Avatar: Легенда о буревестнице

Интерлюдия: Азула       Черный лист бумаги лежал перед Азулой, как немое обвинение. Шторм. Свинцовые тучи. Бурлящее море. И эта жалкая лодчонка, нарисованная смелыми, нервными штрихами угля. Рисунок Эйрин. Тот самый, что она, принцесса Нации Огня, сжав зубы от стыда и ярости, взяла из рук той… бродяжки.       Внутри Азулы бушевал собственный шторм, куда более яростный, чем на бумаге. Он зародился днем раньше, в саду, когда мать… «Мама». Урса. Азула с таким тщанием отработала новую связку ударов ногами с выбросом пламени – сложную, требующую идеального баланса и контроля. Она тренировалась до кровавых мозолей, до дрожи в мышцах, превозмогая боль, лишь бы… лишь бы мама посмотрела. Лишь бы улыбнулась ей. Как она улыбается глупому Зуко, когда он неуклюже пытается повторить какие-то ката.       И вот она показала. Собрала всю свою ярость, всю гордость, всю боль в один идеальный выброс пламени, рассекающий воздух с шипящим свистом. Закончила стойкой, безупречной, как статуя. Сердце колотилось от напряжения и… надежды.       Урса сидела на скамейке, разглядывая свои проклятые цветы. Она подняла глаза. Взгляд скользнул по Азуле, задержался на секунду… и перешел на Зуко, который только что неудачно споткнулся, пытаясь сделать простой выпад с огненным потоком. – Молодец, Зуко, – сказала Урса, ее голос был теплым, как солнце после дождя. – Ты очень стараешься, я вижу. Не расстраивайся, что не получается сразу. У твоей сестры… – она кивнула в сторону Азулы, не глядя на нее, – …особый талант к этому. Но ты тоже обязательно научишься.       «Талант».       Слово ударило Азулу, как пощечина. Оно прозвучало как приговор. Как оправдание. «У нее талант, поэтому нечего и стараться быть лучше, нечего её хвалить, нечего… любить». Весь ее труд, вся боль, все эти часы изнурительных тренировок – сведены к холодному, безликому «таланту». Как будто это дар свыше, а не кровавые мозоли, содранные колени и ночи, проведенные в повторении движений перед зеркалом.       Ярость вспыхнула в Азуле синим пламенем. Она чуть не швырнула огненный шар прямо в эти ненавистные цветы, в это лицо матери, смотрящее на Зуко с такой… нежностью. Но она сдержалась. Сжала кулаки так, что ногти до боли впились в ладони. Развернулась и ушла. Быстро, гордо, не позволяя никому увидеть, как предательские слезы вновь жгут глаза.       И вот теперь она сидела перед этим проклятым рисунком. И вспоминала другую сцену. Темную нишу. Свой позор. Свои слезы. И ту… Эйрин. Которая не ушла. Которая сунула ей этот рисунок со своими дурацкими «черточками». Которая посмела видеть ее слабость и… не использовать это? Не высмеять? Не побежать жаловаться за то что обожгла?       Внутри все кипело. Вина – за те искры, за ожоги на руках Эйрин (Азула отчетливо помнила момент, когда поняла, что попала, и этот миг детского ужаса «что я наделала?»). Гнев – на себя, на мать, на весь мир. И это… раздражение. Раздражение от того, что Эйрин существует. От ее силы, которая была другой. Не огненной яростью, а чем-то упругим, не ломающимся. От ее непредсказуемости. От того, что она смотрела на Азулу… как на равную? Нет, не так. Без страха – да. Без подобострастия – абсолютно. Но и… без ожиданий? Как будто Азула для нее – просто… Азула. Не принцесса, которую надо бояться или льстить ей. Не маленький монстр, как шепчутся служанки. Не «дочь Озая». Просто… девочка. Со своими проблемами, злостью и слезами.       Это бесило больше всего. Никто так на нее не смотрел. Ни Мэй, готовая выполнить любой каприз, ни Тай Ли с ее дурацкой гибкостью и вечными «Ой, Азула, ты такая интересная!». Ни отец. Ни мать… Мать вообще старалась не смотреть. Эйрин же смотрела прямо. Ее странные глаза цвета старого золота видели сквозь всё. И приглашение… «научу черточкам». Это был вызов? Насмешка? Или… предложение? Чего?! Что она хочет ей доказать?!       Азула с шипением отогнала слабые мысли о вине и той мгновенной обиде в глазах Эйрин, когда искры попали в цель. «Недоразумение». Ха! Все, что связано с этой светловолосой загадкой, было одним большим недоразумением. Но… чертовски интересным. Соперник, которого она не могла сломить. Который раз за разом укладывал ее на лопатки с раздражающей, аккуратной легкостью. Который теперь знал ее слабость и… ничего не сделал с этим знанием.       