Not Fragile Like a Flower, Fragile Like a Bomb

      — Что за цветочек к нам занесло? — Двое друзей, наблюдавших с балкона, хмыкнули, проводя новенького заинтересованным взглядом.       — Я похож на садовода? — огрызнулся второй, хотя мысленно согласился, парнишка тот ещё цветок — нежнятина с детским личиком.       — Такой птенчик, а какие у него губки. Бантиком. Я бы его развязал.       — Скорее, бомба замедленного действия. Смотри, какой от него вайб — все расступаются. Ну и бампер у него, конечно, — хохотнул друг, хотя обычно на «бамперы» парней не заглядывался. Да и приятель тоже не должен был — так решили за него, но он был против, облизываясь на крохотное очарование. — Из тебя до сих пор дурь не выбили? Будто зря тебя в буддизм обратили, совратитель малолетних.       — Не зря, Хосочек, — хохотнул высокий широкоплечий товарищ, называющий своего лучшего друга как угодно, только не его полным именем, на что тот даже не обижался. — Я познал дзен!       — Ты ополоумел, — скривил губы Чон Хосок. — Джин-и, ты идиот. Вернулся даже большим идиотом, чем был.       — Твои родители случайно не врачи?       — Да, — сразу перебил его Хо, надвинув панаму до бровей.       — Тогда откуда у них такой… Чёрт, ты испортил мне шутеечку. Ты должен мне шутеечку взамен, — надул свои пухлые губы Джин, строя умилительную рожицу. Этого не было видно за натянутой на уши маской, но Хо мог даже закрыв глаза сказать, что Джин это сделал.       — О, давай без этого, — попытался отмахнуться друг, а Джин начал тянуть его за рукав, продолжая играть. — Твои родители случайно не сталкеры? — в конце концов выдал Хосок. — Тогда откуда у них такой артефакт?       На это Ким Сокджин небольно ударил его по плечу:       — Эй, хорош, я старше! — он снова надул губы.       — Именно это я и хотел подчеркнуть, — с постной миной выдал Хосок. У него на Сокджина иммунитет.       — Бяка ты.       Джин был его старше, но теперь они учились в одном классе, что позволяло быть вместе почти весь день. Было непривычно провести год без Джина, и сейчас, хотя и выпендривался, показывая, что старший его бесит, на самом деле Хо был неимоверно счастлив. Потому что скучал, ждал возвращения, не зная вернётся лил тот. Родители Джина отказывались рассказывать, где он, ведь: «Нашему мальчику нужно хорошенько обдумать и поменять своё мировоззрение», — аргументировали они. Почему Хосоку нельзя банально его навестить, они не объясняли. Тому были свои причины, ведь семейство Чон после Инцидента с большой буквы доверия у Кимов не вызывало.       Всё было до тривиального просто — его поймали целующимся с другим парнем. Криков было и ору, что любой бы сбежал, и Джин решил, что уйдёт из дома, и как-то проживёт свою жизнь без папы и мамы, которых его любовь к своему полу не то, чтобы смущала, — ярила, и в злости своей они не знали границ. Поэтому они быстро вычислили его в люксовом отеле (додумался же — платить картой, но как иначе, если это его единственный финансовый фонд; как принято, налички у него не водилось), и сразу отправили в буддийский монастырь. Спасибо, что не в психушку, как успокаивал его потом Хосок.       То ли медитативные практики сделали своё дело, то ли физический труд и обливание по утрам ледяной водой, то ли постная пища — никто сейчас не скажет, но уже через месяц Сокджин взвыл и при первом же посещении его родителями божился, что одумался. Естественно, они окрестили его богохульником и не поверили.       Джин каждую ночь мечтал сбежать, но запуганный тем, что в окружающем монастырь лесу бродят дикие звери, не рисковал. Собственное тело было ему дорого. И он продолжал страдать, видя во снах, как находится в спа, или как ему делают укладку, а потом фотографируют. И это отчасти не было мечтами, скорее воспоминаниями. Самыми любимыми и сокровенными. Он учился в колледже, но параллельно подрабатывал моделью. Такую красоту нельзя скрывать, считала его мама, ещё в детстве отдав его в модельную школу. А сейчас парень украшал обложки мировых журналов, появлялся на подиумах и даже имел собственный фан-клуб, страдающий пока он отсутствовал.       