Avatar: Легенда о буревестнице

Интерлюдия: Урса       Иголка с алой шелковой нитью замерла в миллиметре от натянутого белого полотна. Урса смотрела на сложный узор – распускающиеся лотосы и летящих журавлей, – но не видела его. Ее взгляд был обращен внутрь себя, в тот хаос чувств, что бушевал под маской спокойной, безупречной супруги второго принца Страны Огня.       Тишина в ее будуаре была гулкой, звенящей, нарушаемой лишь треском пламени в жаровне, да собственным неровным дыханием. Сейчас, в этот час, дети должны быть на занятиях. Зуко, ее добрый, ранимый мальчик, который изо всех сил старался угодить отцу, и… Азула. Ее гениальная девочка. И её самая мучительная головная боль.       Она отложила вышивку в сторону, чувствуя, как пальцы предательски дрожат. Мысли, как назойливые пчелоосы, жужжали в голове, возвращаясь к одному и тому же – к детям. К тем едва уловимым, но столь значимым переменам, что произошли в них за последние месяцы.       И виной всему – та странная девочка. Эйрин.       Урса снова мысленно вернулась к их первой встрече за обедом. Сирота, подобранная братом Озая после гибели сына. Урса ожидала увидеть запуганное, забитое существо, заискивающий взгляд, вечную готовность к удару. Но вместо этого она столкнулась с парой золотистых глаз, в которых плескалась не детская испуганность, а какая-то усталость и мудрость, которой не должно быть. И дерзость. Безрассудная, язвительная дерзость, с которой та парировала неприятные вопросы её детей. Но не со зла. Скорее, с вызовом самому миру, который так жестоко с ней обошелся.       И тогда Урсу охватило странное чувство – острое, щемящее желание… обнять ее. Урса видела в ней себя, она так же смотрела на внутренний мир дворца, когда будучи девчонкой оказалась за стенами. Но она не посмела. Не только из-за этикета. А потому что почувствовала: этот ребенок в объятиях не нуждается. Он выжил, закалился и не сломается. В этом они различались. И эта мысль вызвала не только жалость, но и жгучую зависть. Зависть к той силе воли, которой, казалось, не было ни у нее, ни у ее Зуко.       Потом по дворцу поползли слухи. Сначала тихие, испуганные: принцесса Азула и эта найденыш то и дело сходятся в спаррингах. Ждали скандала, увечий, гнева Озая. Но ничего не происходило. Напротив, Азула, обычно столь язвительная и нетерпимая к любым признакам слабости, будто бы… заинтересовалась.       Урса узнала от служанок – тех немногих, кто всё еще осмеливался с ней откровенничать, – что девочка проводит время в покоях Эйрин. Что они не дерутся, а… чем-то занимаются. Рисуют.       Рисуют!       Урса вспомнила тот день, когда зашла в комнату дочери, чтобы оставить новый набор кистей – дорогих, привезенных из Земного Царства. Азулы не было. И на столе, придавленный тяжелым нефритовым пресс-папье, лежал листок бумаги.       Сердце Урсы остановилось на мгновение. И забилось быстрее. Она подошла ближе, словно совершая что-то запретное. На бумаге был рисунок. Не идеальный, не техничный, но полный неожиданной, почти дикой жизни. Раскидистое дерево, вероятно, то самое, что росло в саду у пруда. И ветер. Он был изображен не линиями, а странными, вихревыми завитушками, которые окутывали ветви, гнали по небу клубящиеся облака. Свободность, развязность линий. То, чего Урса никогда не видела в четких, геометрически точных узорах, которые Азуле задавали в уроках каллиграфии.       Она долго стояла, вглядываясь в каждый штрих, в каждую неловкую чёрточку. И вдруг ее глаза наполнились слезами. Горячими, неожиданными, предательскими. Она увидела в этом рисунке не будущего беспощадного военачальника, не удобную партию для политического союза, каким хотел бы ее видеть Озай, а просто… ребенка. Девочку, которая смотрит на мир и пытается ухватить его красоту и стихийную силу.       