Хорошие мальчики выживают

             — Катись к чертям собачьим! Ненавижу тебя! — истерично кричит длинноволосый паренёк, топая ногой и поднимая пыль ударом тяжёлых берцев о землю.       Из окна по-прежнему гудящей машины прямо ему под ноги летит дотлевающая сигарета, а вместе с ней и пропитанное пренебрежением:       — Мелкий сучонок. Ну ничего, тут тебя быстро научат хорошему поведению.       Громко просигналив, водитель срывается с места, оставляя Чонгука закашливаться выхлопными газами у железных ворот пансиона.       — Ублюдок, — шипит Чон, стряхивая с одежды крошки от чипсов. Вот Джиюн удивится, когда увидит, какой срач он оставил ему на заднем сиденье. Хмурый взгляд упирается в грязные носки любимых ботинок. Надо будет почистить.       Вздохнув, Чонгук поднимает с земли спортивную сумку с радужными полосками и поджимает в неудовольствии губы. Со дна капает грязь. Этот урод швырнул её прямо в лужу.       — Надеюсь, твоя развалюха заглохнет прямо посреди чёртового леса, — выплёвывает парень вслед уехавшему автомобилю и неосознанно ёжится от вида густых деревьев, сквозь которые не проникает свет, делая лес перед глазами похожим на бесконечный коридор чёрной дыры.       «Реально дыра», — думает про себя Чон, вглядываясь в стоящее вдалеке обветшалое здание сквозь железные прутья. Три этажа серости и плесени, и даже никакой детской площадки на территории. Ощущение, что сюда приезжают доживать последние дни, а не учиться. — «Этот дебил мог перепутать пансион с домом престарелых?»       Однако, замечая в тумане за зданием школы башни церкви, он понимает, что отчим не ошибся.       Когда Чонгук в последний раз оглядывается на беспокойно раскачивающуюся зелень леса, в сознание пробирается отчаянная мысль: «Может, сбежать?», которую он сразу отметает, давая себе воображаемую затрещину. До города в лучшем случае шестьдесят километров. В одиночку, с пустым желудком, в который с утра закинули лишь пачку чипсов, и без воды он не дойдет даже к ночи. Здраво рассудив, что где-то на территории школы наверняка должна быть машина или, на крайний случай, остановка междугороднего автобуса, Чонгук решает отложить план побега на некоторое время.       Его пугает раздавшийся за спиной скрип. Обернувшись, Чон инстинктивно делает шаг назад, в противоположную сторону от раскрывающихся ворот, чей воплеподобный лязг поднимает в воздух молчащую до этого стаю ворон. «Вороны не бывают тихими», — мелькает в голове секундно, но Чонгук слишком быстро отвлекается, не давая подозрению свить улей в своей груди. С той стороны на него смотрят любопытные глаза. Парень, которому на вид не больше, чем ему самому, пристально разглядывает новоприбывшего, засунув руки в карманы широких бридж.       «Кто их вообще носит в 21 веке?» — хмурится Чон, чувствуя себя самым ярким пятном в этом мрачном пейзаже. У него красный свитер, короткие синие шорты и кислотные заколки в волосах. В глазах хмурого незнакомца он выглядит неформалом, особенно когда тот замечает висящую на плече сумку, которую Чонгук, если честно, уже задолбался держать. — «И как я его не услышал?»       — Ты новенький? — подаёт наконец голос парень, по-прежнему не двигаясь с места ни на миллиметр, словно вкопанная в землю мраморная статуя. Такой же бледный.       — Типа того. А ты? — с невозмутимым видом Чонгук делает шаг на территорию школы. Спину обдаёт холодком, но он не обращает на это внимания, списывая всё на свою лёгкую одежду в середине октября.       — Мин Юнги, — отвечают медлительно, поворачивая голову вслед за движением.       — Ты типа мальчика на побегушках? — уточняет Чон, замечая, что Юнги — вовсе не статуя и тоже следует за ним. — Прилежный ученик?       — Му, — мычит парень, поправляя солому обесцвеченных волос движением худощавых пальцев, и Чонгук оборачивается недоумённо, выгибая бровь.       — Чего?       Кожа Юнги словно прозрачная, а синие вены выделяются на её фоне, как незамерзающий ручей на фоне первого снега.       — Мученик, — меланхолично поясняет блондин.       Он кривится, стоит Чонгуку вытащить из заднего кармана шорт смятую пачку сигарет.       — Я бы на твоём месте этого не делал.       — А я бы на твоём никогда в жизни не стал здесь учиться.       — И что тогда ты забыл на своём?       Прищурившись, Чон оглядывает нового знакомого иным взглядом.       — А кто сказал, что я здесь надолго?       Юнги лишь усмехается, останавливаясь у самых ступеней пансиона.       — Дальше сам.       Только сейчас осознав, что с болтовнёй они преодолели добрые триста метров, Чонгук осоловело оглядывается на ворота. Закрыты.       — И да, — окликает Юнги уже на самом пороге, когда рука Чонгука ложится на потёртую ручку двери. — Я надеюсь, что ты здесь задержишься, — он давит мягкую улыбку одним кончиком рта. — Ещё увидимся.

***

      Стоит Чону переступить порог, как его чуть ли не за руку ловит мужчина, одетый в церковную рясу. Чонгук во всей этой религии, если честно, как курица в балете, но даже так понимает — перед ним священник.              — Ты опоздал на утреннюю мессу, — не слишком дружелюбно начинает тот, оглядывая Чона с ног до головы. — Меня зовут Мин Дансок. Добро пожаловать в школу Святого Иоанна…       — Чонгук.       — Чонгук, — заканчивает священник. — На будущее: утренняя месса начинается в семь.       «Ебать, Иисус наверняка не в восторге от таких ранних подъёмов», — ворчит про себя брюнет, продолжая слушать речь директора.       — Раз не успел сегодня, будешь исповедоваться завтра.       — Исповедоваться? — скептично выгибает бровь Чон.       — Да. Ты должен покаяться в грехах и встать на путь исправления с чистым разумом и благими помыслами.       «Ему ж до утра меня слушать придётся…»       Мужчина цепляет недовольным взглядом края его укороченных шорт и поджимает без того тонкие губы в едва видимую полоску. — И сними с себя этот срам, ежели не хочешь получить наказание за развращение. Тэхён выдаст тебе нормальную одежду.       — Тэхён?       В этот момент из-за угла выбегает светловолосый парень, на ходу смахивая с раскрасневшегося лица прилипшие пряди и поправляя длинное белое платье, которое делало его похожим на ангела.       — Это я, — запыхавшись, отзывается Тэхён. Его большие карие глаза бегают от священника к Чонгуку.       — Почему опаздываешь? — хмурит брови Дансок, неаккуратно заправляя выпавший от бега крестик Тэхёна за ворот рясы. Тот, спохватившись, касается в том месте груди и глубоко кланяется.       — Прошу прощения, Отец Мин, убирал свечи.       — Выпрямись.       Юноша слушается, и его вьющиеся волосы смешно подпрыгивают, когда он возвращается в прежнее положение.       — Тэхён всё тебе покажет и проводит на обед. Увидимся завтра на занятиях.       Шурша полами рясы, мужчина удаляется, забирая с собой царившее в его присутствии напряжение. Скривившись, Чонгук переводит взгляд на выжидательно смотрящего на него…служку? Дьякона? Он так и не понял.       — Ким Тэхён. Приятно познакомиться, — улыбается тот, протягивая руку.       Чонгук отвечает на рукопожатие, невольно задерживаясь взглядом на чужом лице, что ещё не потеряло своего детского очарования, но уже обзавелось более взрослыми, резкими чертами.       «Ох, простите меня, Отец, ща согрешу».       — Ты, должно быть, ангел? Мне вдруг захотелось встать перед тобой на колени, — ухмыляется, ожидая реакции.       Та следует через пару долгих секунд. Его новый знакомый сначала смешно хмурит брови, а после, когда осознание приходит к нему, жутко краснеет, одёргивая руку.       — Думай, что говоришь! Слышал бы тебя Отец…       — Ну его ведь здесь нет, — ухмыляется самоуверенно.       Чонгук, на самом деле, предпочитает быть сверху, но мысль о том, чтобы поддаться Ангелу, ему совсем не претит. Вполне себе похоже на приобщение к религии, разве нет?       — Перестань, — хмурится Тэхён, разворачиваясь в ту сторону, откуда совсем недавно появился. — И я тебе, вообще-то, хён. — Чон замечает, как горят чужие уши, выглядывающие из-под копны пшеничных волос. Ангел выше его почти на голову, широкие плечи натягивают церковные одеяния, а идеальная осанка выглядит так, словно тот действительно несёт за своей спиной крылья. — Пойдём, я покажу тебе твою комнату.       — А если серьёзно, ты типа дьякон?       — Что? — парень оборачивается в изумлении. — Нет. Конечно, нет. Отец обещал… но пока я лишь министрант.       — Эм… — на лице Чонгука написано целое ни-че-го (ровно столько он понимает в данную секунду).       Блондин вздыхает, поясняя:       — Я отвечаю за инвентарь, слежу за чистотой, иногда — пою…       — Ты умеешь петь?       Звучание их голосов разлетается по холодным коридорам пансиона, эхом отдаваясь где-то впереди. Чонгук задумывается о том, что голос у старшего довольно глубокий и, наверное, мелодичный, но все мысли перебивает непонятно откуда взявшаяся тревожность. Всё вокруг кажется одинаковым: щели на каменных стенах, свисающие с потолка старинные люстры с поржавевшими цепями, постукивающие от ветра деревянные окна. В одном из них Чонгук замечает Юнги. Тот стоит, глядя куда-то вдаль, в самую гущу непроходимого леса, что завораживает покачиваниями голых верхушек, листву с которых обрывали словно намеренно.       «Куда он смотрит?»       — Не то чтобы… Чаще этим занимается Чимин, — отзывается Тэхён, наконец сворачивая к лестнице.       — Кто такой Чимин?       — Скоро ты со всеми познакомишься.

      Комнаты выглядят ничуть не лучше всего остального. Всё равно что поставить в коридоре кровать и шкаф, — даже оконные рамы дребезжат с тем же остервенением.       Чонгук растирает свои голые плечи, пытаясь согнать с них гусиную кожу.       — Это что? — он хмурит брови, глядя на протянутую министрантом одежду.       — Рубашка и брюки. У нас здесь единая форма.       — Их что, с трупа сняли? Такие носили в 19 веке.       — Нет, это местное производство, — пожимает плечами Ким. Похоже, чувство юмора здесь не прививают.       — А ты почему не в форме?       — Я здесь не учусь, — объясняет со снисходительной улыбкой. — И как служитель ношу другую одежду.       — Кто мой сосед? — продолжает заваливать вопросами, оглядываясь на ещё одну кровать у окна. Та идеально заправлена, и Чон бы никогда не догадался, что здесь кто-то уже живёт, если бы до этого не увидел вещи, висящие в шкафу, который, судя по всему, им с соседом придётся делить на двоих.       — Я. Обычно к нам не приезжают из города, все комнаты давно заняты.       Чонгук оборачивается к Тэхёну, вздергивая бровь. Он снимает с себя шорты, замечая, как чужой взгляд скользит по его стройным ногам и заднице. Не зря каждый день дома приседал перед теликом.       — Тогда… сдвинем кровати? — щурится, играя бровями.       — Зачем?       Руки Чонгука так и тянутся разгладить морщинку между густых бровей. Чистые глаза со всей серьёзностью смотрят, кажется, прямо в душу, и в них такое же искреннее непонимание, какое было в глазах Чонгука, когда они обсуждали церковную иерархию.       — Люблю обниматься во сне.       И да, Чонгук признаёт, что сказал это только для того, чтобы увидеть чужие рдеющие щёки и бегающий взгляд.       Его к Тэхёну непреодолимо тянет, и он со всей готовностью этой тяге подчиняется, оказываясь рядом.       — Мужеложство — грех, — выдавливает тот задушенно.       Чонгук же делает ещё один шаг вперёд, зажимая старшего между шкафом и своей голой грудью.       — Не пытайся меня обмануть, Ангелочек. Грех не я в твоём ложе, а твоя слабость передо мной. — Сам не замечает, как заводится с полуоборота. — Но я не стану проверять тебя на прочность, — и, наверное, это звучит недостоверно, вкупе с тем, как он облизывается, когда замечает на чужих губах едва заметную родинку, напоминающую шоколадную крошку, которую до зуда на кончике языка хочется слизать. — Пока ты сам меня не попросишь.       А он попросит, и очень скоро. Чонгук уверен, потому что знает, как выглядит запретное желание. Оно отражается на дне зрачков смотрящего на него Тэхёна, который, кажется, даже не дышит.       — Да ладно тебе, выдохни. Я же шучу, — отстраняется Чон, через голову надевая льняную рубаху. Он после встряхивает тёмной шевелюрой, не понимая, что на него вдруг нашло.       — Шутка — это когда смешно. А ты… У меня из-за тебя… — суетится Ким, оттягивая ворот рясы, что скрывается под белой накидкой.       — Стояк? — подсказывает довольный как кот Чонгук.       — Будут проблемы, — хмурится старший. — Тебя сюда из-за этого отправили?       Чон ядовито усмехается.       — Сослали ли меня в эту дыру потому, что вместо того, чтобы привести домой девочку, я трахал в своей постели мальчика? — на его губах замирает мрачная ухмылка. — Да, вроде того.