Всё это Джин воспринимал как должное, он не мечтал о глобальном, он плыл по течению. Даже о своей ориентации он не парился, просто попробовал как-то с парнем, и ему понравилось. И он знал других геев: в мире фотовспышек, где он крутился как Плисецкая на пуантах, многие заявляли о предпочтениях открыто. Но Сокджин такого себе позволить не мог, и верно делал, что скрывал от родителей. Тот роковой случай, когда на свою дурную голову он пригласил к себе младшего брата Хосока — Чон Чонгука — местную звезду футбольной команды, капитана, который не первый год приводит их к победе, и своими бёдрами Джина с ума сводил, привёл его к воздержанию и самоедству на целый год. Но год не прошёл даром, и Джин научился искусно врать; и в итоге родители дали ему шанс вернуться, уведомив, что теперь он на карандаше.       — У тебя и волосы выпали, парик тебе что ли подарить? — продолжал хихикать Хо над другом, тот и правда был до недавнего времени лыс. Но не от того, что волосы выпали, их банально сбрили в монастыре. Джин даже плакал, когда бритвенный станок коснулся головы.       Сокджин на это вцепился в друга сильнее:       — Ну, Хо, тебе тоже надо побриться. Мы же братаны, негоже меня бросать в таком положении.       — Каком таком? Я вообще-то, по девочкам, меня «лечить», — на этом слове он показал пальцами кавычки, — не надо.       — Думаешь, меня надо? — В глазах Джина промелькнула грустинка, но он тут же её сморгнул. — Родители мои те ещё лошары. Отправили лечить от гейства в мужской монастырь. — Он захохотал, запрокинув голову.       Хосок напрягся. Ему было по барабану на ориентацию друга, как и на ориентацию родного братца, но в мыслях порочно стали прорисовываться банные процедуры, где все парни наверняка были голыми, лишёнными радости секса, а значит охочими до него, и с учётом последнего высказывания Сокджина, ему стало чуточку не по себе.       — Э-э, ты что, с кем-то там… того? — он ткнул языком в щёку, намекая.       — Ах ты, пошляк! — нахмурил брови Джин, начав в шутку колотить Хосока по животу. — На что намекаешь? Да чтобы я осквернил святое место прелюбодеяниями?       С головы друга слетела панама, обнажая его позеленевшие волосы. Лишь увидев их, Джин начал громко смеяться, подвывая. Оказалось, Хосок решил стать блондином, но не учёл того факта, что в домашних условиях без определённых навыков результат может оказаться плачевным: в итоге зелёный Хо плакал от горя, а почти лысый Джин — от смеха. Да, старший и сам сейчас не выглядел идеально, как раньше. За месяц он оброс колючим ёжиком, но выглядело это, на его экспертный взгляд, ужасно. Поэтому предпочитал ходить в кепке и маске на пол-лица, ведь сейчас его кожа была загорелой, чересчур тёмной, чтобы ею светить. Вспомнив, что у него почти заживший и старательно замазанный тоналкой фингал под глазом, за что стоило благодарить лучшего друга за «осквернение» его невинного младшего брата — о чём Сокджин покаялся ему по возвращении, он накинул на нос солнцезащитные очки.       Со двора шумную парочку не было видно, но все знали, кому принадлежит этот визгливый смех. Кроме Пак Чимина. Он их даже не заметил, списав странные звуки на вой сирены. Сегодня он был в центре внимания — взглядом больше, взглядом меньше. Он и представить себе не мог, что один из этих взглядов в будущем станет для него самым желанным.       Несмотря на его безразличный вид, Чимину было дискомфортно среди косящих под средневековье каменных стен и снобских рож, но те и дружить ему не предлагали — оцарапанная вечером о недружелюбный кастет скула и вспыхивающий каждый раз, когда на нём задерживался взгляд дольше, чем он мог им позволить, недобрый огонёк отпугивали учеников от него, и инстинктивно они обходили парня по широкой дуге.       Вокруг ходили шепотки о новеньком, но никто не знал кто он и откуда, ведь таких индивидов среди них ранее не встречалось — все знали всех чуть ли не с горшка, но этот симпатичный парень был им неизвестен и мог быть принят за кого угодно, но не ученика, однако обрисовывающие аппетитные контуры его пятой точки форменные брюки и небрежно накинутый на плечи пиджак с небезызвестной эмблемой с утверждали обратное.       