Две крупные слезы выкатились из глаз и упали бы прямо на бумагу, оставив невыводимые разводы, если бы Урса не отшатнулась в последний момент. Она смахнула их с щек тыльной стороной ладони, резким, почти сердитым движением. Что это за сентиментальность?       Она поспешно вышла из комнаты, захлопнув за собой дверь, словно убегая от чего-то постыдного. Но образ того рисунка преследовал ее и сейчас.       И теперь, сидя в своей тихой комнате, Урса снова ощутила ту же смесь чувств. Материнская гордость за безупречную, сильную дочь – и леденящий душу страх. Страх, корни которого уходили в давние слова Озая, сказанные с холодной, оценивающей улыбкой: «Она идеальна. Лучше Зуко. В ней нет твоей слабости».       Именно это и пугало ее больше всего. Не сила Азулы, а то, что эта сила была выкована из того же металла, что и ненавистный ей характер Озая. Та же беспощадность, то же презрение к слабости, та же уверенность в своем превосходстве. Урса видела, как Озай ломает жизни, как он уничтожил ее тихую, бедную, но счастливую жизнь в южной деревушке, превратив ее в заложницу позолоченных покоев. И она с ужасом видела эти же черты в своей маленькой дочери. Она боялась ее. Боялась той холодной расчетливости, что иногда мелькала в ее глазах. Боялась, что та станет точной копией отца – идеальным орудием без сердца.       И этот страх парализовал ее. Он вставал между ней и Азулой невидимой, но непреодолимой стеной. Каждая попытка проявить нежность, обнять, сказать что-то ласковое натыкалась на колючую насмешку или холодное отчуждение дочери. Азула, казалось, чувствовала ее страх и отвечала на него презрением. И Урса отступала, понимая, что дочь в чем-то права, она словно чувствует фальшивость ее попыток. Снова и снова. Так, уходя в заботу о Зуко, который был понятен, который нуждался в ее любви и защите, Урса пыталась найти утешение хотя бы в ком-то.       Ее мучила жгучая вина, за то, что она, мать, не смогла найти подход к собственному ребенку. Не смогла пробиться сквозь броню, которую та на себя надела. А какая-то сиротка, чужая девочка, смогла! Не сломалась, не подчинилась ей, а… заинтересовала, удивила, вывела на беседу. Стала чем-то вроде друга? Соперника? Урса не понимала характера их отношений, но видела результат – Азула стала… сложнее. Не просто «идеальной», а живой.       И в этом была капля чего-то прекрасного. Урса ловила себя на мысли, что тайно, глубоко в душе, она рада присутствию Эйрин. Может быть, эта странная, дерзкая девочка с взрослыми глазами сможет сделать то, что не удалось ей? Сможет отыскать в Азуле что-то человеческое, теплое, что Озай пытался выжечь дотла? Может, ветер, который она нарисовала, сможет унести с собой хоть часть той ледяной скорлупы?       Но как подступиться теперь? Вина за годы отстранения, за свой собственный страх сковывала ее. Каждая мысль о разговоре с Азулой заканчивалась внутренней паникой. Она не знала, что сказать. Боялась сказать не то. Боялась увидеть в ее глазах очередную насмешку или, что еще хуже, равнодушие.       И тогда в голове созрел новый, осторожный план. Эйрин. Поговорить с самой Эйрин. Проявить к ней мягкость, участие, которого, она знала, та была лишена. Не выспрашивать напрямую, нет. Просто… стать другом. Взрослым другом, который может выслушать, дать совет, защитить. Так будет проще. Безопаснее. Через Эйрин она, возможно, сумеет понять, что творится в душе ее дочери. Узнает её настроения, ее мысли. Ведь с кем, как не с подругой, ее Азула может наконец поделиться тем, что скрыто ото всех? Сможет ли Эйрин, стать тем мостом, который соединит ее с собственной дочерью через эту удивительную, колючую девочку с солнцем и луной в волосах?       Она снова взяла в руки иголку. Алая нить продолжила скользящий танец на белом полотне. В хаосе её чувств появилась слабая, но четкая цель. Надежда, что всё не потеряно, что ещё есть время всё исправить, найти в себе силы и отыскать контакт к дочери. Чтобы ушло это противное чувство вины и страха перед своим же ребенком.

