Штормовое предупреждение

      Стоим у кромки воды. Волны накатывают на ступни, а закатное солнце подпаливает кожу.       — До вон тех скал, — Ликс кивает на темный зубчатый массив вдалеке. — По береговой линии. На счет «три».       Его дыхание ровное и сосредоточенное. В голове, наверное, не просто дружеский спор, а, мать его, олимпийский финал.       Он не любит проигрывать. Часами напролет рубится с Айеном в игрушки на моем ноуте и отрывается только тогда, когда я присаживаюсь рядом и кладу свою голову на клавиатуру.       Почти год «дружим». Дружим так громко, что соседи нас, наверное, проклинают. Дружим так тесно, что без него я уже не могу засыпать. Встречаемся, живем вместе, любим — такая вот «дружба».       Но, блять, честно, мне дико вкатывает отвечать на работе на все тупые подкаты, что я не просто с кем-то зависаю, а в отношениях. Говорить, что занят, и свободен не буду.       — На счет «три» или после «три»? — уточняю.       — На «три». Раз… два… три!       Он стартует на «два».       Я смеюсь, но тут же срываюсь за ним. Мокрый песок пружинит под ногами, волны врезаются в ноги, а соленые брызги летят в лицо. Сердце грохочет в груди, и сам не знаю, то ли из-за отживших свое легких, то ли от того, как его плечи блестят в свете заката.       Он несется впереди, размахивает руками, но все время оглядывается. Не потому что боится проиграть, а чтобы убедиться, что я тоже бегу.       Бегу, а как не бежать? Только больше не от себя, а к нему.       — Давай, старичок! — орет.       — Пиздец тебе, мелкий! — выкрикиваю сквозь одышку и смех.       — Догони сначала, куряга!       В этом он прав, курить надо бросать. Если легкие к финишу не выплюну, то с заныканной в машине пачкой сегодня же распрощаюсь. Сначала, конечно, чехлы сожгу, а только потом пачку.       Минут десять назад Хо подрезал у меня ключи, сказав, что Хан замерз и им надо в тачку за кофтой. Туда и обратно, ага.       Не было ни у кого из нас кофты. Мы на пляж ехали, а не в холодные горы.       Линия прибоя хлещет по ногам, а волны постоянно норовят сбить с ног. Спина Ликса все ближе, а его скорость все ниже. Хочу закричать, что сдаюсь, но вижу, что он начинает выдыхаться.       У самого дыхалка уже на последнем вздохе, но вперед тащит не азарт. Сам себе удивляюсь. Впервые готов слить гонку просто ради того, чтобы увидеть, как он будет сиять от этой мелкой победы. Как сморщит нос и заявит, что теперь он не «бронза», а «золото», и что он сегодня же растрещит об этом Айену.       Но он не оценит, если просто поддамся. И с Айеном ему трепаться точно уж не сегодня. У меня другие планы на этот вечер.       На последних метрах он из последних сил пытается ускориться, но его ноги вязнут в песке, а каменистая часть берега впереди заставляет петлять. Я ловлю момент, рывком сокращаю расстояние, хватаю его за талию и валю на песок. Он взвизгивает, но скорее от обиды за просранный финиш, чем от того, что грохнулся. Лупит по мне ладонями и пытается оттолкнуть. Прижимаю его к песку и шлепаю по заду.       — За фальстарт, умник.       — Это не фальстарт, а тактика, — несильно хлопает мне ладонью по лбу.       Надо же, смелый какой. Но не злюсь, смеюсь только. Кувыркаемся по песку и ржем вместе, пытаясь отдышаться. Песчинки липнут к мокрой коже, а волны ползут к ногам.       — Знакомое место? — говорю, сражаясь со сбитым дыханием.       — Возможно, — смущается.       — Тебе бы нашлось, что запомнить, если бы тогда не свалил, — сразу же намекаю.       — Думаешь, сейчас момент удачнее? — чуть смущенно косится он вбок.       — Уверен.       В ту ночь на пляже мы остановились. Сегодня я не хочу останавливаться.       Его ладони скользят по моей спине, мои утопают в его светлых мокрых волосах. Он с трудом отрывается всего на вдох, и горячее дыхание щекочет мое лицо.       — Опять курил? Когда успел-то… — морщится.       — Я пытаюсь, правда, — даже стыдно становится. — Но поменять себя, знаешь ли, сложно.       — Я не прошу тебя изменить себя, я прошу поменять твои сигареты на мои губы. Что сложного? — говорит, а потом показательно нижнюю закусывает.       — Я не думал об этом в таком ключе, — непроизвольно свои облизываю.       И вправду горько. Больше не закурю.       — Всегда рад помочь тебе думать, — улыбается.       Сбоку океан разбивается о скопление скал, а темнеющее небо накрывает нас прохладной тенью. Чувствую легкий озноб, но он не от холода. От собственного тела, что весь жар отдает другому. Скольжу поцелуями по его теплой шее и аккуратно прикусываю мочку уха.       Он робеет, немного тушуется, а его щеки заливает краской. Понимаю: стесняется, не хочет вновь оказаться застуканным Ханом и Хо. Они часто не вовремя, и плевать, что давно съехали. Мне же нормально, меня даже подстегивает, что они могут вернуться. Но ключ-карту у Хо все-таки заберу. Ну так, чтобы Ликс не нервничал лишний раз, но… не сейчас.       Ликс чуть скашивает взгляд в сторону и слегка сводит брови к переносице. Я часто так морщусь, а он перенял. И это подкидывает идею. Сумбурную, вздорную. Других в голове не держу.       Он пытается вылезти из-под меня, но я пресекаю сразу же. Оставляю влажный след от языка на его ключице. На коже — вкус океана, но сам он — лимитированный десерт. Такие подают только в самых именитых кафе и обязательно с присыпкой из золотистой фольги.       Цена сильной любви к кому-то — это больше никогда и никого не полюбить. Но Ликс ценнее всего. Его волосы и есть золото. Он и сам дороже золота.       Прижимаюсь к нему так близко, что слышу, как его сердце все еще скачет от бега. Он тянется ко мне губами, но замирает в моменте. Ждет, что я сам поцелую, а я только провожу носом по его щеке и сразу же отстраняюсь.       — Чего ждете? — с провокацией выдыхаю поверх его кожи.       Я, может, и манипулятор, но в провокаторы не запишусь. Я всегда оставляю настоящий выбор, а не его иллюзию, кто бы там что ни тявкал.       Ликс с лютыми заскоками и часто играет с огнем. Если что-то решил, прет напролом.       Ему понравится, не сомневаюсь.       Он быстро узнает собственную реплику, и его тело подо мной расслабляется. Вижу, как дергается уголок рта, как прикусывает губу, как в его взгляде темнеет шторм. Выбираю эти слова намеренно, вытаскиваю из прошлого и ставлю между нами только лишь для того, чтобы стать еще ближе.       — Долго собираться будете? — добавляю чуть резче, подталкиваю его к черте. Как и всегда.       Усмехается. Ему по душе такой расклад. Я угадал, как и всегда.       Касаюсь пальцами его губ. Касаюсь и понимаю: вот на них-то я тогда и пропал. В ту ночь на пляже я держал его на руках в воде и просто не мог от них оторваться. И плевать мне было на звездное небо и на то, что мы оба без одежды. Я поцеловал его, и в груди уже тогда заскребло от того, как сильно мне это понравилось.       Он отстраняется примерно на дюйм и бросает мне в губы:       — Ждал, пока ты решишь, что это тебе выбирать.       Сразу же прикусывает мою нижнюю губу и тянет, пока я не выдыхаю в его рот. Срывается в поцелуй, меняет зажатость на жадность, забирает себе мой пыл и привычный напор.       Я слишком хорошо его изучил. Знаю, каким нужно быть, чтобы сыграть за него. Дергаюсь и чуть выпрямляю спину. Из блядей в недотроги — так тоже умею.       Он подхватывает меня под талию и тянет обратно. Когда подается чуть вверх, я льну к нему так, словно меня дергают за поводок. Ему не хватит сил кинуть под себя мою тушу, но я не против поддаться. Помогаю ненавязчиво, будто ненароком, с театральным выражением на нахмуренном лице.       Чуть приподнимаюсь, и съезжаю вбок, ловя спиной шершавые доски, по которым когда-то катил свой байк. Волны облизывают ступни, деревяшки вдавливаются в кожу, но забитой татухами спине это даже не доставляет дискомфорта. Мелкие ракушки и песчинки — мягкая простынь, каждое его движение — канатная веревка, что тянет меня в эмоциональный шторм. Кладу руки на его талию и прижимаю его таз к себе.       