Icy madness and gunpowder on the lips

      Зейн знал, что Сайлас ненавидит подчиняться.              Быть в чьей-то власти — это не про главу Онихина. В чём именно было дело — в недоверии ведущему человеку или в черте характера, граничащей между своенравностью и лидерством, — Зейн не до конца ещё понимал, но то, что Сайлас постоянно перенимал роль доминанта, он запомнил навсегда.              Сайлас так же не любил проявление сантиментов — но тут они хотя бы были схожи. Все эти романтические вздохи и взгляды — это скорее про подростков пубертатного периода, нежели про двух взрослых молодых мужчин.              Правда, что Зейну действительно нравилось и буквально заставляло смущаться и одновременно заводиться, — нездоровая привязанность Сайласа и его желание оберегать — будто очередной драгоценный экспонат из его коллекции редчайших артефактов. Он готов был шею свернуть голыми руками любому засмотревшемуся на Зейна. И нет, это не проявлялось нездоровой ревностью, которая провоцировала бы скандалы и ссоры. Сайлас, как главенствующая фигура опасной зоны N109, пережил на своём веку многие конфликты и противостояния, столкнулся со многими потерями. Поэтому теперь с особой чуткостью относился к тем, кто ему был дорог.              Однако, это не мешало ему время от времени вести себя абсолютно спонтанно — иногда действия и желания шли вразрез со стальным характером. Так и в этот раз. Получив сообщение от Сайласа, Зейн ещё несколько раз вчитался в написанное, стараясь понять шутит ли его любовник. Но теперь, стоя в его кабинете, где находился ещё и третий участник, Зейн с еле скрываемой озадаченностью смотрел на присутствующих.              — Повтори, пожалуйста, зачем ты его похитил? — произнёс брюнет через некоторое время всеобщего молчания.              — Поговаривают, что его картины обладают магическими способностями, они способны вызывать галлюцинации и прочее-прочее, — легко ответил Сайлас, будто бы это было чем-то обыденным.              — И зачем тебе это? — Зейн тяжело выдохнул. Он искренне не понимал, что за нотка ребячества пробудилась во взрослом мужчине.              — Его картины редкие и дорогие, так что будет хорошим пополнением моего музея.              — Если ты думаешь, что я так просто могу нарисовать шедевр с пустого места, то ты чуточку ошибаешься, — наконец подал голос гость, что всё это время стоял у мольберта, расположенного в середине помещения. — Тут нужно вдохновение. Эмоции, идея, — загибая пальцы правой руки, продолжил он. — Тогда получается настоящее искусство. В противном случае, я могу нарисовать карандашом дерево и солнце, и вы будете любоваться ими, представляя, что это нарисовал ваш годовалый ребёнок, — усмехнулся художник. — Ах да, меня зовут Рафаэль.              — Я наслышан о тебе, — чуть хмуро ответил Зейн и перевёл взгляд с незнакомца обратно на своего любовника, что явно получал удовольствие от всего происходящего. — Только до сих пор не понимаю к чему это.              — Что может послужить толчком для вдохновения? — поинтересовался Сайлас, отталкиваясь от стола, на краю которого он сидел. — Могу показать мою коллекцию артефактов, собранных со всех уголков света. Есть экспонаты, которые тебе даже и не снились.              — Нет, — оборвал его Рафаэль, как-то заинтересованно и неотрывно смотря на Зейна, что даже не двинулся со своего места, стоя у закрытой за спиной двери. — Думаю, можно обойтись более лёгким способом, — он довольно усмехнулся, от чего у брюнета внутри всё напряглось, но итог оказался неожиданным практически для всех. — Вы же возлюбленные, не так ли? — Сайлас, измерявший комнату медленными шагами, утвердительно кивнул головой. Он понял, к чему клонит артист. — Покажите мне ваши чувства. Страсть. Влечение, — Рафаэль продолжал неотрывно смотреть в глаза Зейна, что начинал ощущать подкатывающую к горлу панику. — Я хочу это видеть.              — Я против, — тут же отрезал Зейн, и подошедший к нему Сайлас мягко взял его за руку. — Даже не смотри на меня так. Это абсурд.              — Иногда можно позволить себе окунуться в непривычную атмосферу, выйти из зоны комфорта, — с улыбкой ответил мужчина и приподнёс его руку к своим губам, оставляя мягкий поцелуй на тыльной стороне ладони.              — Это даже не смешно. Ты предлагаешь сейчас заняться сексом при постороннем человеке, — чувствуя себя не в своей тарелке, Зейн высвободился и уже хотел бы развернуться к двери, как сильные руки обхватили его поперёк талии и рывком потянули к широкому кожаному дивану. — Сайлас! Отпусти меня!              — Не обязательно заниматься сексом, я сам додумаю, — всё так же усмехаясь, проговорил Рафаэль и развернул мольберт так, чтобы инструмент располагался видом на открывающуюся картину. — Сделка есть сделка. Покажите мне ваш мир, а я получу обратно свою свободу, — Зейн резко выпрямился на диване, попытавшись оттолкнуть от себя возлюбленного, как тот снова припечатал его к дивану спиной. Заметив этот жест, художник миловидно улыбнулся, но по его суженным глазам и недоброму взгляду, было понятно, что он более, чем доволен происходящим.              