Сегодня был его первый день в новом учебном заведении, и носить столь дорогую одежду он не умел: чувствовал, что брюки ему жмут, рубашка выбесила ещё в момент, когда он застёгивал маленькие вычурные пуговицы, с рукавами он так и не справился, закатав их по локоть, а галстук просто засунул в карман, и выпавший кончик задорно подскакивал под ритм шагов парня — он скучал по любимой кожанке и рваным джинсам. Ботинки тоже оказались тем ещё сюрпризом — на них был каблучок. Маленький, однако его лучшим друзьям — Бан Ёнгуку и Ю Ёнджэ — размер, а вернее его наличие, оказалось достаточным, чтобы ухахатываться с него всё утро. И дёрнул же чёрт Чимина предупредить, что сегодня тот самый день, когда он пойдёт в свой академический колледж для богатых. Друзья пришли поддержать, даже цветов с чьей-то клумбы нарвали. Зря старались, конечно, Чимин обещал принести этот букет на их братскую могилу, но обещание не сдержал и всего лишь надел им цветы на головы.       Абсолютно точно — Чимин не хотел здесь быть, но в своей никчёмной, как посчитали бы многие из его окружения, жизни он преследовал глобальные цели, поэтому пацан из гетто стал учеником престижной академии, откуда ему была уготована дорога в светлое будущее. Так он себя успокаивал и настраивал на том, чтобы не сбежать. Нет, пути обратно у него нет. Этот выбор уже был нелёгким, и он был сделан, а сдаваться было не в его правилах. Иначе мать никогда не выберется из трущоб, а жизни там до старости он ей не желал.       Работая медсестрой в местном участке чуть ли не сутками, она видела только кровь, много крови: избитые рожи, изуродованные тела, поломанные конечности, пробитые головы — смерть ходила рядом с ней, чуть ли об руку, зазывая пойти с собой, но Лора в женскую дружбу не верила и ничего не боялась. Что может быть страшнее жизни, которая у неё есть? На её руках умер прошлый местный авторитет, но она тогда не знала, что Чимин с друзьями, с Ёнгуком во главе, встанут на его замену. И каждый раз, когда кто-то из них попадал на медицинскую кушетку, отчаянно молилась, чтобы Бог уберёг детей. В конце концов пришло смирение — так её научила вера, но её сын не собирался с этим мириться.       Чимин хотел получить образование и вырваться из болота, но до последнего не верил, что сможет. Он учился как проклятый, корпя над учебниками всё свободное время, когда не зависал с друзьями в оставшемся в наследство Ёнгуку от отца гараже, где парни развернули местный шиномонтаж, или когда не избивал грушу, остервенело вымещая на ней скопившийся нерастраченный негатив; и тем не менее сомневался, что такому как он позволят пробиться наверх. Поэтому даже не выбрал ещё будущую профессию, ведь поступить в университет — это сказки, дивные истории перед сном. И у Чимина на случай провала был запасной план — остаться в трущобах, устанавливая свои правила; он не знал, но планировщиком от бога он был весь в отца. Их троица и так занимала высокое место, все их боялись и уважали. Только и это пришло не сразу.       Поначалу Чимин, пусть и известный своим яростным безрассудным нравом, не вызывал уважения. На него смотрели как на куколку, он и выглядел так: длинные ресницы, большие с изящным разрезом глаза, пухлые щёчки, не знавшие краски обрамляющие лицо мягкие локоны, бархатная кожа. Его хотели как трофей, а не на троне. Ему бы поклоняться в храме, а не слушать издаваемые высоким голосом приказы. Но любой назвавший его женоподобным получал если не в глаз, то по корпусу, и не один раз, а так, что полутруп поступал уже в руки его мамы, и спасались они только её молитвами. Чимин выбил себе дорогу кулаками и острыми зубами, буквально вырвав однажды ухо своему противнику, за что какое-то время его называли Тайсоном, а все остальные — психованной фурией. И боялись его.       Ю Ёнджэ по комплекции был больше, но с такими же пухлыми губами, однако никогда субтильным юношей не казался; Бан Ёнгук и подавно — его остерегались все, не зная что на самом деле он очень добрый. Так что друзьям Чимина не приходилось доказывать свою мужественность, и в противовес его взрывному характеру, насмехаясь, называли Пака Буддой. Уж чего-чего, а спокойствия от него ожидали меньше всего. Но удивительно, когда на пороге их небольшой квартиры нарисовался высокий хлыщ в дорогом костюме с родинкой на кончике носа и, сверкая прямоугольной улыбкой, представился его отцом, самым спокойным оказался именно Чимин, а мать его, наоборот. Сначала она молча пялилась на Ким Тэхёна минут пять, потом нервно крестилась, а когда осознала, что он реален, то кинулась на него с кулаками и кричала. Очень громко. Но привыкшие ко всякому соседи не прибежали узнать в чём дело — у них это было непринято.       