***

                   — Но ведь это пансион для мальчиков, чувак! — восклицает Чимин — взъерошенный мальчишка, из тех, с кем Чон познакомился в столовой. Пак шумный. Он привлекает к их столику чересчур много внимания, но вряд ли может переплюнуть Чонгука, который одним своим появлением произвёл какой-то небывалый «фурор».       Стоило ему переступить порог столовой, взгляды к нему приковали словно намертво. Сидя за столом, Чон чувствовал, как их штыри пронзают его насквозь, но не то чтобы это хоть сколько-нибудь его задевало. Он сидел, высоко держа голову, полную разноцветных заколок, которые отказался снимать.       — Ага, напугали ежа голой жопой, — прыскает брюнет. — Буквально, — его взгляд стреляет в Тэхёна, и тот неловко отворачивается, но Чон знает, о чём тот думает. В отличие от остальных учеников, комнаты которых располагались на третьем этаже, им полагался отдельный душ, который Ким пообещал показать ему вечером.       — Что это? — спрашивает Намджун. Его, в отличие от Чимина и Чонгука, постороннее внимание явно смущает. Ким высокий, даже выше Тэхёна, и он явно привык постоянно пригибаться, дабы не слишком выделяться в монолитной толпе. Чону даже становится его немного жаль.       — Тысячелистник, — отвечает он, насыпая в кипяток немного трав.       — Зачем? — удивленно морщит лоб Пак.       — У меня гастрит, и эта гадость вроде помога-       Ему не даёт договорить громкий чих сбоку.       — Будь здоров, хён, — сразу переключается Чонгук, смотря на потирающего нос Тэхёна. Он закрывает банку, накрывая кружку блюдцем. — Так что у вас тут преподают? — интересуется без особого энтузиазма, оглядывая небольшую столовую. Помимо них за столиками сидит ещё около пятидесяти мальчишек разных возрастов. Как объяснил до этого Тэхён: все они были детьми из ближайших деревень.       — Все обязательные предметы плюс латынь, основы католической веры, катехизис…       — Кате… кто?       — Катехизис.       — Это болячка какая-то? — открыто веселится Чонгук.       — Это… ну да, можно и так сказать. Дьякон Сон та ещё язва…       Тэхён поднимает на Пака строгий взгляд.       — Чимин! Думай, что и где говоришь, — он оглядывается на сидящих неподалёку мальчишек.       — Прости, — названный повинно опускает голову.       Чонгук молча наблюдает за сценой со стороны. Тэхён не говорит «нельзя». Он говорит «думай». И это вновь наталкивает на мысль о том, что склонить того на тёмную сторону будет не так уж сложно. Главное, как сказал Ангел, — думать. А это Чонгук умеет.

***

      — Ты чего удумал?! Сначала одежда, теперь постриг, а потом что? Жизнь без секса?! — вскрикивает Чонгук, пятясь.       После экскурсии по территории и ужина Тэхён привёл его в ванную (если это промозглое место без ванны вообще можно так назвать), и пока Чонгук разглядывал пугающие своей антисанитарией кабинки с проржавевшими трубами, успел достать откуда-то ножницы.       — Какой ещё постриг? Постриг — это обряд. А я тебе всего лишь космы твои обрежу, — пытается достучатся Тэхён, а когда Чон делает ещё шаг назад, стремительно настигает его, хватая за руку.       — Сам ты космы! Это дизайнерская укладка! Очень модная в этом сезоне! Помогите, налысо бреют!!!       — Да что ты скачешь от меня, как чёрт, — шипит Тэхён, пытаясь оттащить того от подоконника. — Какое «налысо»? Ты видел мои волосы? Я по-твоему лысый?       — У тебя на голове горшок! — с ужасом округляет глаза Чонгук.       — Классическая стрижка. Не буянь, сядь на стул.       И каким бы Чонгук не был жилистым, Тэхён оказывается внезапно сильнее.       — Пожалуйста, Чонгук, если не подстрижём тебя, спрос будет с обоих.       Окончательно сдавшись, Чон плюхается на стоящий посреди ванной комнаты стул. Он устремляет взгляд в грязное зеркало, по периметру которого давно засохли странные брызги. Отражение слегка искажается, из-за чего стены душевых кабинок видятся кривыми, а вставший позади Тэхён — ещё выше и стройнее. Он берёт в руки ножницы и подносит их к волосам.       — Стой! Ты стричь-то хоть умеешь?       — Конечно, я всех здесь стригу. Успокойся и сядь ровно.       Нервно выдохнув, Чонгук всё же унимается, со вселенской грустью глядя на шмотки волос, что летят на каменный пол.       «Зашибись, теперь я похож на обкоцанную ондатру.»       Решив пропустить процесс экзекуции, он переводит взгляд на Кима. Золотистые кудри спадают на его лицо, слегка прикрывая раскосые глаза, и старший смешно хмурится, сдувая пряди со лба. В тусклом свете ламп едва ли можно разглядеть румянец на впалых щеках, который появляется, стоит Тэхёну заметить, что он находится под чутким наблюдением.       Министрант выглядит чрезвычайно привлекательно в своей сосредоточенности. Он возвышается над Чонгуком точно ангел-хранитель, и младшему кажется, что при большом желании он мог бы целиком спрятаться за его надёжными плечами. Однако сейчас ему хочется разве что закинуть на них ноги. Картинки в голове сменяют друг друга, становясь всё откровеннее и слаще, а Тэхён, словно читая его мысли, становится лишь краснее и дёрганнее.       — Ты пялишься.       — Если Бог есть, он точно создал тебя для того, чтобы всякие Чон Чонгуки имели счастье попялиться.       — Бог есть, и он определённо послал тебя, чтобы испытать мою волю.       — Ты отлично справляешься. Давай я просто передам ему, какой ты исполнительный, и мы сразу перейдём к самой интересной части?       — Сиди ровно, а то сейчас отстригу тебе что-нибудь случайно.       Говорит таким тоном, что Чонгук невольно прикрывает руками пах. Он настороженно всматривается в серьёзное лицо и выверенные движения ножниц, в дужки которых продеты длинные пальцы. Ох, эти бы руки да на его горло…       От очередной мокрой фантазии отвлекает движение. Взгляд спешно перемещается за спину старшего, фокусируясь на том месте, где, Чонгук готов поклясться, только что исчезло нечто чёрное. Он затаивает дыхание, сканируя тень душевой кабины и серые стены с отваливающейся от сырости штукатуркой, но ничего не находит.       «Спермотоксикоз давит на мозги, Чонгук. Тебе показалось», — успокаивает сам себя.       — Ты чего? — Тэхён смотрит на него с прищуром. Он явно заметил, как уверенная поза младшего оказалась скована страхом.       — Мм… — Чонгук мычит неопределённо. Он не хочет показаться трусом с параноидальными наклонностями. Он и не такой вовсе, но это стрёмное место не располагает к беззаботности. — Да так, ничего. Задумался просто.       — Я закончил, — оповещает тот, делая шаг в сторону.       Чонгук всё ещё всматривается в отражение, но, ожидаемо, за Тэхёном не оказывается ничего, кроме капающего душа. Выдохнув, брюнет переводит взгляд на свои волосы.       «Я сказал обкоцанная? Вполне себе приличная ондатра. Даже привлекательная.»       — Спасибо.       — Пожалуйста. Поднимайся, надо успеть помыться.       — Мы куда-то спешим? — спрашивает Чонгук, глядя на старшего через зеркало, и поигрывает бровями.       — Воду нагревают с семи до восьми. На самом деле с шести, но сначала сюда приходят учителя, поэтому мы ждали чуть дольше, — напрочь игнорируя чужие заигрывания, поясняет блондин.       — Я, если честно, до последнего боялся, что ты скажешь мне мыться в тазике и поливаться с ковшика, — он поднимается с места, отряхиваясь от мелких волос и снимая с себя рубашку. — Может, у вас здесь и шампунь есть?       — Эм…нет, — Тэхён неловко отворачивается. — Но есть мыло.       — Ну да, действительно. Что-то я замахнулся, — усмехается Чон, вешая одежду на спинку стула и недоумённо оборачиваясь к старшему. — Ты будешь мыться в одежде?       Ким отрывает взгляд от рельефного пресса, с непониманием поднимая глаза.       — Что? А, нет. Конечно нет. Ты мог бы отвернуться? — он действительно ждёт, и Чонгук со смешком разворачивается, снимая с себя последний элемент одежды — белые боксеры — прежде чем двинуться в сторону душевой.       — Так и скажи, что ты просто хотел посмотреть на мои ягодицы, хён.       Судя по звукам, Тэхён на заднем плане давится воздухом.       — Не правда!.. — он явно хочет сказать что-то ещё, но замолкает.       Чонгук заходит в кабинку, выкручивая вперёд синий вентиль, и тут же выскакивает из неё, как ошпаренный. Хотя почему «как»?       Он смотрит на смеющегося Тэхёна, что прикрывает свою широкую улыбку краем рубашки. Кажется, Чонгуку только что отомстили.       Но все красочные выражения покидают его словарный запас, как только в глазах напротив мелькает очевидное сожаление. Он поднимает в воздух палец, указывая на старшего с наигранной строгостью.       — Я страшен в гневе, Ангелочек. Не искушай меня. Особенно, когда стоишь передо мной в одном только нижнем белье.       Ким бросает взгляд вниз, немедленно прикрывая полуобнажённое тело тканью рубашки, чем вызывает у Чона неконтролируемую улыбку. Судьба явно та ещё шутница. Иначе как объяснить то, что Чонгук сыскал свой главный грех на территории богом забытой церкви?

***

      — Ты куда? — спрашивает Ким, когда Чонгук, вместо того, чтобы переодеться в пижаму и лечь спать, подходит к двери.       — Курить, — он демонстрирует Тэхёну новенькую пачку вишневых сигарет.       — С ума сошёл? Ты хоть представляешь, что будет, если тебя поймают?!       — Я быстро, ангелочек. Одна нога… — начинает было младший, но прерывается, когда Ким вставляет в его слова довольно веское:       — Здесь.       — Вот именно. Одна нога здесь, а другая…       — Нет. Кури. Здесь, — с расстановками повторяет блондин.       Чонгук медлит, но в конце концов всё же убирает пальцы с дверной ручки.       — Можно? — зачем-то уточняет. В ответ ему кивают с не меньшей решимостью. — Ну ладно, — он усмехается, запрыгивая на подоконник и пошире открывая громыхающие окна.       Чон жадно затягивается и подгибает колено, кладя на него вытянутую руку. А глаза всё смотрят в лес, окружающий их со всех сторон. Возникает ощущение, что тот стал ещё гуще. Ещё ближе. Чонгук точно знает, что в кронах деревьев полно ворон, но все они молчат, и эта тишина давит.       Он делает вторую затяжку, уводя в сторону неконтролируемо бегающий взгляд. Тэхён сидит на своей кровати. Наблюдает. И тоже молчит. В ушах тревожно звенит крохотный колокольчик.       — Хочешь? — спрашивает, замечая пристальное внимание на своём лице. Ким с интересом прослеживает траекторию тонкой струйки дыма, а Чонгук специально откидывает голову, открывая вид на выделяющееся адамово яблоко. Выпендривается.              — Нет. Я не враг своему телу, — он тут же отворачивается, начиная готовить кровать ко сну.       — Незаметно, — фыркает Чон. — От одного раза ничего не будет, — тянет, словно змей-искуситель.       Руки Тэхёна замирают, пальцы впиваются в подушку. Чонгук оказывается около его кровати в два шага, усаживаясь рядом. Протягивает Киму свою сигарету, добавляя:       — Они вишнёвые. Тебе понравится.       Он видит метания, отражающиеся на чужом лице. Видит, как тому любопытно, ведь в этом месте таким явно никто не балуется, а запретный плод, как всем известно, сладок. Тэхён знает об этом даже лучше Чонгука, а потому идёт на попятную, бормоча негромко:       — Только один раз.       — Только один, — подыгрывает Чонгук, изображая компромисс. Он подносит сигарету к чужим губам, едва касаясь тех пальцами, когда старший делает вдох, и не может отказать себе в удовольствии понаблюдать за Ангелом с такого близкого расстояния. Его золотистые кудри запутались на макушке, бликуя в свете луны, словно жидкое золото, крошки которого осыпались на густые ресницы.       — Невероятно красивый, — слышится шёпот в полубреду.       Тэхён вскидывает на него взгляд. Он давится дымом, прикрывая рот тыльной стороной ладони, и сводит брови. В карих глазах стоят слёзы.       — Ерунда какая-то, — хрипит, отодвигая от себя сигарету.       — Ты просто неправильно делаешь, — хмыкает Чон. Снова подыгрывает, делая вид, что не замечает бесплодных попыток спрятать глаза.       Он подносит сигарету к своим губам, заполняя лёгкие вишнёвым дымом, но не давая ему вырваться. Пододвигается ближе к старшему, улавливая лёгкую панику в глубине зрачков, но вопреки всему кладёт руку на чужую щёку.       — Чонгук, — недовольно поджимает губы Ким, отклоняясь, но тот лишь мычит, надавливая большим пальцем на ямочку на подбородке. Чон сокращает расстояние, выпуская дым изо рта в рот, ободрительно поглаживая скулу, когда Тэхён делает вдох. Старший закрывает глаза, словно пытаясь по максимуму насладиться долгожданным глотком свободы, и Чонгук решает, что момента идеальнее ему уже не подобрать.       Он преодолевает последние миллиметры, впечатываясь губами в чужие и ловя обескураженный выдох в свой рот. С жадностью сминает мягкие подушечки с привкусом вишни, а рукой тянется к волнистым волосам, но Тэхён отталкивает его, случайно ударяя локтем о спинку кровати.       — Айщ, — шипит Чонгук, потирая ушибленное место. — Ты чего?       Глаза Тэхёна бегают по одеялу, шторам и подоконнику. Он выглядит напуганным. Неужели из-за поцелуя?       — Тебе не понравилось?       — Мы не можем. Это грех, — отвечает, как по бумажке, заставляя Чонгука поджать губы. К концу недели он наверняка возненавидит это слово.       — Почему?       — Что? — растерянно поднимает глаза Тэхён.       — Почему это грех?       — Потому что… потому что Бог не создал нас друг для друга. Это противоестественно, — объясняет, точно маленькому ребёнку.       — Ну не знаю. Я видел, как сношались самцы шимпанзе в зоопарке. Гомосексуальное поведение наблюдается у 450 видов живых существ. Значит, природа и такое предусмотрела? — парирует Чон и, судя по всему, ставит министранта в тупик.       — Чонгук, это не…       — Не аргумент? Ну конечно, — фыркает младший. — Церковь просто промыла тебе мозги, взгляни правде в глаза, хён! Что, если бога не существует? Для кого тогда ты жертвуешь своими желаниями?       — Нет у меня никаких желаний. Ты сам ко мне полез, я этого не хотел, — уверенно заявляет Ким, прожигая Чонгука взглядом.       — Не лги мне. Это грех, — тянет он издевательскую улыбку.       Тэхён задумчиво замолкает, провожая Чонгука взглядом. Тот выкидывает дотлевающую сигарету в окно и идёт к своей кровати, откидывая край одеяла. Он ещё несколько минут возится с отваром из тысячелистника, который забыл выпить за ужином, а когда поднимает взгляд на Тэхёна, чтобы скрепя сердце пожелать спокойной ночи, тот уже крепко спит.       Полностью расслабленный, Ким действительно напоминает ангела. Его умиротворённое лицо ещё прекраснее во сне, а кудрявые волосы разбросаны по подушке.       — Словно нимб… — шепчет Чон, вспоминая одну из икон, что висят на первом этаже.       В этот день Чонгук безвозвратно теряет себя в обшарпанных стенах школы Святого Иоанна. Теряет себя в Тэхёне, забывая о побеге и предательстве собственной матери, сославшей его на перевоспитание в чёртов церковный пансион. С этого дня он видит перед собой только одно: лицо своего личного Ангела, которого ему не дозволено касаться. А запретный плод, как всем известно, сладок.       Всем, и Чонгук в их числе.