Его рука опирается на песок возле моей головы. Он выпрямляет спину, чуть закидывает голову и глубоко вдыхает. На выдохе его пресс напрягается, а бедра и таз подаются на меня. Плавно вверх, медленно вниз, несколько раз, пока он не садится на меня всем весом. Трется о пах, давит, облизывает губы.       Пластичный и дразнящий. Ему нет равных. Не было никогда.       Его пальцы скользят по моему кадыку вниз, размазывая воду по коже. Почти невесомо, щекотно даже. Плавная нежность, распаляющая изнутри. Следом ногти, царапающие ровно настолько, чтобы я зашипел.       Я не царапал по коже, но догадаться несложно, что в его душе поскребся пиздец как.       Его ладонь ложится на мой живот и резко прижимает мою спину к доскам. Прикусывает подбородок, рукой хватается за мою челюсть. Оттягивает губу большим пальцем, а потом отталкивает лицо в сторону. Небрежно, но не больно. Горячо.       Я никогда не бил его, но наотмашь хлестал словами.       Теперь не страдаем. Теперь я не вою на полу спальни, а он не утирает слез растянутыми рукавами. Кто не знал нас, тот сказал бы «повезло». Но мы друг друга знаем, ровно как и знаем то, каких это стоило трудов. Не повезло, а получилось.       Скольжу рукой по его груди и чуть сжимаю сосок между пальцев. Хочу, чтобы еще пару раз на мне дернулся, еще немного подвигал тазом, еще плотнее потерся. Но вместо тягучей плавности получаю резкий толчок его задницы об мой пах.       Снова дергаюсь сам. Он победил, я проиграл. Но в выигрыше оба.       — Не балуйся, — шепчет через улыбку.       Сглатываю и киваю.       — Не буду, — вздергиваю бровями и прохожусь языком по внутренней стороне щеки.       Он прищуривается, проверяя, сдержу ли я слово. Быстро понимаю, что все мое «не буду» долго не продержится.       — Постараюсь, — добавляю честнее, и тогда он широко улыбается.       Даже год спустя мне все равно не верится, что он не галлюцинация. Что он — настоящий. Что он остался со мной.       Его ладони упираются в мой торс. Он отталкивается ими и вновь прогибается так, что я с болью закусываю губу. Снова и снова, все сильнее с каждым разом. Чувствую даже через ткань, как умело его бедра работают в каждом движении — натренированные, упругие, идеальные.       Он знает, как сильно хорош, когда сидит сверху. Знает, как надо двигаться, чтобы заставить меня желать его до безумия и отчаянного скулежа.       Давай, детка, поскачи еще.       Я тянусь к нему, обхватываю за талию и притягиваю ближе, так, чтобы мое лицо ловило его показушные вдохи и выдохи. Он скользит языком по моим губам, чуть давит, заставляя приоткрыть рот.       — Ты такой… — выдыхаю в его губы.       Он вновь врезается в мой пах, и остатки фразы теряются в сдавленном стоне.       Такой, что у меня никогда не было выбора быть не с тобой.       Ловит каждую реакцию и продолжает играть бедрами, выбивая из меня все более откровенные эмоции. Только они уже давно не только на лице написаны, но и там, где он так умело трется.       — Фамильярничаешь. Нехорошо, — улыбается краешком губ и отстукивает ладонью по моему животу.       Перемещает руку выше. К груди, к горлу. Чуть надавливает и припадает своими губами к моим. Целует горячо и развязно, мокро, грязно. Все, как люблю. Его люблю.       Переключается на шею и зацеловывает до ключиц, а потом прижимается своим лбом к моему и тянет с нахальной улыбкой:       — Ну, ты чего задышал-то?       — Ничего, — выдыхаю, пытаясь держать голос ровным, но дыхалка снова подводит.       Всегда слабею, когда в шею целует. Сразу и уступчивым становлюсь, и уязвимым, и зацеловал бы его до смерти, если бы смог без него хотя бы день протянуть.       — Разве ты не хотел за меня? — проводит языком по губам так, будто хочет светануть пирсингом, которого нет.       — Тогда я был снизу, — скашиваю взгляд совсем как он.       — Не был, — хмурится.       — Твое упущение, — подмигиваю, а сам понимаю, что жалею не меньше.       Хочется его. В себе, под собой — совсем неважно. К черту все притворные ширмы.       — Дай шанс переубедить, — льнет ниже.       Сглатываю. Тепло до мурашек. Все тело горит.       