Всё, что он знал об отце, — тот умер в тюрьме. Лучший друг отца — невысокий и невероятно для своего возраста тонкий Мин Юнги, помогал ей после того, как мужа забрали копы. Некоторые на районе до сих пор верили, что Юнги и есть настоящий отец Чимина, сам Чимин тоже подумывал, что это могло быть правдой, иначе причину почему после своего отъезда Юнги начал присылать им деньги, понять было сложно, ведь человек человеку враг — истина старая как мир. Это были совершенно небольшие суммы, улетающие вмиг. И когда Чимин, привыкший не умалчивать, спросил маму в лоб, кто им этот человек, не отец ли, Лора долго и громко хохотала, что Чимин понял — ошибается. Это вызвало лёгкую грусть, потому что Нюньи, как он называл его в детстве, он любил. И если бы оказалось, что он его настоящий отец, то обещал себе не злиться на Юнги, а принять. Но Юнги не возвращался, и теперь Чимин понимал, что причин вернуться у него не было. Ему наверняка хорошо жилось в Сеуле, куда он переехал, а у Чимина появилась крохотная мечта — однажды навестить дорогого человека и сказать, что смог вырасти, поблагодарить за деньги, обнять. Лет пятнадцать прошло, и он не был уверен, узнает ли его, когда встретит, в конце концов — пара давнишних чёрно-белых снимков такой себе референс, но Чимин хотел верить, что встреча произойдёт. Он в честь Юнги даже тату на рёбрах набил — NEVERMIND. Именно это тот довольно часто повторял, что фраза вбилась в память и стала стимулом жить, не обращая внимания на трудности.       От него сохранились только фото в потрёпанном альбоме. Мама не любила говорить ни об отце, ни о его друге, предпочитая не ворошить прошлое. Она говорила, что любила Ким Тэхёна. Чимин понял, что с годами это чувство прошло. У мамы были другие мужчины, но сын в её личную жизнь не лез. Он понимал, что хранить верность мёртвому — такое себе удовольствие.       С появлением же ожившего отца мир Чимина не перевернулся с ног на голову в одночасье, хотя стоило понимать, что по-прежнему уже не будет. На мгновение Чимин подумал, что отец вернулся с того света, чтобы вернуть семью, и эта мысль с каждой минутой крепче укоренялась в его голове.       Чимин знал, что его отец кореец, что когда-то он приехал в Америку на птичьих правах, и парень уже сам додумал, что не от хорошей жизни они поселились в трущобах. Наверняка, занимался криминалом — тут только фанатики Бога, как его мама, этим не занимались, и тем не менее марали в нём руки, соприкасаясь периодически. А потом нарвался на неприятности и попал тюрьму, откуда чудесным образом выбрался. Но если так, почему объявился лишь сейчас? Стоило задуматься, прежде чем рисовать воздушные замки в голове.       Мама кричала, отец успокаивал её, Чимин воображал воссоединение счастливой семьи, переезд, и даже был готов к тому, что он будет жить отдельно от лучших друзей. Какая разница как далеко, они всё равно останутся друзьями и будут видеться. Какие-то жалкие минуты он был в смятении, но был счастлив, как ему казалось.       Через некоторое время Лора взяла себя в руки, пригласила на кухню и предложила напитки; и Тэхён наконец-то смог переключить внимание на собственного взрослого сына. Он просил прощения, что не был рядом, рассказал, что инсценировал собственную смерть и уже много лет живёт под чужим именем, оставив прежнюю фамилию; а почему не вернулся к ним не рассказал, но Чимину и не нужно было знать, ведь ясно, что сюда никто не возвращается по собственной воле. Тэхён называл Чимина чемпионом, интересовался об учёбе, и взгляд его был жалостливым, что парень начинал проникаться, хотя всё ещё горчило от понимания ненужности отцу, а потом Ким Тэхён выдал, что у него есть другая семья, есть любимый человек, а вот ребёнка у них нет.       Пазл в голове матери и сына сложился, они переглянулись с пониманием, и тогда мама отправила его в свою комнату, а сама принялась громко выяснять отношения. Уж чего, а забрать её ребёнка она не позволит!       — Что значит, ты не можешь иметь детей? А откуда тогда Чимин? Аист принёс? Нашли в капусте? Святой дух постарался? — Лора истерично рассмеялась, не веря ни на йоту.       