***

      Ночью Чонгук спит из рук вон плохо. Скрипучие кровати то и дело вырывают его из объятий Морфея, возвращая в пробирающую до костей реальность, где ветер завывает сквозь щели в окнах, а сквозняк щекочет пятки.       Он вновь ощущает это.       Гнетущая тревожность, как в те моменты, когда он смотрит на облысевший осенний лес. Он подбирает под себя ноги, пряча те под одеялом, подальше от подкроватных монстров, на случай, если те такие же тихие, как притаившиеся за окном вороны. Чонгуку кажется, что он слышит скрежет их когтей на узком подоконнике.       В какой-то момент всё затихает. Не доносится стука оконных рам и свиста ветра, чернильные птицы перестают ходить по каменному выступу, а кровать под Чонгуком больше не скрипит. И как раз последнее объясняется легче всего: Чон замирает, точно парализованный, прислушиваясь к гораздо более громкому звуку: звуку тяжёлого дыхания в опасной близости к его лицу. Вскоре он перестаёт слышать и его, сосредотачиваясь лишь на бешеном стучании собственного сердца на поверхности барабанных перепонок.       Что-то не уходит. Оно нависает над Чонгуком, опаляя его щёку влажным выдохом. Оно смотрит на него. Сомнений не возникает, этот взгляд почти осязаем. Тело Чонгука начинает мелко дрожать от накрывающей его паники, но он всё ещё не может пошевелиться. Его тошнит.       Раньше Чонгук уже слышал про сонные параличи, но никогда ими не страдал. И то, что сейчас вспоминается ему из чужих рассказов и интернет-статей, лишь способствует немой истерике, в которой ему не удаётся даже приоткрыть рот. Слёзы струятся по вискам, затекая в уши и заставляя поморщиться. В голове мелькает мысль открыть глаза и посмотреть, но воображение живо рисует Чонгуку всевозможных чудищ, которые тут же этим воспользуются, всадив в его глазные яблоки длинные скрюченные пальцы.       Нечто меняет своё положение. Оно движется, исследует его лицо, и, Чон готов поклясться, ухмыляется.              Чонгук не верит в Бога, но прямо сейчас он отчаянно жмурится и перебирает в голове все формулировки, отдалённо напоминающие молитвы, надеясь, что Иисус не настолько злопамятный, чтобы бросить его наедине с монстром, который касается его лица чем-то холодным. Пальцы? Зубы? Язык? Чонгук уже не разбирает. Он кричит так сильно, что на шее выделяются вены. Вопит и плачет, но не может издать ни звука, словно оно закрывает ему рот. И, видимо, отключается, потому что, когда его глаза открываются в следующий раз, за окном уже во всю светит солнце.

***

      Будни в пансионе текли мучительно медленно. Произошедшее в первую ночь Чонгук счёл характерной для паралича галлюцинацией, и когда в последующие дни ничего подобного не случилось, сделал вывод, что случай был единичным. Вероятно, он просто перенервничал, и его психика не справилась с объёмом свалившихся на неё переживаний. Но так или иначе, с тех пор на тумбе около кровати Чона всегда горела свеча. Тэхён просьбе удивился, но пообещал принести несколько про запас.       Периодически Чонгуку мерещились тени и звуки, но он списывал всё на своё богатое воображение, лишь бы не думать о том, что действительно сходит с ума. Хотя попробуй здесь оставаться вменяемым, когда в этой глуши даже связь не ловит!       Свободное время он чаще всего проводил на заднем дворе между школой и церковью. Причина у этого была всего одна: Ким Тэхён.       Святой Отец постоянно заваливал того поручениями, а совсем недавно и вовсе попросил министранта заняться реставрацией иконы. Чон долго возмущался, ведь это вообще не его обязанность (Чонгук узнавал!), и почему тогда Тэхён должен жертвовать своим временем (с ним!!!) ради чьей-то прихоти, на что старший лишь посмеялся, сказав, что он единственный молодой работник, которому зрение позволяет делать всё быстро и качественно.       «Так себе аргумент», — пробубнил тогда про себя Чонгук, но смирился. И вот теперь околачивался неподалёку, стараясь не упускать своего Ангела из виду и при этом не отвлекать. Часто к нему присоединялись Намджун и Чимин. Они неплохо сдружились, если не считать постоянных подколов со стороны последнего.       — Ты похож на сталкера, — заметил Пак, переставляя коня на Е5. Он в десятый раз пытался обыграть Намджуна в шахматы.       — А ты на Теодора из «Бурундуков», — отбился брюнет, разглядывая картинки в книге, которую откопал в библиотеке. Что-то про историю религий. Полная фигня. В следующий раз возьмёт что-нибудь поинтереснее.       — Эй! — нахмурился Пак, толкая его так, что Чонгук повалился на траву.       — Тише ты! А то хён снова будет на меня злиться, — Чимин на это только закатил глаза.       — А я на кого похож? — спросил Намджун, ставя Чимину мат.       — Ну не-ет! Я требую реванш!       Чонгук скептично оглядел Кима с ног до головы.       — Саймон, это же очевидно.       — Почему это очевидно? — пробурчал Намджун, поправляя громоздкие очки.       — Если так подумать, ты и правда вылитый Элвин, — прикинул Чимин, переключая внимание на Чонгука. — Ты первый, у кого получилось вывести Дэйва из себя, — он кивнул в сторону сосредоточенно рисующего в тени Тэхёна. — И у тебя есть красный свитер!       — И вовсе я не выводил, — фыркнул Чон.       После того поцелуя их «отношения» не то чтобы стали хуже. И не то чтобы Чонгук прекратил быть Чонгуком, просто Тэхён начал привыкать.       В глазах бурундука-Чона старший был непревзойдённым золотистым ретривером: спокойным и скромным из-за полученного им воспитания, местами робким, но уж точно не слабым и беззащитным. Ким стойко терпел все словесные покушения Чонгука на собственную гетеросексуальность, однако в последний раз младший всё же немного переборщил.       Был тёплый солнечный день. Чонгук после уроков вновь увязался за Тэхёном, и вот уже полчаса сидел с ним во дворе, пока тот объяснял ему основные заповеди Ветхого Завета. Вернее сказать, пытался.       — …не укради, не лжесвидетельствуй и не пожелай ничего чужого. Чонгук, ты слушаешь? — недовольно поинтересовался Ким, вновь поймав младшего на разглядывании своих рук.       — Конечно, — поднял на него невинные глаза Чон. — Вот только, хён, что делать, если я нарушил одну?       — Рассказать о своих грехах на исповеди, — в его глазах читалась надежда на то, что младший решил взяться за ум.       — Хорошо, в таком случае, — Чон придвинулся ближе, словно собирался рассказать секрет, и шепнул на ухо: — Я возжелал кое-что, что мне не принадлежит. Но я не раскаиваюсь, ведь тебя невозможно не хотеть, хён.       Ким отскочил от него, как от огня, хмуря густые брови, но его упущение было в том, что так он выглядел ещё сексуальнее по мнению одного Чон Чонгука.       — Я не имею права принимать исповедь, Чонгук, — невозмутимо заявил Тэхён. — Повторишь то же самое Отцу Мину на завтрашней мессе.       — Без проблем, — клыкасто улыбнулся Чон. Его не проведёшь. Он видел, как нервно старший облизывал губы, краснея.       — Не пялься. Сегодня просто жарко, — огрызнулся Ким, оттягивая ворот альбы (именно так называлось то одеяние, которое Чонгук ошибочно принял за платье).       — Я знаю. Это из-за меня, — продолжал бессовестно. — Потому что Святой Дух горит во мне, пока я думаю о твоих пальцах в своей заднице.       В этот момент Тэхён и не выдержал.       Резко захлопнув книгу, он со всей силы стукнул младшего по спине, пылая праведным гневом:       — Ты просто невыносим! Как у нас от твоего присутствия ещё святая вода не вскипела?!       — Хён, гнев — это грех! — катался по траве Чонгук, уворачиваясь от чужих ударов.       — Ничего страшного. Покаюсь с утра пораньше, и всё будет в порядке. Уверен, на Небесах меня поймут.       Бойню тогда прервал громоподобный голос Отца Мина. В наказание он отправил их стирать постельное белье всех учеников до тех пор, пока не примирятся. Чонгук поворчал немного о том, что он не какой-то «енот-полоскун», и даже предложил Тэхёну более приятные способы примирения. Но вынужденно заткнулся, как только в лицо прилетела мокрая тряпка.       Сейчас, сидя в отдалении от рисующего Кима и вспоминая события недельной давности, Чонгук не сдерживает улыбку.       Как бы старший ни возмущался, они неизбежно сближаются. Невозможно не, когда проводишь с кем-то столько личного времени. Так Чонгук узнал, что Тэхён — сирота. Один из тех детей, которых оставили на ступенях церкви, когда в деревне настали голодные времена. Он никогда не выезжал за пределы школы, но однажды вечером, когда они сидели в комнате, играя в города, всё же признался, что очень бы хотел, потому что его знания географии заканчивались на ближайших населённых пунктах. Тэхён был поражён, когда услышал, что в одном месте можно увидеть животных со всех уголков планеты. Чонгук в деталях запомнил, как загорелись тогда чужие глаза. В тот день Ким впервые сам спросил у него о чём-то, выдав тщательно скрываемый до определённого момента интерес. И какого было удивление Чонгука, когда из всех возможных вещей тот спросил именно про зоопарк, который Чон вскользь упомянул в день их знакомства.       Тэхён был невероятным. Кристально чистым, словно горный ручей, и при этом таким же желанным для Чонгука, как если бы он только что выбрался из месячного заточения в раскалённой пустыне.       Сам того не замечая, Чон карябает метафору на листке бумаги, пририсовывая рядом ручей и гору, а на ней величественный храм. Будь его воля, он бы основал вокруг Тэхёна собственную религию.       — Больше не планируешь сбегать? — раздаётся прямо за спиной, и Чонгук подскакивает, ставя своим прыжком новый мировой рекорд.       — Блять! Ты чего подкрадываешься?! — кричит негромко, глядя на стоящего в пяти метрах Юнги, что, кажется, не собирается выходить из тени здания.       — Я не подкрадывался.       — Это жутко. Не «не подкрадывайся» ко мне больше, — ворчит недовольно, вновь возвращая своё внимание объекту наблюдения. Тэхён всё так же работает над иконой, и Чон решает, что ничего не упустит, если немного поболтает с Юнги. — Нет. Не знаю… Может быть, когда станет совсем невыносимо? — Он собирает с земли изрисованные листы и разбросанные вещи.       Дождавшись, пока Чонгук подойдёт ближе, Мин разворачивается, прогулочным шагом следуя вдоль восточного крыла школы.       — А сейчас, значит, терпимо?       Чон ёжится от холода. Восточная сторона никогда не прогревается, из-за чего в этом крыле здания нет жилых помещений. Только старая библиотека и актовый зал, которым никто не пользуется.       — Нууу, — тянет Чон. Он вспоминает сорванные с волос заколки, ненавистные утренние службы и скучные занятия, на которых ему приходится делать вид, что вся эта религия — не просто кружок людей, у которых один воображаемый друг на всех.       «Воображаемый друг…»       — Погоди, а где ты был? — Чон тормозит, уставившись в худощавую спину с выпирающими из-под футболки лопатками.       — Здесь, — оборачивается Юнги. Как будто это всё поясняет.       — Я не видел тебя в школе.       — Я в неё и не хожу, — незаинтересованно бросает тот, и Чонгук невольно начинает злиться. Потому что вопросов меньше не становится, а вытягивать ответы щипцами ужасно бесит.       — А…       — Чонгук! — голос Тэхёна звучит издалека. Чон поворачивает голову, замечая, как тот направляется в их сторону.       — Неужели из-за него остаёшься?       — Какое тебе дело?! — вдруг вспыхивает Чонгук, с подозрением глядя на не менее хмурого Юнги. Тот пару секунд молчит, делая для себя какие-то выводы, а после шепчет:       — Не говори никому, что видел меня. И будь осторожен.       — Чонгук! — вновь окликает Тэхён, находясь уже на расстоянии пары шагов. — Время обеда, ты что тут делаешь? — он подходит ближе, как всегда идеальный в своей выглаженной альбе.       Чонгук тормозит. Физически и умственно, потому что стоящий рядом Юнги буквально испарился. Даже трава в том месте не примята. Во рту пересыхает от страха. Чон невидящим взглядом упирается в пустоту, а в голове красным светом играет тревога. И, наверное, в его мозгу включается какой-то отдел, отвечающий за экстренное реагирование, потому что внезапно он вспоминает произнесённое минуту назад «не говори», и в последний момент решает соврать. Соврать своему Ангелу.       — Я шёл за лягушкой.       И почти бьёт себя по лбу.       «Ну конечно, Чон Чонгук, ничего умнее твоя извилина придумать не способна.»       — Лягушкой? — вскидывает бровь Тэхён.       — Да, зелёной такой. Хотел поймать и напугать Чимина за обедом.       Ким смотрит на него, как на полоумного, начиная идти в сторону заднего северного входа.       — Я уж надеялся, что в тебе всё это время прятался юный натуралист, но ты не Базаров. Ты просто дурак, — веселится, дёргая на себя массивную дверь.       — Эй, я ведь и обидеться могу! — протестует Чонгук.       — И что? Подкинешь мне в тарелку лягушку? — смеётся Тэхён, заходя в столовую.       Чонгук засматривается на его квадратную улыбку, тоже начиная улыбаться, когда слышит сбоку брезгливое фырканье Чимина:       — Фу, лягушки! Они мокрые и скользкие. А ещё от них бородавки на руках появляются!       Тэхён утыкается в свою тарелку, продолжая тихо посмеиваться, когда поднятую тему подхватывает Намджун, заявляя, что это миф и на самом деле бородавки являются результатом вируса. Чонгук не может отвести от старшего свой взгляд, отставляя в сторону баночку с лекарством. За время пребывания в пансионе его самочувствие значительно улучшилось. Питание здесь чем-то напоминало больничное, и желудок Чонгука воспрял духом, поняв, что в ближайшее время его не собираются пичкать чипсами и химозной водой. В отваре больше не было надобности.       Взгляд вдруг фокусируется на окне за чужой спиной, и Чон почти вскрикивает, когда видит в нём Юнги. Тот стоит вплотную к раме и смотрит ему прямо в глаза, начиная медленно мотать головой. Еда встаёт поперёк горла, когда блондин размыкает бледные губы, проговаривая в такт своим движениям чёткое и бескомпромиссное: «НЕТ!».       Чонгук давится, закашливаясь и чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. Чимин спешит похлопать его по спине, обеспокоенно сжимая руку и спрашивая, что случилось, но Чонгук не может выдавить из себя ни слова, стараясь дышать через нос.       Тэхён прослеживает за его взглядом, оборачиваясь, но никого не находит и хмурится.       — Ты в порядке? — спрашивает потом у Чонгука, а тот лишь бездумно мелко кивает. Перед его глазами всё ещё стоит Юнги, мерно мотающий головой из стороны в сторону, словно фарфоровая кукла на заводном механизме. Чонгук боится их до усрачки.       — Всё, всё, я нормально, — он убирает руку Чимина со спины. — Просто не в то горло попало.       — Напугал! — стукает его по плечу Пак, и Намджун поддакивает ему кивком головы.       — Сам пересрался, — хрипит Чонгук, всё ещё глядя на то место, где совсем недавно стоял Мин. От колотящей по вискам паники он забывает о предназначавшемся ему предостережении и натянуто улыбается, желая поскорее переключиться на что-то менее жуткое: — Может, поиграем в футбол после обеда?       — Я за, — отзывается Намджун, составляя всю посуду на одну тарелку. — Судя по всему, вечером будет дождь. Давайте поторопимся.