Как бы Сайлас не пытался успокоить и заломать любовника, тот продолжал упираться ладонями и локтями в его грудь и плечи, не позволяя приблизиться к себе. Если бы Зейн вовремя сгруппировался, то возможно давно уже смог бы отпихнуть того коленом, но, зная его слабости практически на все сто, Сайлас опрокинул его на диван так, что сразу смог расположиться между его раздвинутых бёдер, не давая возможности для особой манёвренности ногами. Такой жест так же позволил придавить его всем своим телом к сидениям, если бы только Зейн не выставил руки вперёд.              Но это было поправимо.              И Рафаэль знал, что для этого нужно. Не просто же так он присутствовал здесь.              Как только он подошёл к дивану, Зейн, всё ещё находящийся в неудобном положении и шоке от происходящего, немного успокоился — словно жертва, к которой хищник подобрался особенно близко, — он не понимал, что последует дальше. Но Рафаэль не выглядел как тот, кто применяет грубую физическую силу, в отличии от Сайласа. Судя по его внешнему виду и профессии, он скорее любил эпатажность и вуаль загадочности над своей личностью, пользуясь последствиями массовой реакции в свою пользу.              Так и сейчас — опустившись на колени рядом с диваном, Рафаэль протянул руки к мужчинам. Сайлас с особым наслаждением наблюдал за тем, как его партнёр глубоко дышал после недавней короткой схватки, но когда художник положил одну ладонь на его затылок, а вторую на линию его подбородка, что-то звериное пробудилось в нём — чувство собственничества и капля восторженности от того, как же эротично это на самом деле выглядело. Длинные пальцы артиста скользили по бледной коже шеи, чуть сжимая её, затем по щеке и скуле, словно бы запоминая черты его лица для дальнейшего творчества.              — Удивительное совершенство, — прошептал Рафаэль, большим пальцем надавливая на нижнюю губу Зейна, что так же ошарашенно смотрел в глаза Сайласа, словно бы ища поддержки в человеке, что завороженно наблюдал за своей пассией. — Теперь понятно, почему ты хотел, чтобы он присутствовал во время написания картины.              Отняв руку от лица Зейна, Рафаэль протянул её к Сайласу и подхватил его подбородок, чуть сжимая его пальцами. Мужчина недобро сверкнул алыми глазами в сторону артиста, намекая на неприемлемое поведение, но тот только ответно оскалился:              — Если хочешь заполучить шедевр, то играй по моим правилам.              Рафаэль не давал и секунды на расслабление, явно получая удовольствие от сложившегося не меньше того же Сайласа. Удерживая его за подбородок, он стал наклонять его ниже — к Зейну, которого придерживал второй рукой за затылок. Он сближал их для поцелуя, который хотел видеть, как можно ближе. Которым хотел управлять, как художник управляет кистью на полотне.              Когда губы столкнулись в поцелуе — лёгком и ненавязчивом, так как Зейн всё ещё был немного напряжён, — Рафаэль отнял ладонь от лица Сайласа и положил тому тоже на затылок, теперь направляя их обоих. Сначала он безучастно просто наблюдал за тем, как Сайлас ласково целует своего возлюбленного, словно прося разрешения и прощения за сложившуюся ситуацию, а Зейн в ответ робко дышал и отвечал ему. Но чем дольше это продолжалось, тем увереннее и распалённее становилась ласка.              Казалось, словно Зейн хотел скорее завершить всю эту постановку для художника, но это было только мимолётным предположением. То, как сильно он жался к Сайласу и держался за его предплечья, притягивая его плотнее, говорило лишь о том, насколько сильны были их связь и страсть, которая была способна разжечься от одного лишь касания. Две противоположности — адово пламя и северный морозный лёд — они целовались так желанно и страстно, что у Рафаэля перехватывало дыхание от тех чувств, что он испытывал, глядя на этих двоих. Влечение, зависимость, бесконтрольность, страх и опасность — это был самый настоящий водоворот, зарождающийся внутри и готовящийся выплеснуться наружу. Артист даже немного отпрянул от мужчин, чтобы всецело увидеть открывающуюся картину. Сайлас всем телом жался к своему любовнику, а тот поддавался ему навстречу плавными движениями корпуса, стараясь доставить удовольствие обоим. Это было слишком личным, но прекрасным одновременно. Не в каждой паре Рафаэль наблюдал столь сильный огонь.              — Я увидел достаточно, — выдохнул художник и поднялся на ноги, разворачиваясь, чтобы последовать к мольберту.              — Тогда накрой нас пледом с кресла, чтобы мы тебя не смущали, — оторвавшись от искусывания шеи своего любовника, проговорил Сайлас. — Или можешь и дальше наблюдать за нами.              — Ах, — Рафаэль на мгновение словил ступор, даже в его лице промелькнула растерянность. Но он тут же пришёл в себя, когда увидел обнажённые плечи и грудь Зейна — чуть накаченные и бледные, как он и представлял, когда впервые увидел его в дверях. — Пожалуй, и так сойдёт. Не каждый день видишь такое совершенство.              Сайлас не сразу понял о чём именно говорил Рафаэль, но когда он заметил, как тот безотрывно с кистью в руках смотрит на Зейна, им овладело чувство собственничества — ему хотелось в полной мере показать, что это самое совершенство принадлежит ему и только ему. И теперь это читалось в каждом его движении и толчке, заставляющих Зейна выгибаться ему навстречу и сдавленно стонать от любого прикосновения и поцелуя. Пускай смотрит и завидует, наслаждается, желает и не получает — вот о чём кричал этот акт любви и страсти между двумя абсолютно непохожими друг на друга мужчинами. Желание самого секса затмило возбуждение от похоти и насыщение превосходства в чьих-то глазах — в данном случае, в искрящихся от удовольствия глазах эпатажного и достаточно капризного художника, которого удалось заинтересовать и сломать. Взаимовыгода, и все в выигрыше.              Это продолжалось не так долго, как требовалось бы для написания полноценного шедевра эпохи ренессанса, — художник двигался без остановки, то и дело делая широкие мазки над холстом, не останавливаясь ни на минуту, даже когда любовники отошли от чувства эйфории, лениво целуя лица друг друга.              — Пожалуй, это лучшее, что я когда-либо создавал, — довольно протянул Рафаэль, тем самым заставляя мужчин оторваться друг от друга и начать одеваться. — Если бы я не был обязан оставлять это произведение здесь, то я наверняка включил бы его в свою следующую выставку, — чуть разочарованно подытожил он.              — Ты всегда можешь её выкупить, — с ухмылкой ответил ему Сайлас, помогая Зейну подняться с дивана и застегнуть уже помятую рубашку.              Но ухмылка быстро слетела с его губ, как только он обошёл мольберт и взглянул на свежую картину, краски которой ещё светились не засохшим глянцем. Он был потрясён и удовлетворён одновременно — это было ясно по потемневшим алым глазам, которые отчётливо выражали спокойствие и глубокую радость. Нет, такое он не продаст теперь ни за какие деньги, даже на аукцион не выставит, если когда-нибудь появится нужда в доходе.              Все оттенки красного и голубого — от чёрных затемнённых цветов до нежных и разбавленных белизной — изображали двух драконов, борющихся в искрящемся свете бесконечности. Казалось, что даже некоторые линии двигались и плавали по спирали, тем самым изображая непрекращающийся бой двух гигантских созданий. Но только при детальном изучении всех штрихов можно было заметить, что драконы не столь пытаются повергнуть друг друга, сколько спасти, — их хвосты с трепетом и лаской переплетались, крепко сжимая друг друга, не желая потерять.              — Ты свободен, — всё ещё не отойдя от глубины шедевра, прошептал Сайлас. Неужели его трепетное отношение к любовнику даже сквозь всю эту похоть получилось распознать? Он не старался быть нежным в присутствии артиста, но тот всё равно прочувствовал это. — Я дам сигнал охране, и тебя пропустят за ворота.              — Благодарю, — с довольной ухмылкой ответил Рафаэль и, захватив только два тюбика с краской — лазурно-голубой и рубиново-алой, покинул кабинет.              — Ты чем-то недоволен? — когда посторонние шаги стихли за дверью, поинтересовался Зейн, что всё это время безучастно для диалога рассматривал картину. Подойдя к Сайласу со спины, он мягко обнял его за талию и, прежде чем положить голову ему на плечо, нежно прикоснулся губами к обнажённой коже.              — Да, — с ноткой боли ответил тот, крепко сжимая руки брюнета. — Если даже посторонний человек заметил то, как я очарован тобой, то не могу представить, насколько сильно мои враги хотят заполучить тебя для шантажа меня.              — Пускай сначала попробуют одурманить твоё внимание на мне, а потом уже берут в плен, — тихо усмехнулся Зейн и уже более тягуче поцеловал впадину между плечом и шеей мужчины. — Не заостряй своё внимание на таких мыслях, лучше наслаждайся каждым прожитым моментом, чтобы потом не жалеть о несбывшемся.              — Ты прав, — коротко ответил Сайлас и рывком развернулся в объятиях мужчины, тут же обхватывая его за талию и накрывая его губы глубоким востребованным поцелуем.              Проходя сквозь автоматически раскрывшиеся ворота, Рафаэль напоследок взглянул на возвышающийся особняк. Этот день он, несомненно, надолго запомнит. А также, обязательно нарисует ещё пару картин уже у себя дома, пока вдохновение не иссякнет после знакомство с этими двумя, что будто пробудили его от тягучего тёмного сна своей любовью друг к другу.