Мужчина потупил взгляд. Казалось, его не задевают её слова, но проглядывало смущение. Он вцепился в стакан с колой, по его стенкам бодро стекал конденсат прямо на покоцанную столешницу без скатерти, тут и там темнели въевшиеся пятна, и Тэхён сам себе говорил, что не смог бы сюда вернуться. Он не стал раскрывать подробности, как его сокамерник организовал побег из тюрьмы, а Тэхён прицепился к нему пиявкой и они выбрались вместе, отправившись после на корабле в родную страну — в Южную Корею, где он отблагодарил подельника. Не рассказал, что у него был миллион возможностей связаться с Лорой, но он не воспользовался ни одним. Не рассказал, что не планировал возвращаться в Америку никогда, но лишь недавно узнав от Юнги о Чимине, усидеть его стало идеей фикс. О Мин Юнги он тоже не рассказал.       И вот добившийся многого в жизни Ким Тэхён — богач и известный филантроп — сидит на кухне, качает права на сына, а ведь совершенно его не знает. У сына сбитые костяшки на пальцах, неумело замазанный фингал у виска, и при этом парнишка выглядит как хрупкая ваза, коснись — рассыплется на осколки. Страшно, но очень хотелось потрогать, хотелось обнять, но Тэхён понимал, что не имеет на это права, право надо ещё заслужить.       — Потому что у меня нет человека, который может подарить мне желанного ребёнка, — прочистив горло, поделился Тэхён.       Лора в момент перестала смеяться и зашипела:       — Желанного. Наш Чимин-и для тебя был и остаётся нежеланным. Помни это.       — Тогда, — тут же перебил он. — Тогда я даже не знал, что он есть, чтобы желать его, но сейчас…       — Ещё скажи, что тюрьма заставила тебя переосмыслить жизнь, — не дала она ему договорить и едко предложила: — И что за «нет человека». У тебя есть жена. Вот пусть она и рожает.       — Возможно, я неверно выразился. Человек у меня есть, но зачать ребёнка мы не можем.       Обычно Лора бы пожалела бедную бесплодную женщину, но в их случае жалости не было.       — Возьми себе сироту в приюте, просветлённый ты наш. — На слове «сирота» её лицо исказилось в гримасе, больно напоминая, как обзывали Чимина в детстве.       — Но у меня есть сын.       — Нет, у тебя нет сына. Он есть у меня.       — Меня не хотите спросить? — сложив руки на груди, Чимин упёрся с виду крепким плечом о дверной косяк. Он уже давно стоял там, не став слушать маму уйти к себе, но увлечённые ссорой родители не замечали его. Весь его вид говорил о непоколебимости, но внутри всё полыхало и норовило взорваться. — Или у меня нет права выбора?       — Ага, забыли тебя спросить, — вызверилась мама. — Иди в комнату и не встревай в разговор. Не отсвечивай, я сказала. — Она пригрозила ему кулаком, он хмыкнул, закатив глаза, но и с места не сдвинулся.       — Ты богатый? — перевёл он взгляд своих карих глаз на человека, который вдруг захотел стать ему отцом.       Чимину он был не нужен, не сейчас. Прошли те времена, когда он плакал в подушку от того, что соседские мальчишки смеялись над «полусироткой». На их стороне был возраст, на его — ничего и никого. У самих этих детей родители не были образцовыми, но, растущие в гетто, они умели вести себя только так — грубо и безжалостно. Это оказалось хорошим толчком к становлению духа, ведь глубоко внутри он не считал себя слабым. Слёзы уходили, и место их заполняла злоба. Агрессия нарастала в нём снежным комом, пока не вылилась в крупную драку. Маленький юркий Чимин понятия не имел, как держать кулак, но молотил по обидчикам рьяно, со всей отдачей. Не сделай он этого, взорвался бы к чертям собачьим. Но сила была не на его стороне. В какой-то момент он потерял сознание, а когда очнулся, то увидел, что его противников раскидывают другие парни, которых он знал шапочно. И эти мальчишки тоже не отличались атлетическими формами, но не могли позволить избивать кроху. За кроху позже Чимин выбил зубы Ёнджэ, благо в том возрасте молочные, и выдрал клок волос Ёнгуку, он был на шесть лет старше, так что даже это было маленькой победой, но в моменте был безмерно благодарен.       Это был первый раз, когда он оказался на кушетке в медучастке, рядом лежали Гук и Джэ, их не отпустили без лечения, и казалось, что большего Чимину не надо. Тогда на районе правили Волки, они были общеизвестны с тех времён, когда Бигги и Тупак ещё дружили, а эту ставшую знаковой драку мелких поощряли, радуясь, что растёт достойное поколение. Поколение оправдало себя, и с возглавлением их небольшого района Ёнгуком, они были переименованы в Бешеных волков.       