***

      Вечером действительно льёт дождь. Густые серые тучи заполоняют небо, сверкая на горизонте, и Чонгук с каким-то странным упоением думает о том, сколько должно ударить молний, чтобы сжечь дотла ненавистный лес, который он наблюдает уже две недели подряд. Крупные капли попадают на его пижамные штаны, и Чон морщится от холода, стряхивая за окно пепел сигареты. Взгляд замирает на подоконнике. Никаких следов от когтей. Что-то внутри опасливо замирает.       Дверь за его спиной открывается, в комнату входит Тэхён. Его одежда насквозь мокрая, а потемневшие волосы ещё сильнее завиваются от воды, что капает на плечи.       — Ты что, торчал на улице в ливень? — выпрямляется Чон. Тэхён тут же направляется к нему, усаживаясь вплотную на подоконнике. Он не придаёт сильного значения тому, как тесно соприкасаются их бёдра, и не замечает, как одному из них при этом становится дурно.       — Промок, пока бежал от церкви, — отмахивается, глядя на то, как Чонгук делает затяжку. А тот уже и не спрашивает, молча передаёт старшему сигарету, отворачиваясь, чтобы выпустить дым. Это стало чем-то обыденным. Чем-то, вроде ритуала, с тем лишь изменением, что больше Чонгук не пытается Тэхёна поцеловать. Всё его тело напрягается от долгожданной близости, особенно та его часть, что находится ниже пояса, но Чонгук с мазохистским наслаждением выдерживает, оставляя свои желания неозвученными, дабы не портить интимность момента. Играет в долгую. Выжидает, как хищник, пасущий жертву, чтобы в секунду, когда та потеряет бдительность, вонзить клыки в шею. Она у Тэхёна длинная, почти лебединая. Чонгук невольно опускает к ней свой взгляд, представляя, как впивается в тонкую кожу кусачим поцелуем. Он уверен, она даже слаще сигарет, которые они теперь делят на двоих.       — У тебя зуб на зуб не попадает, хён, — говорит, туша окурок о всё тот же подоконник. — Нам не помешает согреться, не считаешь? — он стреляет в Кима глазами.       — Ты опять?       — Опять? Да, нам опять пора в душ. Не знаю, о чём ты подумал.       Тэхён лишь фыркает, а уже будучи в душе ещё и закатывает глаза, отчаянно выдыхая, когда Чонгук прижимается к нему со спины, проходясь мыльными руками по талии и острым лопаткам. Что он там говорил про игру в долгую? Пошло оно всё к чёрту!       — Чонгук, — напрягается Ким, сжимая в руках тонкий кусочек мыла, которым до этого пытался помыть голову.       У Чонгука от бархата его кожи и шёлка голоса… Нет, наоборот, от голоса бархата… Короче, у Чонгука крыша едет, а вместе с ней и всё, что он знает и умеет. Только и может, что прижаться носом к выступающему позвонку на чужой холке и тихо прошептать:       — Да, мой Ангел?       — Не надо, отойди.       Брюнет разочарованно вздыхает, заставляя широкие плечи старшего покрыться мурашками, и нехотя отступает. Он обещал не испытывать на прочность. Он помнит об этом. Помнит и чтит эту единственную священную для себя заповедь, потому что его Ангелу явно нужно время, чтобы разобраться в себе, но господи, как же Чонгуку хочется. Всего и сразу. Его яйца буквально звенят, а на руках такими темпами вот-вот появятся мозоли от постоянной дрочки на святой образ.       — Прости, мои руки живут своей жизнью. Каждый день им говорю: «Трогать нельзя, только смотреть», а они всё тянутся к тебе.       Тэхён едва слышно охает. Его уши вновь нещадно краснеют, когда он поворачивается к Чонгуку.       — Прости, что не могу дать тебе то, чего ты так хочешь, — он извиняется искренне, без доли иронии или сарказма, на которые всё ещё не способен.       — Ошибаешься, только ты и можешь, хён, — слабо улыбается Чонгук, уже раздумывая, под каким предлогом задержится, чтобы снять всё то напряжение, что скопилось в нём за день рядом с Тэхёном. Отказ расстраивает, но прогресс явно есть. Ещё неделю назад за подобную вольность Ким огрел бы его Ветхим Заветом, а сейчас вон стоит, смотрит укоризненно, но ведь смотрит. И почти не стесняется своей наготы. — Я обязательно дождусь того момента, когда ты придёшь ко мне и скажешь: «Чонгук-и, я так хочу тебя, я ещё никогда не встречал никого сексуальнее», — тянет он тоненьким голоском, кривляясь и строя из себя жаждущего, прижимая руки к обнаженной груди.       — И никого дурнее, — фырчит Тэхён, отталкивая от себя горе-актёра. — Иди в свою кабинку и смывай мыло, скоро вода закончится.       Состроив из себя самого обделённого, Чонгук слушается и юркает за стенку.       — Ты иди в комнату, я тебя догоню, ладно? — спрашивает, когда Ким уже надевает на себя ночную рубашку, а сам он делает вид, что всё ещё мылит волосы.       Тэхён странно на него смотрит, но кивает.       Как только дверь за ним закрывается, Чонгук опускает руку на член и стонет от облегчения, сжимая в кулаке пульсирующую головку. Он проклинает свой пубертат последними словами, но мысли быстро уходят на второй план, когда перед глазами появляется образ карамельной кожи, что блестит в тусклом свете одиноко висящей лампочки. Рука на члене ускоряется, и Чонгуку приходится опереться о стенку душевой, настолько сильно дрожат его бёдра, когда он представляет, как старший наклоняется, выгибаясь в спине и услужливо отодвигая ягодицу. Чон стонет, закусывая губу, чтобы его не дай бог не было слышно в коридоре, и уже через пару рваных движений кончает на каменный пол. Он наблюдает, как сперма утекает в сливное отверстие, и какое-то странное чувство дискомфорта селится у него под рёбрами, когда отошедший от оргазма мозг улавливает скрип со стороны двери.       «Неужели Тэхён не закрыл?»       Чонгук молниеносно оборачивается, и уже не знает, чудится ему или нет, но в узкой щели словно действительно мелькает чей-то силуэт.       «Сам себя запугиваю», — ворчит про себя Чон, вставая под душ. Он позже выключает воду и нащупывает висящее на стенке полотенце. — «Даже если это был хён, вряд ли его подобное удивит», — заключает справедливо, принимаясь одеваться.       Тэхён или нет, когда Чонгук возвращается в комнату, старший уже спит.