Последняя капля переполнила чашу. И это не очередной скандал с матерью. Она была лишь финальным толчком. Нет. Последней каплей было само существование Эйрин. Ее наглая невозмутимость. Ее предложение. Ее… инаковость.       Азула резко встала. Решение созрело внезапно, как вспышка молнии. Она пойдет. Сейчас. К Эйрин. Ради интереса. Ради того, чтобы посмеяться над ее жалкими попытками что-то изобразить на бумаге. Ради того, чтобы напомнить ей, кто здесь принцесса. И уж точно не потому, что ей было любопытно, зажили ли ожоги на руках у этой «коховой-самоубийцы» (что для Азулы стало синонимом с именем Эйрин), и не потому, что ей хотелось проверить, не передумала ли Эйрин насчет своего дурацкого предложения. Абсолютно точно не поэтому.       Она прошла по знакомым коридорам Западного крыла. У дверей покоев Эйрин она почти столкнулась с молоденькой служанкой, выходящей оттуда с пустым подносом. Девушка, увидев Азулу, не съежилась от страха, как большинство. Напротив, ее лицо расплылось в теплой, искренней улыбке. – Добрый день, ваше высочество! – служанка весело поклонилась и скрылась за поворотом.       Азула замерла на секунду, озадаченная. Улыбка? Приветствие без тени страха? Это было… странно. Непривычно. Она фыркнула и, не постучавшись, резко распахнула дверь в гостиную Эйрин.       Комнаты были меньше, чем ее собственные, конечно. Но… уютные. Чистые. На полке стоял скромный, но качественный чайный набор. «Ха, – ехидно подумала Азула, – конечно. Воспитанница дяди Айро. Чайная церемония вместо нормальных развлечений». Она прошла дальше, в спальню или кабинет – трудно было понять.       Эйрин лежала на полу возле большого окна, залитого послеполуденным светом. Она что-то быстро писала на листе бумаги, бормоча себе под нос. Азула уловила обрывки: «...не в рифму, черт...», «...духи поэзии, дайте мозгов, а?...», «...Шинигами? Нет, тут не поймут...». Вокруг нее валялась целая стопка скомканных листов – явные жертвы творческих мук.       Азула воспользовалась моментом, чтобы разглядеть свою... Соперницу. Фигура. Мальчишеская? Да, угловатая, худощавая, без намека на округлости, которые уже начинали появляться у Мэй. Но... выше Азулы. Значительно. Что раздражало. Волосы... Да, невероятные. Солнечно-пшеничные, до плеч, взъерошенные, словно их никогда не причесывали. И эти пряди... серебристо-белые, как лунный свет, теряющиеся в золоте. Дико. Не по-королевски. Эйрин носила их распущенными, из-за короткой челки они вечно спадали ей на лицо. Азула уже не раз замечала, как та машинально сдувает их со лба резким выдохом или закидывает за ухо нетерпеливым жестом. Сейчас одна такая прядь снова упала на глаз.       И глаза... Азула поймала себя на мысли. Не как у дяди Айро – те были темнее, глубже, как расплавленный янтарь. У Эйрин – светлее, прозрачнее, но с тем же скрытым огнем. И сейчас, когда она лежала, увлеченная своим бормотанием, лицо ее было... не таким уж мальчишеским. Острые скулы, прямой нос, упрямый подбородок. И губы, сжатые в сосредоточенности. Она не была красавицей, как придворные дамы. Но в ней была независимость. Плевать ей на всех и вся, вот что. Она просто «была». И это... привлекало и притягивало. Как магнит. Как опасный, но манящий огонь.       Эйрин вдруг обернулась. Ее золотые глаза встретились с карими Азулы. И на ее лице расплылась ухмылка. Знакомая. Наглая. И… почему-то не злая. – Азула! – воскликнула Эйрин, отбрасывая карандаш. Ее голос звучал искренне радостно, без тени подобострастия или страха. – Ты пришла! Это для серьезного дела или для очередного спарринга с моей скромной персоной? Опять хочешь попробовать положить меня на лопатки? Или… – ее взгляд скользнул по ее неуверенной позе и глаза хитро прищурились, – …интересует мой художественный талант?       Азула почувствовала, как знакомый гнев и раздражение вспыхивают в груди, но вместе с ними – и азарт. Игра началась. Снова. Интерлюдия: Зуко – Ха-а-а!       