Уже переубедил.       Его лицо опускается к моему паху, и я чуть приподнимаюсь на предплечьях. Глаза в глаза. Картина слишком хороша, чтобы зажмуриться. Такую ни в рамку загнать, ни повторить. Песок в светлых волосах, алые губы и едва заметные точки охры по скулам. Картина, рядом с которой любая палитра поблекнет. Картина, которой бы "золотой" Климт уступил.       Живот опаляет его дыханием, когда он проходится языком по дорожке волос. Вновь вспоминаю ту ночь на пляже. Вспоминаю, что просил и чего хотел. И тогда говорю:       — Ну давай… Хван, — вздергиваю бровью с легкой усмешкой.       Работает как спусковой крючок. Его глаза загораются опасным блеском, и он закусывает подрагивающую губу.       Вот как ты должен был ответить мне в ту ночь, детка. Но ты был очень гордый, очень упрямый, но теперь…       — Ну если ты так просишь, Ликси, — кидает хищную полуулыбку, а потом и мои, и его шорты летят в сторону.       Сначала целует чуть ниже пупка, потом скользит языком по косой мышце и замирает. Мой ноющий член елозит по его подбородку, и он берет его в руку, мазнув головкой по приоткрытым губам. Облизывает и проталкивает дальше. Держится за мои бедра и, не торопясь, наклоняет голову. Ласкает, лижет, но не выпускает из плотно сжатых губ, а прямо так сглатывает копящуюся слюну. Заводит за щеку, упирая головку в теплую стенку.       Я в восторге, правда. Мне охуенно в нежности, но в моменте он берет глубоко, и тогда меня окончательно развозит, размазывая по шершавым деревяшкам.       Больше не играется, не дразнит и не церемонится. Взялся вести «за меня», но идет все равно по-своему. Мы разные даже в этом. Но как же мне это, блять, нравится.       Срываюсь на глубокий вдох так, что живот прижимается к позвоночнику. Пальцы впиваются в мокрый песок, а бедра единожды дергаются от такой резкости. Я даже моргаю в три раза реже, чем надо бы. Очень, сука, стараюсь, чтобы не загнать ему еще глубже.       Ему не нужно подсказывать темп, он и так двигает головой в нужной мне амплитуде и скорости. Задерживает дыхание, чтобы не поймать спазмов. И оттого, как исполнительно он пропихивает меня в горло, у меня башню рвет.       Давится, но изо рта выпускает, только чтобы сглотнуть избыток слюны, а потом сразу же плотно обхватывает губами. Прилежно прячет зубы, проходится ладонями по моим бедрам и сосет с таким старанием, что я прямо сейчас готов отдать ему вообще все, что у меня есть.       Касаюсь рукой его плеча и крепко сжимаю. У меня даже пальцы, блять, сводит от напряжения между ног. Откидываю голову, зажмуриваюсь и закусываю губу. Бедра сами двигаются в такт его движениям, а еле сдерживаемые стоны стискивают горло.       Чувствую, как подступает волна напряжения. Отцепляюсь от плеча и прикладываю кулак ко рту, закусывая костяшки в рваных дышках. Не могу контролировать ни себя, ни его, ни дыхание.       Когда тело прошибает, выдергиваю член из его тесного горла и в дерганных спазмах кончаю в его влажный рот. Свободной рукой сжимаю его плечо и через силу сглатываю ком в горле. Позвоночник выгибается, все тело трясет еще пару секунд и только потом накрывает ебейшим кайфом.       С моих губ срывается звонкий стон. Ему нравится, когда я стону так, а не глухо и сквозь зубы.       Он медленно выпускает член изо рта, но не глотает, а сплевывает на руку и сразу же прикладывает ту ко мне. Не взбрыкиваю, когда касается там, где раньше не пробовал. Хочется, чтобы не переставал. Чтобы продолжал надавливать и смазал изнутри.       Но он не пытается затолкать в меня пальцы, только трогает. Оглаживает поочередно то одним, то двумя, а я уже чувствую себя так, как если бы хорошо накурился. Только у этого наркотика есть голос, смех, глаза и имя.       Его язык опускается к моему подрагивающему члену, слизывая с него то, что прошло мимо распухших губ. И только когда он вновь берет в рот головку, то усиливает нажим и начинает разминать меня изнутри.       