***

      Впервые за последние две недели ночь снова кажется небезопасной. Не открывая глаз, Чон медленно натягивает на голову одеяло. Сам не верит, что действительно делает это, и с ноткой истеричности смеётся про себя:       «Конечно, ведь если монстр в церковной школе, то обязательно поступает по совести. Увидит, что ты накрылся одеялком, и не станет беспокоить. Всё логично.»       Тело напрягается в ожидании худшего, но ничего не происходит. Приоткрыв глаза, Чонгук замечает, как по комнате двигается тень.       — Чонгук… — шёпот настолько тихий, что поначалу Чон принимает его за шелест ветра, однако тот повторяется и, к своему ужасу, Чонгук узнаёт этот голос. — Чонгук…       Где-то совсем рядом скрипят половицы, и вместе с этим скрипом начинает медленно удаляться свет от единственной зажжённой свечи. Чон резко сдёргивает с себя одеяло, замечая стоящего в дверном проёме Тэхёна. Блондин бросает на него взгляд через плечо и делает шаг в темноту, за пределы комнаты.       — Тэ, постой, куда ты? — Чонгук вскакивает следом и, забыв даже обуться, следует за старшим.       Ким приказывает ему быть тихим, кивая на комнаты духовенства, и молча сворачивает к лестнице, освещая путь перед собой.       — Просто иди за мной, — шепчет, не оборачиваясь, и толкает дверь на улицу, обжигая лодыжки Чонгука холодным ветром.       Тэхён приводит его в церковь.       — Хён, что мы-, — он не успевает договорить.       Тяжёлые двери церкви захлопываются за спиной, Чонгук ощущает витиеватую резьбу своими лопатками, когда его прижимают к ним, жарко целуя.       И это конец.       Финал.       Чонгук распадается на атомы, растворяется в воздухе, а вместе с ним и все вопросы, от одного только осознания, кто его целует.       Тэхён впивается пальцами в мятую ночную рубашку, тянет ближе, и совершенно не даёт вздохнуть, заполоняя собой всё свободное пространство, вытесняя из сознания Чонгука всё, что не он.       Запоздало, но Чон целует в ответ, раскрывает губы, беря под контроль чужие неумелые движения, и слегка наклоняя голову Тэхёна вбок, чтобы начать использовать язык. Ким удивлённо выдыхает ему в рот, но не отстраняется, лишь плотнее прижимаясь к тёплому телу. Тэхён в его руках податливый и мягкий, он подстраивается под темп, пытаясь повторять всё, что делает с ним Чонгук, а тот и сам слабо осознаёт, что творит, когда оглаживает языком ребристое нёбо, прикусывая после пухлую верхнюю губу. Если кто здесь и имеет какое-то влияние на другого, так это Тэхён. Чонгук ещё ни с кем такого не испытывал, чтобы вот так: сладко и до подрагивающих от возбуждения коленок, хотя первый раз совсем не у него.       — Тэ, Ангел, постой, — шепчет заполошно, еле оторвавшись от манящих губ. У Кима глаза с поволокой, и это так, чёрт возьми, привлекательно, что Чонгук на секунду забывает, что хотел спросить. — Что происходит?       — Я хочу тебя, — отвечает прямо, даже не краснея. Так нетипично для робкого Тэхёна. Но эта деталь быстро забывается, потому что… Вау. Чонгук ждал этого так долго. Но не ожидал того, что это произойдёт…       — В церкви?       — Думаешь стоило остаться в комнате? На скрипучих кроватях, когда за стенкой спят преподаватели? — шепчет Тэхён, склоняясь к уху, пока его пальцы скользят под подол ночной рубашки.       Звучит логично, но что-то всё ещё смущает. Какое-то призрачное чувство того, что происходящее является чем-то неправильным маячит на границе сознания, но Чонгуку так и не удаётся обличить его в слова. Он ощущает холодные руки на своих сосках и повержено стонет, когда Ким оттягивает их, спускаясь поцелуями на беззащитную шею. Они будто поменялись местами, и теперь именно Чонгук — тот, кого удалось поймать.       — Неужели ангелочек больше не боится запачкать свои пёрышки в сперме? — усмехается, запрокидывая голову. Кладёт руку на вихрастую макушку в знак поощрения и шипит, когда кожу в районе ключиц прихватывают зубами. — Тсс…       Выпрямившись, Тэхён лишь шкодливо улыбается. Он тянет Чонгука на первые ряды скамеек, а сам опускается на пол, робко заглядывая в глаза.       — Боже, я сплю, да?       — Боюсь, он тебе не ответит, — хмыкает Тэхён, вместо того, чтобы упрекнуть Чонгука в напрасном упоминании Бога. — Мне нужно повторить это ещё раз? Я хочу тебя.       Кажется, произнеси он это в третий раз, Чонгук бы уверовал. Ну или откинулся.       Тэхён смотрит на него немного неуверенно, словно щенок, не знающий, пнут его или приласкают. И, конечно, Чонгук опускает руку ему на затылок, подбадривая.       — Что, если кто-то зайдёт?       — Кто? Все учителя спят. Ученики тем более. Ну же, мне столького стоило решиться на это, — он заламывает брови, опуская ладонь на чонгуков пах. — К тому же, у тебя уже стоит, — и улыбается проказливо.       «Стоит». Конечно, стоит! Тэхён привёл его в церковь и теперь умоляет трахнуть, сидя прямо между разведённых ног. Тут не то, что стоит, Чонгук боится кончить от одного только осознания ситуации. Он спит. Он точно спит…       Не дожидаясь ответа, Тэхён тянет резинку пижамных штанов на себя, вынимая из белья чужой член, и нерешительно обхватывает тот рукой. Чон младший моментально дёргается, а Чонгук шипит задушенно тут же пережимая основание. Не сон.       — Блять, хён, ты…       — Больно?       — Нет! — слишком уж громко вскрикивает Чон, тут же озираясь. Звук эхом разносится по церкви, прячась в тени потолка, а по позвоночнику ползут адреналиновые мурашки.       — Прости, я никогда… не делал этого раньше, но я постараюсь, — обещает Тэхён, смахивая с глаз чёлку. Он не отводит их от пульсирующего в его руках органа, с волнением облизывая губы.       «Господи!»       Как вообще можно говорить такое с таким невинным лицом? Чонгук чувствует себя растлителем… И конченым извращенцем, потому что когда Тэхён наклоняется к члену, робко, по-кошачьи лизнув его языком, живот моментально скручивает предоргазменным спазмом. Ему бы продержаться хотя бы пару минут…       Ким действует осторожно, проходясь по каждой венке и тщательно покрывая слюной розовую головку, прежде чем насадиться на неё ртом. Первое время Чонгук глушит в себе стоны, но, когда длинные пальцы тянутся к его соску, сжимая и прокручивая, всё же вскрикивает, тут же кончая в растянутый вокруг члена рот.       Старший поднимает на него глаза, будто не понимая, что должен делать дальше, а потом сглатывает, заставляя бёдра Чонгука дёрнуться в судороге.       — Чёрт, Тэ…       Он тут же притягивает Тэхёна к себе для поцелуя, и старший охотно льнёт навстречу, заползая к Чонгуку на колени. А у того до сих пор звёздочки перед глазами. И если к божественному нельзя прикоснуться, то почему Ким сейчас в его руках? Открытый и жаждущий, он сминает одежду руками и между поцелуями шепчет:       — Хочу его в себе.       Длинные пальцы цепляют едва опавший член, и Чон с замешательством смотрит на это, не понимая, откуда в нём силы на ещё один раз.       — Вижу, кто-то вошёл во вкус, — усмехается напряжённо, но руки сами помогают Киму стянуть одежду, прежде чем подняться, ставя Тэхёна на четвереньки. Он вспоминает о растяжке только тогда, когда полностью входит в жаркое нутро, но не слышит ни криков, ни просьбы остановиться. Тэхён под ним стонет, выгибаясь в спине и с лёгкостью насаживаясь на скользкий от смазки член. Где он её достал?       — Чонгук-и, пожалуйста, — шипит Ким, хватаясь руками за спинку лавочки. И Чонгук готов поклясться, что слышит треск, но всё лишнее сразу забывается.       Младший сминает руками чужую талию, толкаясь как можно глубже, одновременно с этим обхватывая истекающий предэякулятом член. Он быстро надрачивает, стараясь попадать в такт движениям собственных бёдер, и низко стонет, когда тугие стенки сдавливают его со всех сторон.       — Ты так сжимаешь меня, ангелочек. Напрягись, сделай это ещё раз.       И Тэхён делает. Они стонут в унисон. Один — от узости девственного входа, а другой — от ударов по простате, что приятными токами пронизывают поясницу.       — Чонгу-ук, — всхлипывает Ким, когда толчки ускоряются, разнося звуки их секса по всем уголкам церкви. — Я… кажется, я скоро кончу, — Чонгук слышит слёзы в надломленном голосе. Он обхватывает Тэхёна поперёк груди, заставляя принять вертикальное положение. Целует спину, шею, щёки, но не перестаёт вбиваться в хлюпающее колечко мышц, сжимая другую руку на пульсирующем члене.       — Давай, Тэ. Я хочу чувствовать, как ты кончаешь, пока я продолжаю трахать тебя.       Из искусанных губ вырывается то ли всхлип, то ли стон. Тэхён кончает, забрызгивая спермой лавочку и собственный живот, но всё просит не останавливаться, и Чонгук кончает следом, с мычанием замирая в тисках сокращающегося нутра.       Ему жарко и холодно одновременно. Карамельная кожа Тэхёна обжигает, но октябрьский ветер Чон начинает чувствовать только сейчас, хотя и не может сказать, что разум его хоть сколько-то прояснился. Он зарывается носом в кудрявую макушку, вдыхая запах детского мыла и ладана. И секса. Ким пахнет сексом настолько ярко, что Чонгуку хочется вновь начать двигаться, но на это абсолютно нет сил. Он выжат и затрахан, и усталость эта ощущается приятной, когда Чон наклоняется, чтобы поцеловать пылающее плечо. Это сумасшествие. Его никогда не тянуло к кому-то настолько, что отключается мозг.       — И если после этого ты скажешь мне, что любить тебя — грех, я добровольно пойду на висельницу, — точно зачарованный, шепчет Чонгук в спину тяжело дышащему Тэхёну.       — Я ничего тебе не скажу. Только прошу, не спрашивай меня ни о чём наутро.       Чон и не стал.       Проснувшись с первыми лучами солнца, он рывком поднялся на кровати, оглядывая спящего неподалёку Тэхёна. Откинув одеяло, Чонгук с облегчением увидел испачканные в грязи носки. Ему просто нужно было знать, что всё произошедшее не было плодом его воспалённой фантазии.

***

      Конец октября приносит с собой особую атмосферу. На улице холодает, ветер становится всё более суровым и пронизывающим, создавая непрерывную мелодию шорохов. Стоит ли говорить, что именно в это время паранойя Чонгука достигает своего пика?       Листва, до этого ещё хоть сколько-нибудь держащаяся за деревья, словно окончательно теряет надежду, беспомощно опадая на землю. Какое-то смутное ощущение того, что что-то необратимо изменилось, пробуждает тревогу, вынуждая оборачиваться на каждый скрип и вздрагивать даже от упавшего на подоконник листа. Курить Чонгук тоже начинает чаще.       Зато на пансионе приближение Хэллоуина никак не отражается. По словам Тэхёна, переодевание в чудовищ — всё равно, что посвящение в оккультизм, и потому за любое уподобление монстрам в День Всех Святых, ровно как и за розыгрыши, учителя сурово наказывают, лишая еды и выделяя провинившемуся отдельную комнату, где тот должен переписывать книги, обдумывая своё поведение.       И Чон даже успевает облегчённо вздохнуть, узнав, что в выходные не планируется никаких преднамеренных инфарктов. Но радость длится недолго, потому что уже в канун Хэллоуина, во время завтрака, Чимин говорит:       — Мы должны сходить в лес.       Чонгук смотрит на него так, как если бы Пак держал в руках водородную бомбу. С желанием то ли рассмеяться, то ли расплакаться.       — В жуткий лес, где нет ни одного фонаря, зато наверняка есть какие-нибудь животные?       — Да!       — Пизда… — обречённо шепчет Чон. — Я против, — и смотрит на Тэхёна в поиске поддержки.       — Почему нет? Мы делаем это каждый год, — блондин пожимает плечами.       Не ожидавший такого предательства Чонгук обескураженно приоткрывает рот.       — Но… а как же оккультизм? Безбожие и все такое?       — С каких пор ты стал набожным, Чонгуки?       Младший рдеет, замолкая. От этого ласкового «Чонгуки» в животе мгновенно теплеет, а память услужливо подкидывает воспоминания прошедших дней.       Каждую ночь Чонгук находит себя на пороге церкви. Он безвольно следует за своим Ангелом, не в силах оторваться от пышущего жаром тела, часами предаваясь грешному удовольствию и возвращаясь в их комнату лишь под утро. И вроде бы он должен быть счастлив, ведь Ким наконец-то сдался, задвинул куда подальше свои убеждения и первый переступил черту, но… После, лёжа ночью на скрипучем матрасе, пружины которого впиваются в его спину, Чонгук замечает всё больше несостыковок. Тэхён ночью слишком отличается от Тэхёна днём. Тот, второй, словно и не помнит всего, что происходит, когда стрелки часов минуют отметку в двенадцать ночи. Он как всегда серьёзен и собран, иногда ласков, и нередко — жаден до его, Чонгука, внимания, но по-прежнему прячет свои робкие желания за расспросами о жизни в городе.       — Ладно, лес, так лес, — вздыхает Чонгук, уже привычно отправляя в рот ложку пресной каши. — Надеюсь, дикие кабаны знают о Боге, и ваши молитвы нам хоть как-то помогут.       — Я бы на твоём месте боялся не кабанов, а вендиго. — Чонгук замирает, не донося ложку до рта, и пришибленно смотрит на поправляющего очки Намджуна. — Моя деревня первая по ту сторону леса, и люди часто говорят, что видели существо с черепом вместо головы и человеческим телом. Оно прячется в деревьях, обманывая доверчивых путников оленьими рогами, а после набрасывается на них, сжирая заживо. Для этого у вендиго во рту больше сотни зубов, заточенных ровно настолько, чтобы без труда разрывать на куски человечину.       О боже, кажется, Чонгука сейчас стошнит. И, видимо, все это замечают, потому что Тэхён укоризненно смотрит на растерянного Намджуна, а Чимин натянуто посмеивается, хлопая ладонью по столу:       — Очень классная история, Намджун. Расскажешь её ещё раз ночью у костра. Мы все что-нибудь придумаем и расскажем, да?       У Чонгука с фантазией всё было в порядке, но только тогда, когда дело касалось запугивания самого себя до полусмерти. В остальном он привык полагаться на книги, ведь куда приятнее погружаться в ту атмосферу, которую кто-то за тебя уже выдумал.       Поэтому, пока Намджун и Чимин пытаются выпросить у поварихи лишнюю порцию еды, а Тэхён в каморке ищет палатки и спички, Чон с опаской проскальзывает в восточное крыло второго этажа, толкая дверь в пустынную библиотеку.              Здесь будто веками никого не было. Толстый слой пыли покрывает корешки книг, которые, несмотря на видимую организацию, повсеместно торчат с накренившихся полок.       Выключатель Чонгук за всё время хождения в библиотеку так и не находит, возможно, его здесь вообще нет, но свечку он упорно продолжает забывать, а потому бродит в глухом полумраке, едва задетом рассеянными лучами солнца. Сегодня туманно, и день с трудом отличим от вечера. Сдув с одной из табличек на стеллаже паутину, Чонгук чертыхается. Почему-то именно сейчас он чувствует себя так, будто оказался в чьём-то склепе.       «Отдел народного фольклора… Целый отдел?»       — Что ищешь? — Юнги выплывает словно из ниоткуда, заставляя Чонгука подскочить.       — Фу, блять, напугал, — он хватается за сердце. — Я же просил так не делать.       — По-другому не умею, — слабо улыбается блондин.       — Кто ты такой? — задаёт оформленный вопрос Чон. Ему надоело чувствовать себя зашуганным кроликом, из которого вот-вот сварят суп. Он бьётся в своей клетке, прекрасно понимая, что что-то грядёт, но всё ещё не способен осознать всю серьёзность происходящего.       — Друг, — отвечает Юнги, проходя мимо Чонгука к полкам.       — С чего бы мне тебе верить?       — Не верь, — он поворачивает голову. — Ни тому, что видишь, ни тому, что чувствуешь.       От серьёзности чужого тона холодок идёт по коже. Чонгук нервно улыбается.       — Ты специально, да? Хэллоуин и всё такое. Жути нагоняешь?       — Мне показалось, тебе и без меня достаточно страшно, — Юнги обдаёт его лицо ледяным дыханием, проходя мимо, и теряясь между стеллажей. — То, что тебе надо, находится с другой стороны!       На негнущихся ногах Чонгук обходит полки, пытаясь выцепить из ряда книг хоть одно название, но вместо этого его сознание лихорадочно мечется в поисках разгадки. Он словно пытается собрать очень сложный пазл, но деталей постоянно не хватает, а инструкцию никто не приложил.       Ему действительно страшно, потому что Чонгук не верит в Бога, а значит, его некому будет защитить, если Дьявол всё-таки существует.        Сзади что-то громко падает, и Чон подскакивает во второй раз, резко оборачиваясь, сжимая ткань на груди дрожащими от страха пальцами. Сердце лихорадочно бьётся о рёбра, сообщая о том, что ещё пара таких спецэффектов и стучать будет нечему. К горлу вновь подкатывает тошнота.       Обшарив пространство, глаза натыкаются на лежащую на полу книгу с открытым разворотом.       — Юнги?       Тишина. Не слышно ни шагов, ни шороха страниц. В библиотеке он один.       — Юнги, это ты нашёл? — Чонгук подходит ближе, вертя головой в поисках места, откуда могла выпасть книга. Он настороженно опускается на корточки, вчитываясь в витиеватые надписи на пожелтевших страницах. Фолианту не меньше 300 лет, это точно. К пожелтевшим страницам боязно даже прикасаться. Кажется, тронешь, и те рассыпятся прямо у тебя в руках, поэтому Чонгук лишь осторожно смотрит, обращая внимание на странные рисунки. Пентаграммы, когти, какие-то травы. А в самом верху крылатое существо со сплошными белками вместо зрачков и застывшим на лице оскалом. Чем дольше Чонгук всматривается в него, тем больше ему кажется, что оно всматривается в него в ответ. Белые глазницы гипнотизируют, и на секунду изображение меняется, являя изуродованный от злости вид монстра. Чонгук вскрикивает, отпинывая книгу подальше от себя, и падает на задницу, начиная ползти в противоположную сторону.       — Нашёл что?       Чон дёргается от голоса, раздавшегося прямо над ним. Он упирается спиной в чужие колени и мысленно перебирает все известные ему ругательства, греша на какие-то проблемы со слухом. Как будто ему других мало.       — Эй, ты чего? — хмурится Юнги, смахивая с его щеки слёзы.       Когда Чонгук заплакал?       — Это, — он указывает на валяющийся неподалёку том, поднимаясь.       — И что здесь? — Мин подхватывает книгу, раскрывая ровно на той странице, на которой та и была. Чон жмурится, сперва не решаясь смотреть снова, но когда открывает глаза, то не замечает ничего странного.       — Не знаю… — прерывисто выдыхает он, бегая по строчкам. — «Succubus vaga». Что это?       — Неуч. Ты уже месяц учишь этот язык, — фыркает блондин.       — Эй, я не вундеркинд, ясно? — дуется он. — Переведешь?       — Я? Я понятия не имею, что здесь написано, — Чонгук ему не верит. Люди не выглядят столь равнодушно, когда говорят правду.       — Ты импостер.       — Кто? — удивляется Юнги. На этот раз искренне.       — Ты не знаешь, кто такой «импостер»?       Тот отрицательно мотает головой.       — Блин, точно. У вас же здесь нет интернета. В общем, это… Ну, типа обманщик, самозванец. Игра такая есть — «Среди нас». Суть в том, чтобы найти и убить импостера, пока он не убил вас.       Блондин хмыкает.       — Какая ирония. Ты поймал не того.       У Чонгука внутри всё застывает. Он как в замедленной съёмке поднимает глаза на Юнги, но того не оказывается рядом. На пыльном полу крупным почерком выведена надпись: «Кочующий суккуб».