Огненный шар, размером с голову Зуко, рванулся вперед и врезался в просмоленную манекен-мишень с глухим «фуухом». Дерево обуглилось, задымилось. Зуко тут же вскинул руки, – Ха! – еще один шар. Меньше. Слабее. Он попал в край мишени, лишь опалив древесину. – Аррргх! – Зуко топнул ногой, разбрызгивая искры. Он стоял один в большом тренировочном зале для магов огня. Пусто. Тишину нарушал только треск догорающей мишени и его собственное тяжелое дыхание. Он повторял одну и ту же связку: разворот, выпад, выброс пламени из кулака. Снова и снова. Десятый раз? Двадцатый? Он сбился со счета. Тело ныло, руки горели от перенапряжения, в легких кололо. Но он не останавливался.       Он вымещал. Вымещал гнев. На себя. На Азулу. На весь мир. Смешанные, колючие чувства клокотали внутри, как лава в вулкане, и единственный выход был – выплеснуть их огнем.       Азула. Его жуткая, невыносимая, «гениальная» младшая сестра. Она всегда была сильнее. Быстрее. Лучше. Ей все давалось легко. Магия лилась из ее рук, так, словно она с младенчества родилась в огне. И мама… Мама смотрела на нее с каким-то сложным выражением – не с любовью, как на Зуко, а… со смесью страха и отстраненности. Но при этом постоянно говорила Зуко: «Азула похожа на своего деда, Азулона. У нее особый дар. А ты… ты добрый, Зуко. Ты больше похож на меня». И гладила его по голове. И Зуко нравилось это. Нравилось быть маминым «добрым мальчиком». Но в то же время… это жгло. Потому что Азулу никто не гладил по голове. Ее ругали. За резкость. За жестокость. За то, что она слишком старалась быть лучшей. И от этого ее превосходство казалось еще невыносимей. Она заслуживала упреков, но почему-то именно это делало ее победы… горькими.       И еще… Эйрин. Девочка с волосами цвета солнца и лунными прядями. Зуко на секунду зажмурился, представив улыбчивую девочку. Эти светлые глаза, которые смотрели на него то с насмешкой, то… недавно как-то иначе. После того случая с рисунком. Она нарисовала его. И Азулу. У пруда. И учитель Тао, этот старый хрыч, смял рисунок и швырнул ей под ноги! Зуко до сих пор горел от злости на него. Он тогда подобрал рисунок и отдал Эйрин. И она… она не засмеялась. Не отвергла. Просто взяла. И в ее взгляде тогда не было привычной колючей насмешки. Было… что-то другое. Что-то теплое.       Зуко снова ринулся в атаку. «Ха! Ха! Ха!» Три огненных шара подряд. Один наконец прожег мишень насквозь. Два других оставили глубокие черные отметины. Он представлял себе движения Эйрин. Не огненные, резкие и яростные, как у Азулы или у него сейчас. Плавные. Грациозные. Как танец. Она уворачивалась от его атак с такой легкостью… Она была сильнее. Сильнее Азулы? В спаррингах – да. Она положила сестру уже четыре раза! Зуко наблюдал за ними тогда и чувствовал странное удовольствие при мысли что Азула не непобедима. И ещё кое-что. Восхищение. Эйрин была красивой. Не так, как Мэй, с ее идеальными косами и каким-то холодным взглядом. И не как Тай Ли, милая, но немного пугающая своей шумностью. Эйрин была… другой. Дикой. Свободной. С ее насмешливой ухмылкой и золотыми глазами, которые видели тебя насквозь. Она красиво рисует. Гораздо красивее, чем получается каллиграфия у него или у Азулы. Каллиграфия – это скучно и бесполезно, решил Зуко. А рисунки Эйрин… они живые. Как она сама.       Он остановился, опираясь руками на колени, задыхаясь. Пот лил с него ручьями. Внутри было пусто и… хорошо. Гнев выгорел вместе с огнем. Осталась усталость и… решимость. Ему недавно исполнилось десять лет. Десять! Он уже не малыш. Он принц. Мужчина. И ему не пристало прятаться за мамину юбку или плакать от обиды. Он сможет. Он станет сильным. Очень сильным. Он победит Эйрин в честном спарринге. По всем правилам. Потом победит Азулу. Он докажет всем! И тогда… тогда он подойдет к Эйрин. И… извинится. За то, что вел себя как дурак тогда, после первой их встречи. За то, что убежал жаловаться. Он был слаб. Глуп. Но больше – нет. И тогда… может быть… они смогут… поговорить? Подружиться? Мысль заставила его сердце глупо ёкнуть.       Зуко выпрямился, смахнул пот со лба. Он посмотрел на изрешеченную и обугленную мишень. Удовлетворение теплой волной разлилось по груди. Он сделал это. Много раз. Один. Без нудных наставлений учителя. Без ехидных комментариев Азулы. Было… приятно.       Он повернулся и направился к выходу из зала, чувствуя приятную тяжесть в натруженных мышцах. Путь к силе начинался здесь. И первой вехой на этом пути будет извинение перед той странной, красивой, невероятно сильной девочкой с солнцем и луной в волосах. Зуко улыбнулся.