Разумеется, они не были представлены сами себе, над ними были и повыше чины криминалитета — азиатский район, собравший под себя более мелкие группировки, существовал под крышей Ким Намджуна. Корейцы все проблемы решали через Бан Ёнгука, тот будто был рождён для этой роли — всё у него спорилось, а что не спорилось, то забалтывалось. Его уважали и боялись. У Ёнгука было оружие, право на ношение он получил давно. Применял его по делу или чтобы запугать, но Чимин знал наверняка, что Бан никого не убивал. Возможно, это было делом времени. Ёнджэ, в свою очередь, тоже имел пушку, но при стычках даже не доставал. Обычно обходился своими пудовыми кулаками, в которые складывались его небольшие ладошки, а ещё орудовал ножом, находя в лезвиях нечто прекрасное.       Гук обычно спорил с ним говоря, что лезвие — фигня. Оружием они обзавелись не случайно, а после печально известной на районе перестрелки, то есть стрельбы, ведь у Бешеных не было стволов, и тогда на них совершили облаву отчаянные недовольные соседи — японцы, — посчитав, что смогут вырезать дерзкий молодняк. Тогда был застрелены двое молодых пацанов, их братьев, за что противники в итоге получили по заслугам: Ёнгук постарался, чтобы японский лидер больше не встал с инвалидного кресла, но свято место пусто не бывает, там сидел новый босс, который, как и все его приспешники, не жаловал Бешеных волков. Младшие до последнего не жаловали пушки, пусть и понимали, что в их реалиях это единственный способ выжить; поэтому Чимин в силу того, что был несовершеннолетним, оружие не носил, а вот Ёнджэ наличие ствола у себя игнорировал как мог. Поэтому Гук боялся за них, тем более что оба были по мальчикам. Они не скрывали своей ориентации, и каждый на районе знал об их предпочтениях, а если и были недовольные, то молча принимали это, ведь Ёнгук за своих глотку мог выгрызть. Не понимал он, как это — любить не девочек, но порицать не мог, считая их младшими братьями. Когда Лора узнала о Ёнджэ, то долго молилась за него, сидя рядом с Чимином. В конце концов тот не выдержал и признался, что и сам имеет точно такой же грешок.       Мать на это сказала: «На всё воля Божья» — и тема была закрыта. Она не стала интересоваться, как он к этому пришёл, встречается ли с кем-то, и поговорить об этом ему было не с кем, да и не о чём. Просто это факт. Постулат.       Интересно, будь у него отец с самого детства, что бы тот ему посоветовал в этой ситуации, размышлял Чимин, гордо задрав подбородок и смотря на отца свысока. Тот, в свою очередь, сжался под пристальным взглядом бывшей жены и родного сына, перед которыми испытывал чувство стыда, нервно, но утвердительно кивнул и сделал глоток из стакана.       — Да, у меня много денег. Сейчас.       — И давно? — не стал любезничать Чимин.       Мама молча отвела взгляд, она тоже догадывалась, что богатство не упало на Тэхёна недавно в одночасье. Тот был лощёным, явно привыкшим к собственному положению. За раз такое не обретается. И было неважно, каким образом он приобрёл своё состояние, факт оставался фактом — он их бросил. Возможно, он не мог вернуться в Америку из-за проблем с законом, и лишь недавно они разрешились, — это не имело значения, ведь он не позвонил ни разу. Не звонил даже, чтобы молча подышать в трубку. Не посылал им денег. Ничего. Он просто забыл об их существовании, вернее, об её существовании, ведь Лора так и не успела рассказать ему о том, что беременна. Но и не зная о Чимине, неужели он мог так просто перечеркнуть их совместное прошлое? Она не хотела обижаться на него, не хотела страдать из-за этого, но нахлынувшие чувства били точно по больным местам.       — Довольно давно, — не стал врать Тэхён. — Но о Чимине я узнал недавно, и если бы знал раньше, то…       — Ой, завали хлебальник, ты так же и сидел бы на своей жопе ровно, пока не приспичило бы размножаться, — желчно выплюнул Чимин, не фильтруя речь. — И знаешь, засунь бабки в свою трусливую задницу. Нам от тебя ничего не надо.       