***

      — И все-таки, я не понимаю. Если Отец против Хэллоуина, почему вы ходите сюда? — пыхтит Чонгук, цепляясь за ветки деревьев, пока они идут в горку. Ещё светло, но лес по прежнему не внушает ни капли доверия. Успокаивает лишь то, что на расстоянии нескольких метров идут Чимин и Намджун. Тэхён вещает из-за спины:       — Потому что Хэллоуин по мнению простого народа — всего лишь повод повеселиться. Они не поклоняются Сатане, а свято верят, что, облачаясь в костюмы, могут защитить себя от нечисти, когда граница миров неизбежно стирается. Чимин и Намджун попали в пансион не так рано, они привыкли отмечать праздник костром и страшилками. А я не могу отпустить их в лес одних.       — А нас точно не потеряют?       — Точно. Отец Мин и дьякон Ли уехали в город за продуктами и свечами, они вернутся не раньше понедельника, служб не будет. А учителя в выходные слишком заняты, чтобы считать нас, как цыплят.       — Подожди, ты сказал «уехали»? Здесь есть какой-то транспорт?       — Они уехали на машине Отца Мина. Но вообще за лесом есть автобусная остановка, — он тормозит, и Чонгук замирает следом. В груди зарождается какое-то нехорошее предчувствие.       Не стоило ему спрашивать.       — Ты собираешься уехать? — надломленно произносит Тэхён.       Чонгук медленно оборачивается, вскидывая брови.       — Что? Нет. Конечно нет.       Он надеется, что это звучит хоть сколько-нибудь убедительно, но по лицу старшего ничего невозможно сказать.       — Ребят, мы нашли место! — кричит издалека Чимин. — У кого из вас палатки?       — У меня! — откликается Чон с преувеличенным энтузиазмом. Он спешит к месту лагеря, надеясь, что Тэхён вскоре забудет об этом разговоре, но сердце не перестаёт учащённо биться, потому что в глубине души Чонгук знает: когда Юнги просил его не доверять своим чувствам, он имел в виду не доверять Тэхёну.

***

      Честное слово, если бы Чонгук знал, сколько у Чимина в запасе легенд и страшилок, он бы и шага не сделал в направлении леса.       Они уже два часа сидят у костра, обжаривая на тонких веточках хлеб и кусочки варёной картошки и запивая всё это дело ягодным чаем. И за все эти два часа Чонгук ни разу не отошёл в туалет, потому что, мать вашу, страшно. Он напряжённо вглядывается в каждую тень, что отбрасывают их вещи из-за костра, прислушивается к звукам птиц и возящихся в листве полёвок. Время наверняка перевалило заполночь, но сна у Чонгука всё ещё ни в одном глазу, потому что засыпать посреди леса не кажется безопасным.       Он жмётся к Тэхёну, стараясь убедить себя в том, что это всего лишь куча деревьев, их четверо, и вряд ли что-то случится, пока они так громко смеются и постоянно подкидывают в костёр ветки, но рациональность уже не спасает. Чонгуку кажется, что кто-то сверлит взглядом ему спину, как если бы у леса действительно были глаза. Колени начинают неконтролируемо дрожать. Это замечает Тэхён. Он спрашивает:       — Чонгук, ты в порядке?       — Хён, сходи со мной в туалет? — выпаливает сразу. Может быть, он бы и потерпел, но ему надо проверить. Надо убедиться, что всё это какая-то жестокая игра его собственного воображения, но в одиночку он не сможет даже сдвинуться с места.       — Эм, — Намджун неловко смотрит на них из-под бровей. — Ты думаешь, что не справишься без его моральной поддержки?       — Перестань. Нарассказывали ему своих ужастиков, любому страшно станет, — хмурится Тэхён. — Пойдём, я побуду неподалёку.       В кустах за его спиной, ожидаемо, ничего не оказывается. Они отходят чуть подальше, и Ким останавливается, чтобы не смущать, пока Чонгук скрывается за деревом. Могла ли у него на почве переживаний развиться паранойя? Ему нужно вернуться в город хотя бы ради того, чтобы пройти обследование.              Слегка успокоившись и сделав все свои дела, Чонгук выходит на поляну, но Тэхёна там не находит. Он крутит головой по сторонам, в надежде, что тот куда-то отошёл, но в темноте не видит ни зги, и с заиканием произносит:       — Т-тэ? — никто не откликается. Чон решает пойти прямо на случай, если Тэхён услышал его шаги и решил возвращаться.       Ветки цепляются за шею, царапая кожу и пару раз хлёстко ударяя по лицу. Чонгук морщится, отцепляя одну из них от тёплой толстовки, не прекращая пробираться назад. Он уверен, что они отходили не больше, чем на пятнадцать метров, но сам идёт уже минут пять, а впереди только лес. Нигде не виднеется даже намёка на свет.       — Тэхён!       Чон переходит на бег, почти не разбирая дороги из-за начинающейся истерики. Слёзы размывают картинку перед глазами, и ему кажется, что в двух метрах справа мелькает что-то напоминающее рога. Он тут же вспоминает рассказ Намджуна о вендиго, и истошно вопит, отшатываясь в сторону. За спиной мерещится хлопанье крыльев и тихий, бархатистый смех. Чонгук бежит, сдирая кожу щёк о встречающиеся колючки и иголки, но ещё через пару минут окончательно понимает, что заблудился.       Он останавливается, сгибаясь пополам из-за горящих под рёбрами лёгких и боли в боку. Его тошнит от ужаса и паники, и весь поздний ужин разом выходит наружу.       — Тэхён! Чимин! Намджун! Да хоть кто-нибудь! — сил кричать уже не остаётся, он лишь всхлипывает, из последних сил пытаясь не дать животному страху взять над собой верх. Смотрит на грязные носки любимых берцев и садится на корточки, прикрывая голову руками.       Откуда-то сбоку раздаются шаги, и Чонгук отскакивает, поднимая заплаканные глаза на шокированного Тэхёна.       — Чонгук, что с тобой?       — Что со мной? — верещит Чон, вытирая щёки грязными рукавами кофты. — Я заблудился! И я звал тебя!       — Чонгук, я всё это время был здесь, — Ким поднимает руки в успокаивающем жесте. — И ты — тоже.       Чон ничего не понимает. Он неверяще мотает головой, оглядываясь по сторонам. Это действительно то место, где они остановились изначально. Неужели он всё это время бежал по кругу?       — Я точно был не здесь. Я искал тебя в лесу не меньше десяти минут!       — Чонгук, успокойся, — Тэхён подходит ближе, пытаясь обнять. Что-то внутри всеми силами противится этому действию, но Чонгук слишком напуган. Он не хочет больше быть один. — Прошло не больше двух минут. Я был неподалёку, а когда ты затих, пошёл проверить и нашёл тебя в слезах. Ты в безопасности, Чонгук.       Он кивает. Истерика начинает отступать, и Чонгук вдыхает спасительный запах ладана, которым пропитались чужие волосы. Возможно, у него действительно просто проблемы с головой, раз никто не сбежался на его крики.       Они возвращаются к костру. Чимин поднимает взгляд, в его руках та самая книга, которую Чонгук нашёл в библиотеке.       — Ты что, с рысью подрался? — хихикает Пак.       Чонгук не сразу понимает, о чём тот говорит. Он касается пальцами царапины на своей щеке, морщась от щиплющего ощущения, и с тревогой пытается вспомнить, когда успел пораниться. Но все догадки словно забирают у него из-под носа.       — «Succubus vaga», — голос Пака вырывает его из мыслей.       — Кочующий суккуб, — говорят они в унисон.       — О, когда ты стал так хорош в латыни? — удивляется Чимин, продолжая читать.

      Кочующий суккуб.

      Подвид суккубов, способный менять физическую оболочку. Как и любые суккубы, в своём первоначальном облике представляет собой существо с освежеванным телом человека, перепончатыми крыльями и парой рогов. Не имеет зрачков, и, как любой хищник, носит удлинённые когти, однако пользуется ими лишь в случае крайней необходимости. В отличие от обычных суккубов (Succubus ordinarius), кочующий суккуб способен вторгаться в чужое тело посредством ритуала, описанного далее. В человеческом теле никак себя не выдаёт, однако в возбуждённом состоянии способен на частичную трансформацию, и вне зависимости от темперамента хозяина тела агрессивен и крайне распутен.

Питается исключительно телесными соками и энергией порочного соития, а потому, чем греховнее акт соития, тем сильнее становится демон.