***

Интерлюдия: Озай       Тени в кабинете Озая сегодня казались особенно густыми, словно впитывая в себя не только свет от факелов в железных раструбах, но и сам воздух, делая его тяжелым, почти осязаемым. Он сидел за массивным столом из черного дерева, пальцы одной руки сложены домиком, подпирая подбородок, а другой – перебирали тонкий, почти прозрачный лист бумаги. Документ был коротким, лаконичным и до безобразия скучным. Именно это и заставляло Озая вчитываться в каждое слово с особым, хищным вниманием.       «Объект… покинула территорию дворца через восточную стену сада… переодета в одежду простолюдина… проследовала в портовый район… контакт с субъектом «Генерал»… совместное перемещение к причалам… приобретение услуг рыбака… возвращение…»       Озай откинулся на спинку кресла. Уголки его губ дрогнули в едва уловимой, холодной усмешке. Так вот во что превратился его великий и безупречный старший брат. В какую-то няньку. В выгульщика подобранных на помойке щенков.       Мысль о том, что Айро привязался к этой… сироте, вызывала в Озае презрение. И черную обиду, которую он давно и тщательно в себе подавил. Брат умудрился найти себе радость даже под гнетом дворцовых недовольств, смерти сына и ссоры с ним самим. Это была такая идиотская слабость. Самая страшная, самая разлагающая слабость – эмоциональная привязанность. Она ослепляла, заставляла принимать неверные, сентиментальные решения. Она погубила их мать, сделав ее мягкой и уязвимой. Она сломала Айро, превратив величайшего генерала своего времени в толстого, опившегося чаем старика, который вместо того, чтобы бороться с ним за престол, водил за ручку по грязным рынкам какую-то девочку с плебейскими замашками. Пусть и показал что за эту чернь готов вызвать его на Агни Кай. Озай не боялся, вовсе нет, он даже мечтал об этом. Увидеть как старший брат корчится от боли у его ног. Видеть страх в его глазах. Видеть отражение собственной победы! Но это лишь мечты, а сейчас стоит сосредоточиться на насущном.       Озай снова взглянул на доклад. «Переодета в одежду простолюдина…» Это было… довольно интересно. Очень неглупо. Для уличной шпаны – даже продуманно. Айро, видимо, не только чаем ее поил, но и кое-какие основы конспирации вдалбливал. Или она сама догадалась? Это наводило на мысли. Эта девочка, Эйрин… она была пятым элементом. Непредсказуемым в своем полете как искра на ветру. Можно было обжечься, а можно было – направить и поджечь нужный город...       С «города» мысли плавно перетекли к Азуле. Его младшая дочь. Удачная попытка. Его настоящее, несомненно прекрасное наследие. Идеальный инструмент для огранки которого требовались большие затраты. Острая, как отточенный клинок, и умная как взрослый муж. И все это в сочетании с поистине женской проницательностью... О, это точно одна из его побед. Но инструмент нуждается в испытании. Его взгляд снова упал на имя «Эйрин» в докладе. Их странная, зарождающаяся дружба… Озай сначала насторожился. Любое влияние извне, особенно такое аморфное и мягкое, как исходящее от Айро, было потенциально опасно. Оно могло размягчить сталь воли Азулы, запятнать ее безупречную послушность и преданность лично к нему сомнениями.       Но теперь он видел в этом и потенциал. Азула росла в вакууме собственного превосходства. Зуко не был для нее соперником, он был жалкой пародией на мага огня и наследника, козлом отпущения для всех. Эта же девочка… она была другой. Она не боялась Азулы. Противостояла ей. И даже – что было самым удивительным – иногда побеждала. Не силой, не магией огня, а какой-то своей, странной, изворотливой ловкостью. Для Азулы это могло стать бесценным опытом. Камнем, о который она отточит свою беспощадность, научиться видеть в людях такие же инструменты. Пусть дерется с ней. Пусть ненавидит ее. Пусть учится сокрушать тех, кто не подчиняется по своей воле. Эйрин могла стать идеальным тренажером, живой мишенью для отработки навыков манипуляции и подавления противника интелектом. И если однажды эта мишень станет не нужна… от нее будет легко избавиться. Пусть Айро и явно будет следить за их взаимосвязью.       