На это Тэхён вздрогнул, ему было непривычно слышать грязную речь. Он и когда поселился в трущобах, страдал от отсутствия духовности у местных, взращенный в совсем иной среде, и когда вернулся к истокам, то даже не представлял, что снова встретится с этим лицом к лицу.       — Позволь… — У Тэхёна не было слов, но он не хотел, чтобы сын продолжал «падать» в его глазах.       — Я серьёзно, завались. — У него так и чесались кулаки, чтобы прописать по этой холёной роже. Явился не запылился, сто раз оглядел стул прежде умостить на нём свои драгоценные чресла, обтянутые в люксовые шмотки. Чимину хотелось плеваться. — Тебя тут не ждали, тебе здесь не рады.       Чимин прошёл вглубь комнаты и захрустел лежащим перед Тэхёном немытым яблоком, предварительно показушно обтерев его о штанину широких трико. Отец снова поморщился.       — Хочешь помочь, устрой Чимина в престижную школу, или где ты там хочешь учиться, — неожиданно выдала мама.       Чимин взъярился:       — Мы не будем брать его деньги, мама. Даже не заикайся, — выговорил он жёстко, но с лёгкой нервозностью, которую оказалось сложно удержать в себе.       Его мечта была на расстоянии вытянутой ладони, но обиженный, он не хотел подачек и не протягивал свою ладонь к ней.       Тэхён мог решить все их проблемы одним движением — отдав им свою чёрную карту с безлимитом, но ей не хотелось брать от него ничего. Если что-то получаешь, то и взамен нужно отдать. У Лоры не было ничего и никого, кроме Чимина — её единственной причины продолжать жить. Но будущее сына волновало её не меньше. Она знала, как упорно он учится, и даже если он не говорил ей об этом напрямую, Лора понимала, что сын хочет этого.       — Ты не прав, он нам должен, — уверенно сказала она, хотя даже не думала, что таким образом Тэхён мог бы отплатить за прошлое. Ей хотелось, чтобы он никогда не появлялся у них на пороге, но раз он сам объявился, то единственное что она могла принять — это помощь Чимину.       — Пусть катится откуда появился, — злобно сверкнул глазами Чимин, точно такими как у матери — в спокойствии они были притягивающими, с поволокой, обещающими, а в злости — сжигали до пепла. — Или что, хочешь избавиться от меня? Хочешь сплавить меня к нему? — Беспардонным жестом короткий пухлый указательный пальчик был устремлён в сторону поёжившегося отца, в глазах его плескалась надежда. Чимину ещё сильнее захотелось впечатать в эту рожу кулак.       — Куда сплавить, Минни? — кричала она в ответ. — В нашем городе есть колледжи. Думаешь, я не видела проспекты, которые ты рассматривал? — Им в ящик кидали всякое, и реклама учебных заведений тоже среди них была. Чимин не думал, что мама заметит, как под предлогом выкинуть позже, на самом деле он штудирует их, планируя поступать.       — Может ещё и порнушку у меня из-под кровати достаёшь и почитываешь на досуге?       — Дурак совсем? — Она покраснела, начала заикаться: — Нет у тебя такого под кроватью.       Тэхён издал приглушенный смешок, и мать с сыном тут же на него воззрились с идентичным выражением лица «чего тебе, придурок?».       — Ну, — тихо вклинился в разговор Тэхён. — Я просто подумал, что это все давно смотрят на ноуте или телефоне, а журналы — прошлый век.       — Это ты — прошлый век, — едко прокомментировал Чимин. — Вали, давай, знаток порно.       — Но я действительно могу устроить тебя в хороший колледж, — он старался оставаться непоколебимым.       — Себя устрой, мудила.       — Перестань выражаться, — отвесила ему мама лёгкую затрещину.       — Я действительно хочу помочь тебе, Чимин. — Встал на ноги Тэхён. — Позволь мне, пожалуйста. Я знаю, что виноват, и как сказала твоя мама, я не собираюсь тебя забирать себе, — «по крайней мере сейчас» — могли бы они прочитать его мысли, если умели, но на данный момент Лора верила, хотела верить, что Ким Тэхён делает попытки помочь. Да, изначально, он заявил, что будет рад, если Чимин хотя бы иногда будет у него гостить, он даже не смел надеяться, что сын сразу согласится переехать к нему насовсем, но даже на эти слова её реакция была резкой. И он решил двигаться к цели маленькими шажочками.       