      Приходит ночью. Может мучить жертву кошмарами и порочными снами, а может взаимодействовать с избранным объектом совращения напрямую. Будьте осторожны! Привязавшиеся к душе суккубы способны туманить разум. И речь идёт не об обычном влечении, которое неизбежно ощущает каждая избранная жертва, а о подлинном умении сводить человека с ума, дабы удерживать его рядом как можно дольше.       Соития с суккубом лишают энергии, и если уж произошло так, что сознание покидает вас, то немедленно обратитесь к обратному ритуалу, ибо тело без энергии хладно.       Чтобы защититься от демона, рекомендуется носить с собой чистые травы или же настаивать отвар, ибо они для всех отродий дьявольских есть яд.       И помните, каждый суккуб имеет свою землю, прикованный к тому месту цепями, что тянутся из самого Ада. И коли одержимый, превозмогая себя, эту землю покинет, не проживёт и часа, ибо, покуда в теле его отродье дьявольское, Дьяволу принадлежит заблудшая душа.       Чимин заканчивает читать, и в воздухе повисает напряжённая тишина, в которой слышен лишь треск хвороста и натянутых нервов. У Чонгука начинает ломить виски.       — Вау, это звучит так реалистично. И текст ритуала до сих пор сохранился!       Тэхён, что всё это время прожигал книгу ненавистным взглядом, вдруг подлетает к Чимину, вырывая ту из рук и бросая в костёр.       — Хватит! На сегодня достаточно. Разве не помнишь, что сегодня за ночь? — он нависает, пугая уже не только Чимина, но и Намджуна. Чонгук же боится даже дышать. — Не заигрывайся. Деревенские легенды — это одно, но для призыва по-настоящему страшной силы нужно гораздо меньше, чем ты думаешь, — кажется, ещё немного, и Тэхён перегрызёт Паку глотку.       — Я понял, — опускает глаза Чимин. — Прости, я честно не хотел. Но хён, зачем книгу… — он смотрит на брошенный в пламя фолиант, от которого с каждой секундой остаётся всё меньше.       — Чтобы несмышлёные детишки не тянули к ней свои руки, — голова Тэхёна неестественно поворачивается в сторону сжавшегося Чонгука, и он сглатывает, из-за бликов костра не сразу разглядев в глазах старшего тёмные зрачки.       «Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твоё, да придёт Царствие Твоё…» — Чонгук и сам не замечает, как мысленно проговаривает единственную запомнившуюся ему молитву, которую Отец Мин назвал самой важной.       На губах Кима мелькает улыбка.       — Уже поздно. Давайте не будем засиживаться. Нам надо вернуться назад с первыми птичками.       «Птичками, которых не слышно.»       Когда они забираются в свою палатку, Чонгук тут же юркает под одеяло. Второе лежит под ним, заменяя матрас, но совсем не спасает от холода промёрзшей земли. В конце октября солнечных лучей становится недостаточно, чтобы тепло сохранялось ещё и ночью.       «Тем более в таком непроходимо-густом лесу.»       Тэхён прижимается сзади. Он такой же ледяной, но всё равно пытается согреть, горячо выдыхая младшему в шею, прежде чем оставить первый поцелуй за ухом.       — Тэ, не надо, — противится Чонгук, когда чувствует чужую ладонь у себя в штанах. — Ребята в соседней палатке, что ты делаешь?       — Ты можешь быть тихим, и нас не услышат, — не обращая внимания на слабое сопротивление, Ким, обхватывает рукой ещё мягкий член, нетерпеливо надрачивая.       — Пожалуйста… — «давай не будем» хочет сказать Чонгук, когда его переворачивают на живот, заставляя приподнять задницу.       — О чём ты просишь меня, Чонгуки? — усмехается за спиной Ангел, до боли прикусывая кожу на уровне загривка. Младший вскрикивает, как если бы в него вонзили клыки.       — Я прошу, — скулит Чонгук, когда чувствует давление фаланги пальца на своё колечко мышц. — Прошу…       Тэхён ни на секунду не останавливается. Он покрывает кусачими поцелуями всё, что видит: бока, шею, бёдра, — и при этом легко проникает влажными пальцами в тугое нутро, вынуждая поторопиться с ответом.       — Пожалуйста, войди в меня, — вздыхает Чон из последних сил.       — Как пожелаешь, — в бархатистом голосе слышится улыбка. Член медленно заполняет Чонгука, посылая к паху первую волну возбуждения, и он протяжно стонет, забывая о том, что в лесу они не одни.       Слева от его головы в одеяло упирается рука, и Чонгуку не хватает воздуха, когда вместо аккуратной пластины на кончиках пальцев у старшего появляются чёрные загнутые когти.       В голове мелькают обрывки фраз, книга, лицо Юнги и рога в темноте проклятого леса. Пазл складывается в ужасающую картинку, на которой Тэхён самозабвенно слизывает с пальцев его сперму, пока разбросанные по полу кожаные крылья мелко подрагивают, грозясь затушить церковные свечи. Чонгук этого не запомнил. Как и многое другое, что теперь всплывает в его сознании, заставляя голову идти кругом.       Это Тэхён. Это всё время был Тэхён.       Чонгук оборачивается скорее рефлекторно. Делает это в бреду охватившего тело жара, потому что иначе он бы никогда не осмелился взглянуть демону прямо в лицо, зная, что на этот раз точно не сможет сбежать.       Тэхён смотрит на него пустотой зрачков, улыбаясь по-звериному дико, когда сквозь золотистые кудри на его голове пробиваются рога.       — Смотри внимательнее, Чонгуки. Завтра ты этого уже не вспомнишь.       «И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Аминь.»       Последним, что Чонгук услышал, был раскатистый смех родом из преисподней. Разум его погрузился во тьму.

***

      Чонгук чувствует себя потерянным. Он не помнит, чем закончился вчерашний вечер, и как началось утро. Тэхён разбудил его крохотным поцелуем в кончик носа, и тут же убежал будить ребят, скрывая своё смущение за негодующим: «Как всегда проспали, ну что за дети», — как будто сам был многим старше.       Стоило им вернуться в пансион, на шею Чонгуку словно повесили камень. Он глупо бродил по территории до самого вечера, пытаясь понять, из-за чего собственное тело ощущается так некомфортно. Будто из него вынули что-то важное, что-то…       В раздумиях он касается кончиками пальцев стягивающей кожу царапины на щеке. Надо будет утром зайти к дьякону Ли, чтобы тот дал какую-нибудь заживляющую мазь.       Погодите.       Лес. Царапина. Когти.       Точно! Он ведь не вернул назад книгу.       Желая успеть до отбоя, Чонгук бежит к школе, но прямо у дверей его перехватывает вновь трансгрессирующийся в пространстве Юнги.       — Чонгук! Вот ты где! Я повсюду тебя ищу.       — Зачем?       — В смысле «зачем»? А ты не хотел со мной поговорить? Ты что, ничего не понял?       — А должен был? — выгибает бровь Чон. — В любом случае, давай поговорим позже. Мне надо вернуть книгу.       — Вот именно, книга! Ты читал её? — не унимается тот. Чонгук впервые видит почти бестелесного Юнги таким активным.       — Я… — Чон хмурится. Он помнит, что книга была у него, но кто… — Чимин! Чимин читал её!       — Иии? — подталкивает нетерпеливо.       Чонгук глупо хлопает глазами, а потом прикладывает пальцы к ноющим вискам. Картинки цепляются одна за другую, словно связанный из платочков канат, который фокусник вытягивает из шляпы. Он вспоминает о суккубах, о том, как бежал по лесу, теряя призрачную надежду выбраться, и о Тэхёне.       — Тэхён. Он… — в горле встаёт ком. Вместе с воспоминаниями возвращаются и эмоции. В эти несколько секунд Чонгук заново переживет первобытный страх, отчаяние и безысходность. Ноги подкашиваются, и он обессиленно оседает на лестнице, шепча едва слышно, потому что боится, что оно услышит: -… демон. Он демон, высасывающий из людей жизнь.       Это кажется абсолютным бредом. Быть может, Чонгук так и не смог выбраться из леса? Лежит сейчас там, в отключке, и всё это ему лишь снится. Он хочет глупо пошутить. Рассмеяться, и чтобы Юнги рассмеялся тоже, но Мин качает головой.       — Не он. То, что в нём сидит. Пошли.       Чонгук не знает, куда его ведут, но послушно следует за Юнги в восточные коридоры, поднимаясь на третий этаж по какой-то заброшенной лестнице, о существовании которой даже не подозревал. Они оказываются в маленькой комнатке, больше похожей на келью. Деревянная кровать, маленькое окошко под самым потолком и целая груда свеч… на полу. В центре комнаты огромная пентаграмма, но пугает не сам рисунок, а то, как он сделан. На каменном полу виднеются сотни царапин, как будто кто-то скреб по камню ногтями. Все знаки буквально выскоблены, а кое-где виднеются засохшие пятна крови.       — Что это?       — То, что способно изгнать демона. Пентаграмма — неотъемлемая часть ритуала.       — Ты знаешь про ритуал? — Чонгук поворачивается к нему.       — Я знаю всё, — делая акцент на последнем слове, отвечает Юнги.       — Кто ты?       От вида крови и запаха затхлости начинает кружиться голова. Чонгук недоверчиво смотрит на «друга», делая маленький шаг назад.       — Я уже говорил тебе. Ты просто не придал этому значения, — пожимает плечами Мин. — Я мученик, Чонгук. Но не тот, что умер во имя Бога, а тот, что до последнего отказывался его признать.       Нерадужная параллель выстраивается в голове сама собой, и одна только мысль о том, что его может ждать похожая судьба, отвлекает Чона от сути.       — Я стал жертвой суккуба в 1966-м. И умер, так и не успев понять, что отобрало у меня способность дышать. А точнее, кто.       Способность дышать. Чонгук вдруг вспоминает, как недовольно скривился Юнги в тот первый день, когда он достал при нём сигареты.       — Почему ты не рассказал мне раньше?! — возмущается Чонгук, поднимая на того полные обиды глаза.       — Он бы узнал. Он контролирует всё, что так или иначе связано с ним в твоей голове.       — Тэхён стёр мои воспоминания вчера. Пообещал, что я ничего не вспомню, а потом вырубил меня, — наконец осознает.       — Вырубил? Ты терял сознание? — глаза старшего в ужасе расширяются. Он подходит к Чонгуку, оглядывая того с ног до головы.       — Да, я думаю, он что-то сделал…       — Нет, Чонгук, — перебивает Юнги. Он смотрит с сожалением. Чону не нравится чувствовать, как паника сковывает лёгкие. — Ты теряешь энергию. Нужно срочно что-то делать, иначе будет поздно.       — Поздно? — едва найдя силы распахнуть пересохшие губы, переспрашивает младший.       Только сейчас до него доходит, что человек перед ним мёртв. Мин бледный и холодный, он всё это время казался Чонгуку каким-то безжизненным, но все эти эпитеты внезапно приобретают совсем иной вид, когда Чон осознаёт, что в Юнги буквально. нет. жизни.       — Я разговариваю с трупом.       — Знаешь, некоторая правда больно бьёт даже после смерти, — кривится собеседник.       — Господи, прости, — Чон прикрывает рот ладонью. — Или, погоди… Ты ведь ангел?       — Я мученик, — приподнимает бровь Юнги. — Не о том переживаешь. Ты знаешь, где сейчас Тэхён?       — Д-должен быть в комнате, — его всего безбожно трясёт. Кажется, ещё немного, и он вновь потеряет сознание, но на этот раз от леденящего душу страха.       — Соберись, — Юнги впивается в его плечи неожиданно сильно для мертвеца. — Мы должны подготовиться. К нашему везению, суккубы тоже твари не всесильные. Они не боятся молитв, но только если ты произносишь их не на латыни. А ещё, их память о жизни в чьём-то теле стирается, как только они его покидают. По крайней мере, так было написано в одном из томов той книги.       — Книга! — охает Чонгук. — Тэхён сжёг её.       — Рукописи не горят, — отмахивается старший. — Суть обратного ритуала я помню, а молитва… — он подходит к кровати, двигая ту в сторону. На полу под слоем пыли выцарапан текст. Чонгук отворачивается, сдерживая рвотные позывы. — Нужен тот, кто сможет её прочитать.       — Ты ведь знаешь латынь, — хмурится Чон.       — Но я мёртв. Бог не услышит меня.       — Но я ведь слышу.       — Всё потому что я застрял здесь, без возможности уйти.       — Потому что не верил? — Чонгук не знает, зачем ему эта информация. Наверное, чтобы быть готовым к любому исходу.       Юнги кивает.       — Но ты не я. Ты веришь, это чувствуется.       Младший усмехается. Разве это вера?       — Да, Чонгук. Любая молитва, произнесенная в момент отчаяния, — это вера. Ты бы не вспомнил о Боге, если бы его образ не хранился в твоей душе как последняя надежда на спасение.       — Я могу привести Чимина, — переводит тему Чон. — Он бегло читает на латыни.       — Веди. И желательно ещё того высокого парня. Один ты с Тэхёном не справишься, просто поверь мне.       — Постой, — замирает Чонгук. — Но если ты к тому моменту уже умер, то откуда знаешь, как проводится ритуал?       — Наблюдал со стороны. Так же, как сейчас наблюдаю за тобой. Я не смог спасти того человека сам, но его спас другой.       Чон понятливо кивнул.       — Нам понадобится трава. Я знаю, что ты пил что-то лекарственное. Оно подойдёт.       — Тысячелистник? Но он в комнате.       — Тогда сначала позови друзей. Я объясню им, что нужно делать, пока ты ходишь за ним. Если встретишь Тэхёна, веди себя естественно. До полуночи суккуб не сможет тебе ничего сделать, но ты должен помнить, что он всегда внутри. И он узнает, если ты вдруг подумаешь обо мне, или о том, что мы собираемся сделать. Просто не бойся, и думай о хорошем.       — Конечно, ничего экстраординарного ведь не происходит. Меня всего-то собирался сожрать суккуб. А теперь я должен успеть сделать из него курочку гриль раньше, чем это сделает он, — к концу он не выдерживает, и истеричный смешок всё же срывается с губ.       Юнги подходит ближе, укладывая руки ему на плечи. В его глазах сквозит понимание, и он вздыхает, пытаясь хоть как-то повлиять на чужое взвинченное состояние:       — Я знаю, что тебе страшно. Возможно, даже больше, чем когда-то было мне, ведь я не понимал, куда всё идёт, а сам сейчас вывалил на тебя ушат информации и теперь призываю что-то со всем этим делать. На самом деле, знание пугает ничуть не меньше неопределённости. Но, послушай. У нас ещё есть время. Поэтому ты должен выдохнуть, — он изобразил вдох, как если бы его телу всё ещё был необходим кислород. Чонгук повторил. — Ты должен использовать этот страх в свою пользу. Ты ещё можешь спасти себя, но для этого надо постараться спасти его.       — А что станет с Тэхёном? — вдруг вспоминает Чон. — Ведь получается, что сейчас он всё ещё мой Тэхён? — он с надеждой смотрит на старшего, уже не обращая внимания на то, как легко присвоил себе душу человека, который его, по сути, мог и не помнить.       — Да. В целом, тот Тэхён, которого ты знал до вашего сближения, — настоящий. Тут дело скорее в тебе.       — В смысле?       — Суккуб выбирает в жертвы только того, у кого изначально есть влечение к «хозяину». Но в процессе он усиливает его настолько, что после ритуала ты можешь не испытывать к Тэхёну совсем ничего. В то время как его чувства останутся неизменными, за тем лишь исключением, что он не вспомнит ни одну ночь, которую вы провели вместе. Он и сейчас-то их не помнит.       Чонгука словно полоснули ножом по сердцу. Что значит «ничего не будет испытывать»? Он, конечно, понимает, что его чувства к Тэхёну далеки от чисто платонических, но чтобы «совсем»? Он не хочет верить в то, что всё, что он чувствовал по отношению к старшему — результат каких-то демонических проделок.       — В любом случае, он ведь останется жив?       — Если сделать всё правильно, то да. Суккуб может убить Тэхёна, если увидит для себя шанс сбежать, и именно поэтому первым делом мы должны поместить его внутрь пентаграммы…

