три. Верю ему в каждую из них. Он со мной, он рядом, все хорошо. Больше не плохо, не больно.       — И не растерял ты никакую «свагу», кто вообще научил тебя этому слову? — он морщит нос, как Хенджини, однажды укравший со стола лимон. — Может, это мне стоит нервничать, что ты завел себе кого-то помоложе и помоднее? — шутливо толкает меня в грудь.       — Да нахуй мне никто, кроме тебя, не нужен, — отвечаю на выдохе и целую его.       Одно движение, просто губы в губы. Просто, а все равно чувствую, как закатываются глаза под закрытыми веками. Просто, но даже ссадину на губе больше не жжет.       — А я вторую рок-звезду просто не потяну, — шепчет он у моего лица, щекоча кожу дыханием. — Ты один отмачиваешь за десятерых.       — Я тебя не простил, ясно тебе? — провожу носом по его и отстраняюсь насилу.       — Предельно, — давится он смешком. — Но если опустить тот факт, что тебя могут за это закрыть, то отделал ты его круто. Со всей «свагой», даже горжусь, — он легонько бьет кулаком в мое плечо. — Да и на четвереньках вид у тебя дай боже. А твоя тату в этот момент это просто… ммм, — закусывает губу и демонстративно прикрывает глаза.       — Заткнись, — толкаю его в бок, и он смеется.       — Ты покраснел.       — Это от злости.       — Я еще никогда не видел тебя таким смущенным.       — Еще одно слово, и я поставлю тебе второй фингал.       Стыдно. Я идиот.              — Не надо, нам и двух за глаза, — отмахивается и подмигивает. — Считай, что «Фэмили-лук». Ты шаришь, что это, или пока на «сваге» подвис?       Шутит, сглаживает углы. Как и всегда.       Как тот, кто держит штурвал, пока я ломаю компас. Как тот, кто латает пробоины, пока я поджигаю трюм. Как тот, кто знал о «Штормовом предупреждении», но все равно вышел в море и уцелел. Ловлю его волну, стремлюсь к его берегу:       — Вот просто, чтобы ты знал. Я свободно говорю больше, чем на одном языке.       — Второй, наверное, французский? — спрашивает с хитрецой, обводя языком верхнюю губу. — Ты в нем весьма преуспеваешь.       — Японский и испанский, но я с радостью приму у тебя зачет по французскому.       — Тогда простишь?       — Я подумаю.       Он вновь смеется, а я обнимаю его и утягиваю на кровать.       — Хенджин, — зовет, устраиваясь головой у меня на груди.       — Что?       — Если бы ты его убил, — говорит негромко, почти сонно. — Я бы помог тебе спрятать труп, а потом всю жизнь делал бы вид, что ничего не произошло. Всю оставшуюся. Проведенную только с тобой и ни с кем другим.       Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чувствуя, как что-то в груди разжимается. Теперь понимаю, что у нас всегда был другой язык. Английский, французский, испанский, японский — не то все. У нас свой, особый, и я только сейчас разобрался в его грамматике. Жаль только, что учить пришлось слишком долго.       — Я тебя тоже, детка, — прижимаю его к себе и целую в макушку. — Прости меня, Ликс. Я нес херню. Взбесился и вернулся к тому себе, которого ненавижу. Прости.       — Эй, хватит, — одергивает без упрека. — Мы оба там были. Я тоже наговорил лишнего, тоже психанул. Ты имеешь право злиться, я бы и сам злился.       Он изворачивается в моих руках и прижимает свой лоб к моему.       — Но знаешь что? — шепчет он. — Я люблю тебя даже такого, какого ты сам ненавидишь. Я полюбил тебя «Штормом», полюбил тем парнем, что заблевал мои кроссовки и вытаскивал меня из дома ревом мотоцикла.       Его губы касаются моего лба, аккуратно проходятся по разбитому носу и замирают в дюйме от моих:       — А когда ты стал спокойнее… я, черт возьми, только сильнее в тебя влюбился. Потому что понял, что любой ты, это тот, кто всегда был мне нужен. Ты часть меня самого, которой так не хватало.       Все внутри меня замирает. Я никогда не умел в красивые слова, но мне не хочется отвечать сухим «тоже». Он глядит на меня исподлобья и снова смеется:       — Я знаю, Хени, я знаю. Пощади свои извилины, они мне еще пригодятся.       Век бы от себя не отпускал, но и я не просто так жил на работе. Отодвигаю его от себя и говорю:       — Окей. Но у меня есть еще кое-что, что тебе пригодится. Открой тумбочку и похвали меня за то, что я не забыл важную дату.       Он перекатывается на бок и достает из тумбы ключ. Крутит тот в руках, хмурится и непонимающе спрашивает:       — А где остальная часть?       — В гараже.       — Ты хранишь наручники в гараже?              — Нет, наручники в другой тумбе, ты же знаешь, — подмигиваю и растягиваюсь в улыбке.       — Кстати, — говорит, перекладывая ключ из руки в руку. — Есть пара вещей, которые я бы хотел попробовать…       — И? — поднимаю бровь.       — И я уже заказал набор, — произносит и улыбается, не скрывая предвкушения. — Но пусть хоть что-то останется сюрпризом. Постой… а в гараже-то что?       — А в гараже нормальные люди хранят машины. Брелок отдал в кастом, чтобы на нем нарисовали того типа из твоей игры. А это запасной. Хотел все подготовить нормально, но вышло, как вышло.       — Чего?.. — приподнимает бровь.       — Занятия в автошколе начинаются с завтрашнего дня, но экзамен будешь сдавать лично мне.       — На французском? — он снова смеется.       Боже, как он смеется…       — Нет, на немецком, — качаю головой, не сдерживая улыбку. — То, что у нас с тобой разный вкус в тачках, я понял давно. У тебя его просто нет. Так что там с набором? — кладу руку на его колено.       А потом его глаза резко округляются:       — Ты купил вторую машину?! А как же согласовать? Зачем нам вообще вторая машина? Да как ты за меня домашку по финансовой грамотности делал?!       — Я в жизни не пущу тебя за руль своей малышки после того, как ты над ней ржал, — хлопаю его по колену. — И у каждого парня должна быть своя первая машина.       Я знаю, о чем говорю. Неважно, тачка или байк — все это не просто бездушное железо. Это твой лирический герой на колесах, соавтор всех глав твоей жизни.       Мотор, что слышал, как ты орал поверх музыки, когда сил держать все внутри уже не осталось. Друг, что помнит, где впервые сорвало крышу, и когда в последний раз дрожали руки.       Твое отражение. Ты сам.       Ему тоже нужен такой. И плевать, что не японская классика, а зализанный немец. Климат-контроль, голосовое управление, полный фарш SRS и дальше по списку — ему понравится. Ему подойдет.