Жизнь научила Тэхёна быть жёстким и бескомпромиссным, но чувствуя вину перед брошенной им семьёй (наверное, у него не было более права называть их этим значимым словом, но в душе они оставались ими, это ничего это не изменит), он предстал перед ними тряпкой. Самому было стыдно за себя, и тем не менее, Тэхён не мог уйти с пустыми руками. Сначала он поможет сыну с колледжем, потом с университетом, а потом тот и сам не заметит, как прикипит к отцу. Тэхён умел строить дальновидные планы и всегда приходил к намеченной цели.       Именно поэтому с трудом, но он сумел уговорить Чимина на поступление в академию, однако благосклонности его в других аспектах пока не снискал. Сам он в Сеул возвращаться не торопился, аргументируя это бизнесом и налаживанием связи с сыном, его вторая половинка отвечала ему смирением и пониманием, но не приезжала следом за мужем в Америку, всё это было слишком. Слишком болезненно. Дать мужу время разобраться во всём, а через месяц всё же приехать следом, не выдержав того, что любимый не торопится обратно, — это было решением неглупого, но человека, сердце которого болело. Тэхён и хотел, и боялся представлять их друг другу: сам всё ещё не получил уважения сына, не стоило ожидать, что Чимин примет того, кто фактически отобрал Тэхёна себе. Это знакомство им ещё предстояло обустроить, а пока Чимина подготовили к колледжу.       Он отказался переезжать из трущоб, он и на обучение согласился, поставив условие, что вернёт всё потраченное на него до копейки, и Тэхён не стал спорить: уверенность в собственных силах, упорность, непоколебимость — заставляли его гордиться за сына. В его возрасте Тэхён и сам имел схожий нрав, но рос он в лучших условиях, и знал о манерах. Единственной глупостью, что он совершил, — был переезд в Штаты, и за эту глупость он поплатился сполна. Видя сейчас перед собой плод той глупости в лице Чимина, он даже был по-странному рад. Когда-то он любил Лору, и сам бы не бросил её, но обстоятельства сложились так, что дорога назад ему была заказана. Через некоторое время всё более-менее устаканилось, в Сеул вернулся Мин Юнги и заверил Тэхёна, что у Лоры своя жизнь. Тогда она встречалась с доктором из больницы, и маленький Чимин-и с Юнги пророчили им свадьбу, поэтому Юнги уехал, чтобы не мешать новой семье, а когда вернулся на родину, то его нашёл Ким Тэхён.       Кто утверждает, что мужчины не плачут — полный идиот, они плачут и ревут навзрыд, когда умерший друг, частичка души, оказывается вполне себе живым. Они подрались, разругались, Юнги долго не мог простить его, но счастье всё же перевесило и он дал шанс на восстановлении дружбы. Новая дружба была совсем иной, стала крепче и ценнее. Как-то так люди и начинают осознавать ценность — через потерю, боль утраты. Именно из-за этого Юнги никак не хотел бросать Чимина — видел в нём старого друга, и не бросил бы, если не перспективные отношения Лоры. И Тэхёну о сыне он решил не рассказывать по той же причине, но рассказал, что она нашла нового мужчину.       Долгое время занимающийся самоедством Тэхён наконец-то смог отпустить ситуацию. А Юнги, в свою очередь, тоже решил отпустить их, не проверял как живёт Лора и как растёт Чимин — там и проверять никак, ни у одного даже аккаунта в социальных сетях не было, он просто отсылал ей часть лично заработанных денег и не ворошил прошлое. Но это лишь присказка, что прошлое остаётся в прошлом. В жизни это правило редко работает. Метания Юнги копились годами, обрастали в огромный ком, который не то, что стоял поперёк горла, он уже не помещался в стенах квартиры, и в конце концов Юнги решился рассказать Тэхёну о Чимине.       Удивительно, что тот не сбросил его с балкона, а понял, потому что всегда понимал. Тэхён долго обдумывал ситуацию, и напившись одним вечером признался, что не знает, как сам бы поступил на месте Юнги. И что заставляет его грызть себя изнутри — даже если бы знал изначально, когда у него ничего не было, — то и тогда не мог бы вернуться к ним. Тем более, что считал, что у Лоры новый муж. Он и сам тогда начал строить кое-что новое, что хотелось удержать в руках навечно.       Юнги понимал Тэхёна, но когда они разузнали правду об их жизни, то страдать начал даже больше, чем Тэ. Он сразу сказал, что нужно Чимину дать лучшее в жизни, а по возможности, забрать его себе и любить. Тэхён был солидарен. Поэтому бросился на амбразуру, сотканную из ненависти к нему сына, и с трудом, но смог уговорить его учиться в лучшем месте.