***      

      Сказать, что Чимин и Намджун охуели — не сказать ничего. Но, в отличие от Чонгука, в их памяти не было провалов относительно вчерашнего вечера, и когда Ким попросил Чона показать им спину, то все сомнения отпали сами собой. Бледная кожа Чонгука была усеяна укусами и царапинами, о происхождении которых он хотел как можно скорее забыть.       Морально подготовленные, они почти не испугались, когда Чон привёл их к Юнги. Общительный Пак быстро нашёл со старшим общий язык, и вёл себя вполне непринуждённо, пока не узнал, что тот старше примерно на пятьдесят лет.       Пока Юнги посвящает тех в детали плана, Чонгук тихо спускается в свою комнату. По пути он думает о том, было ли бы им легче, если бы Отец Мин и дьякон Ли никуда не уехали? Поверили бы они рассказам четырёх подростков? Помогли бы?       Первым делом Чон обращает внимание на стоящие на тумбе часы. У него есть ещё около двадцати минут. Тэхён тихонько сопит, отвернувшись к окну, вновь не дождавшись возвращения младшего.       Аккуратно достав свою сумку, Чонгук вынимает из неё свёрток с тысячелистником, который ему когда-то положила бабушка. Развернув его, прикидывает, хватит ли им, и аккуратно поднимается на ноги, на цыпочках доходя до двери. Стоит ему коснуться дверной ручки, за спиной раздаётся оглушительный чих.       Сердце испуганно дёргается где-то в горле. Ловя ужаснейшее дежавю, Чон медленно поворачивает голову, и облегчённо выдыхает, когда находит Тэхёна всё в том же положении.       Он быстрым шагом доходит до комнаты в восточном крыле, бесшумно прикрывая за собой дверь.       — Всё почти готово, — объявляет Юнги, смотря на Намджуна. Тот кивает. Он держит в руках пару простыней, чтобы на время перекрыть Тэхёну обзор, когда Чонгук приведёт его в комнату. Чимин бормочет под нос текст молитвы, лишь на секунду поднимая на Чона тёплый взгляд.       — Мы справимся, — заверяет негромко.       — Очень на это надеюсь, — улыбается уголком губ Чонгук. — Там, внизу, я уже было решил, что нашему плану конец. Когда я выходил из комнаты, Тэхён чихнул. Думал, прям там в обморок бахнусь.       Юнги вдруг резко меняется в лице. Он встает и словно прислушивается, прежде чем произнести то, из-за чего волосы Чонгука встают дыбом.       — Не хочу тебя пугать, но… Ты знал, что люди не чихают во сне?       Не проходит и пары секунд, как они слышат стук в дверь.       — Чонгук?       Юнги командует готовиться, но ещё слишком рано. До полуночи по меньшей мере десять минут, сейчас за дверью стоит просто Тэхён.       — Может я поговорю с ним? — одними губами произносит Чон, на что старший лишь крутит пальцем у виска, показывая, чтобы тот открыл дверь.       — Чонгук, ты здесь?       Судорожно выдыхая, Чон сглатывает подбирающиеся слёзы, дёргая ручку.       — Что ты здесь делаешь так поздно? Я тебя еле нашёл. И с кем ты разговаривал? — обеспокоенно спрашивает Тэхён. Он вскрикивает, когда Чонгук тянет его внутрь, тут же захлопывая дверь. Намджун отточенным движением набрасывает на него простынь, обхватывая руками поперёк туловища и перетаскивая в середину пятиконечной звезды, пока Юнги замыкает круг россыпью сушёного тысячелистника.       — Пустите! Чонгук, что происходит?! — в его голосе слышатся нотки истерики, и Чонгуку становится невыносимо от мысли, что этот Тэхён ничего не понимает.       — Прости Тэ, но так надо. Не кричи, всё скоро закончится.       — Что закончится? Это не смешно!       Как только Мин отходит подальше, Намджун размыкает руки, желая быстрее покинуть пентаграмму, но Тэхён в одно движение скидывает с себя простынь, хватая того за шиворот спальной рубахи, что с треском расходится, но позволяет Киму затащить младшего обратно в круг.       — Как опрометчиво с вашей стороны, — тянет тот, перехватывая Намджуна поперёк горла. Чёрные когти мгновенно вспарывают кожу, заставляя Чонгука в ужасе отшатнуться. Во второй раз на его глазах Тэхён превращается в монстра, и он ничем не отличается от первого.       Чон чувствует, как от страха у него немеют пальцы, а слёзы текут из глаз против воли, потому что даже несмотря на то, что суккуб не может покинуть круг, он всё равно находится слишком близко. Чонгук переводит взгляд на Намджуна. Тот бьётся в немой истерике, цепляясь пальцами за впившиеся в шею когти, но делает только хуже. Тэхён звереет.       — Разорвите круг, иначе я смою его границы кровью, и в любом случае выберусь отсюда.       — Не слушай его, — предупреждает Юнги. — У него ничего не выйдет.       — Неужели? Ты так в этом уверен? — скалится суккуб, на их глазах перерезая Намджуну шею.       Чимин истошно вопит, и Тэхён отвлекается, кажется, только сейчас замечая сидящего в углу мальчишку, пока Чонгука выворачивает на пол тем скудным ужином, что он запихнул в себя несколько часов назад.       Юнги пользуется моментом, поджигая дорожку из травы свечой, запуская тем самым процесс ритуала. Он смотрит в глаза беснующемуся демону, командуя:       — Чимин, читай!       Но Пак молчит. Он глотает слёзы, неотрывно глядя на бездыханное тело лучшего друга, что истекает кровью, превращая пентаграмму в бордовое озеро.       — К тому моменту, как он оправится от этого, все свечи потухнут, и я с удовольствием прикончу остальных.       Чонгук подлетает к Паку, хватая того за мокрые щёки и насильно заставляя посмотреть в глаза.       — Чимин, ты не можешь ему помочь, — а у самого слёз не меньше. — Мы должны закончить, чтобы смерть Намджуна не была напрасной.       — Всё, что вы делаете, — напрасно, — смеётся суккуб. На его спине вырастают крылья, но не раскрываются полностью из-за невидимой преграды. Злясь, демон прижимает их ближе к телу, обращая свой взгляд к Чонгуку. — Чонгуки, золотце, иди ко мне.       И Чон не знает, почему, но его тело слушается. В последний момент Чимин хватает его за руку:       — Чонгук, нет! Нельзя!       — Не слушай его, Чонгук. Я нуждаюсь в тебе. Разве ты откажешь своему Ангелу?       Младший переводит на него свой взгляд, зачарованно вздыхая, когда Тэхён раскрывает ангельские крылья. Мин делает рывок, оттаскивая Чонгука от круга.       — Чимин, читай!       Отмерев, тот поворачивает голову к тексту молитвы, осипшим голосом начиная читать текст на латыни.       Суккуб бросается к границе круга, ударяя кулаком воздух. Из горла Тэхёна вырывается рык:       — Не смей! Ты пожалеешь! Чонгук! — вновь обращается он к Чону, и Юнги едва удаётся прижать того к стенке.       — Что такого надо было с ним делать, чтобы обрести столько силы? — спрашивает демона с усмешкой.       — Осквернить церковь, — довольствуется собой суккуб. Чонгук пыхтит, двигаясь всё ближе к кругу. У него перед глазами плачущий Тэхён, который молит о помощи, и он рвётся к нему изо всех сил.       Чимин увеличивает громкость голоса, повторяя молитву уже по третьему кругу, и Тэхён вдруг начинает биться в агонии, словно пытаясь содрать с самого себя кожу.       — Тэхён! — крик Чонгука оглушительный. Он падает на колени, с воем наблюдая, как Кима сгибает в припадке. Его тело сотрясает судорога, а изо рта идёт пена, и Чон с непониманием смотрит на Юнги, который словно чего-то выжидает.       Чимин заканчивает читать молитву, и старший буквально запрыгивает в круг, выталкивая оттуда Тэхёна. Чонгук ловит обмякшее тело, заваливаясь вместе с ним на пол. Наваждение сходит, и он поднимает глаза на окружённую пламенем пентаграмму, в которой остались двое: Юнги и суккуб. Демон сменил свой облик, выглядя теперь, как воплощение всех существующих на планете страхов, но мертвец смотрит на него без тени испуга, бросая через плечо.       — Уходите.       — Что? Подожди, но ты описывал всё совсем иначе!       — Я сказал: уходите, — повторяет твёрже. Демон не трогает его. — Он не сможет мне навредить.       — Мы не бросим тебя здесь! — возражает всё ещё утирающий слёзы Пак.       Юнги улыбается. Тепло и искренне, как если бы это была их первая встреча.       — Я всё равно не смог бы уйти дальше леса. Он — граница, не пускающая духов дальше.       Чонгук не верит своим ушам. Всё это время старший знал, что ценой их свободы станет его заточение в клетке с демоном. И всё равно помогал.       — Юнги, я… — ещё немного, и у него точно начнётся обезвоживание, — всегда буду помнить то, что ты сделал для нас. Спасибо.       — Да, спасибо, — всхлипывает под боком Чимин. Он помогает Чонгуку поднять Тэхёна, и едва перебирая ногами тащит того к выходу.       — Как выйдете из школы, идите прямо и никуда не сворачивайте. Через полчаса вы выйдете к трассе. И поторопитесь.       Чонгук оборачивается, в последний раз взглянув на тело Намджуна.       — О нём позаботятся. Отец Мин периодически проверяет эту комнату. Его тело найдут.       — Спасибо, — искренне благодарит Чон, покидая помещение, слыша недовольное шипение демона и насмешливое:       — Что, пубертат накрыл?

***

      Они делают всё, как велел Юнги: покидают пансион не оборачиваясь, преодолевая без передышки столько, сколько способны выдержать по-прежнему дрожащие от страха колени и истощённый эмоциями организм. Когда спустя двадцать минут Чимин робко предлагает сделать привал, Чонгук падает навзничь, утянув за собой по-прежнему бессознательного Тэхёна.       Чон дрожащими руками убирает с его лица прилипшие пряди, вытирая рукавом своей рубашки остатки пены. Он только сейчас понимает, что они не взяли с собой даже одежды. Пак стучит зубами, подползая ближе, чтобы обхватить их с Тэхёном руками.       — Он очнётся, вот увидишь. Нужно просто немного подождать.       Чонгук лишь кивает. Он тоже в это верит. Не может иначе, ведь тогда окажется, что всё это было зря, пусть от ритуала и зависело сразу две жизни.       Взгляд невольно скользит по кронам деревьев. Впервые лес кажется Чонгуку куда безопаснее, чем покинутая территория церковного пансиона. Лёжа на холодной траве, он смотрит на звёзды, внезапно вспоминая о том, что Юнги говорил про чувства. Переводит взгляд на Тэхёна, понимая, что нет. Ничего не прошло. Возможно, он больше не ощущает такой яркой потребности в том, чтобы коснуться оголённой кожи, и уж точно не мечтает о том, чтобы скорее затащить Кима в постель. Но то ласковое, трепетное чувство, наполненное нежностью и ожиданием, всё ещё сидит глубоко в груди, заставляя верить.       Промычав, Тэхён начинает возиться. Он морщится, словно вокруг не деревья, а гудящая толпа, и с трудом разлепляет глаза. Чонгук подскакивает, обхватывая его лицо руками, дабы убедиться, что не показалось, и крепко прижимает к себе, бормоча сбивчиво:       — Живой. Господи, действительно живой.       — Не упоминай всуе, — хрипят в ответ.       Чонгук смеётся. Вперемешку со слезами заходится в смехе, поднимая глаза к небу и одними губами шепча проникновенное: «Спасибо».       — Ты его сейчас задушишь, — хохочет такой же заплаканный Чимин.       — Я не знаю, что произошло, но, судя по вашей реакции, я только что вернулся с того света, — шипит Тэхён выпрямляясь. — Почему мы в лесу?       — Объясним по дороге. Нам нужно идти.       Спустя ещё какое-то время, они всё-таки выползают к трассе. В шесть утра на остановку приходит автобус, и водитель, пугаясь их внешнего вида, соглашается довести компанию за бесплатно.       И вот, они сидят втроём в пустом автобусе, пока рассветное солнце слепит глаза, заливая салон оранжевым светом. Чонгук обнимает примостившегося под боком Тэхёна, параллельно пытаясь отвлечь Чимина от произошедшего с ними этой ночью.       Пройдёт много времени, прежде чем они смогут поговорить об этом без застывших на глазах слёз, но сейчас Чимин, Тэхён и Чонгук — просто трое подростков в междугороднем автобусе. И им простительно мечтать о будущем, пряча за улыбками их общую боль.