Мысль о брате вернулась, на этот раз с привкусом легкой досады. Этот вечный камень преткновения все еще имел вес. Слишком большой в глазах старой гвардии, некоторых министров. Его критика на Совете, всегда обоснованная, всегда раздражающе точная, резала по живому. «Неоправданные потери… стратегическая ошибка… игнорирование логистики…» Он говорил это с спокойствием человека, который знает, что прав, и которому нечего терять. И это бесило больше всего.       Озай не был глупым командиром. Он понимал, что во многом Айро прав. Война – это не только огненные шквалы и сокрушительные победы. Это грязь, кровь, сломанные судьбы и пустая казна. Но Айро, со своей устаревшей моралью, не видел главного: конечной цели. Единый мир под властью нации Огня. Вечный порядок и процветание. Ради этой цели любые потери оправданы. Любые жертвы священны. Айро же цеплялся за каждую отдельную жизнь, как за соломинку, не видя всего поля, которое нужно выжечь, чтобы получить новый, богатый урожай.       И самое главное – Айро не хотел трона. Это было несомненно. Он отринул его, убежал от ответственности, спрятался за чайником и за этой девочкой. Но само его существование, его популярность, его право первородства – все это было угрозой. Пока он жив, всегда найдутся те, кто будет шептаться, что настоящий наследник – это он, а не Озай. Что только Айро сможет «образумить» нацию, закончить войну «достойно». Эти шепоты были ядом, медленно подтачивающим устои его будущей власти.       Озай поднял взгляд на портрет своего отца, Азулона, висевший на стене напротив. Лицо Повелителя Огня, всегда такое грозное и непроницаемое, сейчас казалось осунувшимся, восковым. Он угасал с каждым днем все сильнее. Его реже видели на людях, его решения становились все более жестокими, даже по меркам Озая. Совет все чаще игнорировал его прямые указания, предпочитая действовать так, как считали нужным военные советники во главе с самим Озаем.       Время пришло. Мысль оформилась кристально четко. Сегодня. Сегодня вечером он пойдет на поклон к отцу. Не как сын, а как верный слуга империи. Он будет почтителен, но тверд. Он приведет железные аргументы. Он покажет доклады о «странных» прогулках Айро, о его растущем отчуждении от дел империи, о его критике, которая бьет не по врагам, а по своим же, подрывая боевой дух армии. Он намекнет на то, что брат, возможно, не оправился после потери сына. Что его разум затуманен горем… и привязанностью к чужому ребенку, в то время как сыны Нации Огня гибнут на полях сражений.       Озай не требовал лишить Айро статуса прямо сейчас. Нет. Это вызвало бы ненужный резонанс и протест в голове упрямого старика. Он требовал лишь одного: официально назначить его, Озая, первым на наследование престола. Убрать брата с доски, точно зная, что он будет не против. Сосредоточить в его руках реальную военную и административную власть. Айро же… пусть себе наслаждается отставкой. Пусть воспитывает свою приемную дочь. У него отнимут последние клочки влияния, оставив лишь пустой титул и жалость окружающих.       Это будет изящно и чисто. Без крови. Пока что.       Озай медленно поднялся с трона. Он подошел к жаровне, где вечно горел ровный, контролируемый огонь – который вспыхнул при его приближении. Он взял доклад о прогулке Эйрин и поднес его к жадному пламени. Бумага вспыхнула, почернела и рассыпалась пеплом, который он стряхнул с пальцев, не моргнув и глазом.       Одно лишнее доказательство слабости брата. Оно свое уже отработало. Теперь ему предстояло сыграть свою лучшую роль – роль преданного сына и солдата, разрывающегося между долгом и семьей, но вынужденного взять бразды правления в свои крепкие руки ради будущего великой Империи.       Он поправил идеально сидящий мундир и вышел из кабинета. Тени, казалось, поползли за ним, словно предвещая скорый слом мирной жизни не только дворцу, но и самому миру. Игра началась.