Слабо дергаюсь на каждое его движение, а кровь стучит в висках так, что уши закладывает. Если бы сейчас встал на ноги, то сразу бы свалился навзничь.       Выпускает изо рта и чуть отстраняется. Но как только он вытаскивает из меня и липкие пальцы, я отчего-то дергаюсь к нему сам, и он сразу же возвращает их туда, откуда отнял.       — Сможешь еще для меня? — шепчет, прикусывая губу.       — Сомневаешься? — отвечаю уже с одышкой.       Не переставай, блять, не надо…       — Никогда, — целует в плечо и сменяет пальцы на член.       — Тогда давай, Хван, — слегка подаю себя на него.       — Тогда расслабься, детка, — шепчет, но голос басит хрипотцой.       Такому ему хочется подчиниться. Дать, тоже.       Не мешаю, когда сгибает мою левую ногу в колене и отводит ее в сторону. Чувствую прикосновение головки члена к ягодице, но он сам поправляет. Прижимается сильнее, надавливает сдержанно, но не вставляет. Его пальцы уверенно проводят по моим бедрам, поднимая легкую дрожь. Я чувствую, как внутри все сжимается.       Пытаюсь вспомнить свой первый раз снизу, но не могу выхватить в памяти ни «с кем», ни «когда». Последний раз помню, с Крисом. Помню и очень, сука, жалею.       Но теперь перед глазами только Ликс, словно меня до него и не было. Он возбуждает, даже когда шепчет невинное «привет», другие не возбуждают, даже когда пытаются отплясывать на баре дешевый стриптиз. Его всегда хочу как в первый раз. Хочу голого, одетого — похуй. Готов отдать каждый дюйм души и тела. Пусть забирает, отдам по дешевке.       Больно, когда проталкивает внутрь головку. Чуть легче, когда входит глубже. В мыслях нет желания соскочить. В мыслях нет, но тело выдает.       А он такой внимательный у меня, что просто пиздец. Сразу целует и шепчет, что любит. Как сопливой целке, как неопытному мальчишке, но похуй, мне нравится. Не люблю я, блять, трахаться грубо, а его люблю.       Окончательно посыпался, Джинни. Приплыли, блять.       Не торопится, двигается плавно. Держит себя надо мной, но потом перемещает вес и одна его рука упирается на мое плечо. Ловлю его взгляд своим, и когда делаю это, рот сам открывается в тихом стоне, а бедра разводятся шире.       Кладу ладонь на его лицо, а сам не могу от глаз оторваться. Никакой грубости, похоти, резкости — ничего от меня. Только нежность, ласковость и какое-то… обожание?       Боже, детка, как же красиво ты любишь…       — Черт, Хенджин… — выдыхает сдавленно. — Ты всегда выглядишь как ебаная топ-модель…       Усмехаюсь, потому что, ну… теперь совсем не фигурально.       — Хочешь себе журнал под подушку со мной на обложке? — тяну, прикладывая ладонь к его прессу.       Чуть выгибаю спину и закусываю губу. Его дыхание сбивается еще сильнее.       — Ну, позировать ты, вижу, умеешь…       — Для тебя? — ухмыляюсь. — Даже без гонорара.       Без гонорара и еще кое-чего созвучного.       Он хмыкает, но резко входит чуть глубже, и я тут же глотаю воздух, как будто кислорода стало вдвое меньше.       Еще раз подается вперед и сразу же замирает. Перемещаю ладонь ему на поясницу и притягиваю на себя. Не дышу в ожидании следующего движения, и когда он на него находится, чувствую, что теперь хорошо. Отзывается не только внутри, но и в пульсации вставшего члена.       Сам беру себя в руку и сильно сжимаю. Не хочу, чтобы он отрывался от смазанных поцелуев по моим губам и перенимал быстрый темп от руки. Не пианист, чтобы два разных ритма держать.       Только бедрами чуть подсказываю и стопорю рукой, когда начинает перебарщивать и срывается на влажные шлепки кожи о кожу. Пытается подстроиться, но нихуя не выходит, и он снова разгоняет себя во мне.       Нет тормозов. У него хорошо в меня получается. Во всех смыслах.       Но мне похуй уже. Похуй, когда дерево трет спину. Похуй, когда выпрямляется и загоняет на всю длину. Похуй, потому что стонет. Похуй, когда стонет так.       Себя не слышу, только его одного. Есть только он, его член и моя ладонь, скользящая в такт его резким рывкам.       Он бросает на меня взгляд из-под полуприкрытых ресниц и дышит так, будто сейчас вырубится. Раскусывает губы, но держит себя. Держит так, что уже весь мокрый, а волосы липнут ко лбу.       — Уже хочешь кончить? — пытаюсь уверенно, но срываюсь на стон в очередном его толчке.       Он замедляется, и я чувствую, как его член напряженно дергается во мне. Специально, чтобы я понял, что он себя контролирует.       — Боишься, что в тебя? — голос ровный, я даже теряюсь.       — Мне это не важно, — сам дышу тяжело и даже не дергаюсь лишний раз.       Он опускается к моему лицу и проговаривает шепотом:       — Ага, рассказывай сказки, крутой ты мой.       Не понимаю, почему он все еще думает, что для меня важна подобная хуйня. Как будто не соображает, что каждый раз, как я ставлю его раком, я сам встаю на колени.       Но он не дает мне времени хоть на какой-то ответ и сразу целует. Так охуенно-пиздато, будто еще и языком трахает. Меня сносит к хуям от мысли о том, что он только что этими самыми губами делал. Даже потряхивает немного, но он сразу подключает бедра и сжимает руки на моей талии. Когда отстраняется от лица и выпрямляется, то начинает еще сильнее дергать меня навстречу.       И все, и пиздец. Мне пиздец. Мысли в кашу, и заноз не пересчитать. Но я, блять, не взбрыкиваю, не меняю положения, а просто задыхаюсь под ним. Единственное, что могу, это дрочить себе, пока он трахает меня. Могу только смотреть на то, как же он, сука, красив, и глушить громкие стоны зубами.       Внутри все сжимается, ноги сводит. Всегда так хорошо себя чувствовал, но сейчас… сейчас просто пиздец. Правая подводит, а пальцы, блять, не гнутся как надо. Трясет всего, и терпеть тяжело.       Он резко выходит из меня и ударяет по моей руке. Не думаю ни о чем, просто отвожу в сторону, как просит. Пусть что хочет делает. Я не то чтобы спросить не в силах, я, блять, даже имени своего сейчас найти не смогу.       Его ладонь обхватывает нас обоих, прижимает друг к другу и задает общий темп.       Несколько его рывков рукой, и я сдаюсь. Замираю и сразу же дергаюсь. Кончаю через его пальцы себе на живот и обламываю его желание о «вместе».       Он останавливается не сразу, и мне приходится нихуево так потерпеть, прежде чем он догоняет, что я все. Потому что он зажмуривался, потому что кусал губы, потому что ему было «не так», но я тоже сообразил с задержкой.       Он все еще между моих разведенных бедер и все еще неудовлетворенный. Чуть выпрямляется и пробует снова себя приласкать. Не получается, вижу, что внутренне психует. Тяжелое дыхание и сжатые губы выдают.       Приподнимаюсь, обхватываю его за поясницу и прижимаю к себе.       — Все хорошо, иди ко мне, — говорю, а сам обмазываю пальцы в липкости на животе.       Он меняется сразу же. Тянется к моему лицу и кладет локти на мои плечи. Когда обнимает, чувствую, что перебесился.       Взяли на ручки, и сразу весь такой невинный и нежный. Не могу не улыбнуться от того, какой бардак до сих пор творится у него в голове. Зато могу коснуться его пальцами там, где ему так хочется и нравится. Привык со мной внутри, и теперь сложно иначе.       Расслабляется и сам подает себя вниз. Отпускает меня одной рукой и вновь накрывает свой член. Оглаживает себя плавно, когда я просовываю в него один палец, но ускоряется, как только чувствует два. Заходится в рваных вздохах, как только прижимаю его сильнее и начинаю быстро двигать рукой.       То, как он стонет, когда сжимается и кончает, не сравнится ни с одной, даже самой пиздатой мелодией. Лучше этого только мое имя, срывающееся с его губ возле моего уха.       Даю ему секунд десять, и только потом вынимаю пальцы.       — Так больше нравится? — ухмыляюсь, глядя в его промаргивающиеся глаза.       — Угу, — больше мычит, нежели отвечает. Сразу краснеет и утыкается лбом в мое плечо.       — Я тоже Ликса больше Хвана люблю, — говорю, а потом целую его в висок и стискиваю еще сильнее.       — Ты просто с Хенджином не пробовал, — еле слышно бурчит в ответ.       — Я не настолько хорош, — смеюсь.       — Настолько, — крепко обнимает в ответ.