Стикеры на стекле вместо слова "люблю"

Оставшиеся дни их недельного отпуска проходили в напряженной обстановке. Даже Даня почувствовал угнетающую атмосферу в доме. Он стал проводить еще больше времени рядом с Крис, понимая, что совсем скоро они уедут. А Никита ждал этой даты, отчаянно. Он чувствовал себя как в клетке - каждый угол, каждая комната напоминала о прошлом, которое он так хотел оставить позади. Гусев просыпался рано, еще до рассвета, и сразу уходил на пробежку, лишь бы не сталкиваться с Кириллом за завтраком. Возвращался, когда тот уже уезжал на восстановительные процедуры. Вечера проводил в больнице с Крис, а ночи - в бесконечных разговорах с Джорданом, голос которого звучал все громче, все ближе с каждым днем. Постоянным героем историй нападающего стал Сикьюра, и Никита бы соврал, если бы сказал, что это не напрягает его. Но он душил в себе эти зачатки глупой ревности, потому что доверял. Гусев прекрасно знал, откуда эти мысли. Потому что помнил, каково это – быть на месте Дилана. Первые разговоры, смех, этот момент, когда понимаешь, что человек нравится... И Джордан умел нравиться. Слишком хорошо умел. Крис, как всегда, видела больше остальных, и в один день, оборвав рассказ Никиты (конечно же об их диалоге с Джорданом), спросила не хочет ли он улететь сейчас к нему. Но Гусев лишь мягко улыбнется, сказав, что она так просто от него не избавится. Но за этой улыбкой в глазах читалось отчаяние. Кирилл вдруг стал табуированной темой в разговорах, будто все итак знали, что произошло. Про эту дурацкую ванную, про помощь и про… кольцо. Тем временем Кирилл, казалось, нарочно стал появляться в тех местах дома, где мог случайно столкнуться с Никитой. В дверном проеме. На кухне. В коридоре. Каждый раз он замирал, словно хотел что-то сказать, но Никита неизменно отворачивался, делая вид, что не замечает его. Мысли постоянно кружились вокруг того, что Капризов все это подстроил. Начиная с самого первого их разговора еще на предсезонке в Москве. Никита должен был сразу догадаться, понять. Но нет, он снова доверился ему. И опять ошибся. В один момент он не выдержал. Это было во время очередного разговора с Джорданом. Его голос звучал весело и беззаботно, когда он рассказывал об очередном «забавном» издевательстве над Бреннаном: «… и представь, Мелли такой добряк в обычной жизни столкнулся просто с гопотой местной…». Никита слушал, но слова пролетали мимо, как шайба, не попавшая в створ. В ушах гудело, в висках стучало. Он больше не мог. Гусев терялся в своих мыслях и эмоциях, но одно знал точно – он хотел быть сейчас рядом с ним. «Джо…» - зовет его Никита, и в его голосе звучит такая отчаянная мольба, что Уил удивленно замолкает. Тяжкий вздох вырывается из груди Гусева, будто он выдыхал не воздух, а всю накопившуюся горечь: «Я пожалел». Джордан непонимающе сводит брови к переносице, а в глазах вспыхнуло непонимание, смешанное с тревогой: «Ты о чем, Никки?». В голове уже проносятся миллионы не самых приятных мыслей и сомнений. О чем сожалеет Никита? Неужели все-таки что-то было между ним и Кириллом… А тот ужин в ресторане? «Я пожалел, что отказался от твоего предложения полететь с нами…» - признание сорвалось с губ Никиты, словно он больше не мог держать это в себе. «Я уже не могу… без тебя» - неожиданно для Уила слезинка срывается с ресниц нападающего. Она блеснула в свете лампы, прежде чем Никита резко провел рукой по лицу, стирая ее. Джордан не дышал. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но он не чувствовал боли. Только одну мысль: «Он плачет. Из-за меня? Или… из-за него?». А Никита уже отвернулся, словно стыдясь своей слабости. «Хеей, Никки…» - голос Уила звучал непривычно мягко, почти нежно, словно он боялся спугнуть этот редкий момент, когда его обычно невозмутимый партнер дал слабину. «Я же тут, с тобой…» - Джордан говорил медленно, подбирая слова, которые обычно давались ему так легко. «Только физически не рядом. Но совсем скоро, уже через два дня мы увидимся…» - он сделал паузу, глотая ком в горле – «И я буду ждать тебя в этом аэропорту, слышишь? С дурацкой табличкой в руках, которую ты возненавидишь в ту же секунду, как увидишь». Губы Никиты дрогнули в легкой улыбке. Это было крошечное движение — просто легкое подрагивание уголков губ, — но для Джордана оно значило больше, чем все слова мира. Он видел, как тень усталости под глазами Никиты чуть разглаживается, как морщинки у переносицы становятся менее заметными. Гусев посмотрел на экран – лицо Джордано было так близко, и Гусев буквально ощутил поцелуй его губ на своей щеке. Его дыхание выравнивается, он проводит рукой по лицу, стирая последние следы слабости. «Ты... ты обещаешь?» - голос Никиты был тихим, почти детским, и от этого Джордану вдруг захотелось разбить что-нибудь. Разбить все барьеры между ними, все эти километры, все невысказанные слова. «Конечно, Никки. Как я могу не встретить тебя?» - улыбнувшись краем губ, отвечает Уил. «Должен же я своими глазами увидеть, как Никки Гусь приземляется на свою личную зону прилета с Пылей в охапке» - привычно разряжает обстановку 91 номер Динамо. Но даже сквозь шутку в его голосе пробивалась та самая нежность, которую он так тщательно скрывал от посторонних. Пальцы непроизвольно сжали телефон сильнее, будто пытаясь через экран передать то, что не могли выразить слова. И Никита рассмеялся – его искренний смех ложится бальзамом на души обоих. В этот момент он снова почувствовал вкус жизни — той самой, где он не одинок. Где есть друзья, которые его понимают. Где есть лед, который всегда его ждет. И где есть он — этот невыносимый, дурашливый, временами чересчур навязчивый, но такой бесконечно родной Джордан Уил. «Я тебя зацелую при встрече» - сорвалось с губ Никиты, и он сам удивился собственной откровенности. Но слова уже было не вернуть, да он и не хотел. «Хм, тогда я не буду говорить, что именно я сделаю с тобой» - все еще ухмыляется Джордан – «Оставим это для личной встречи…». Он намеренно сделал паузу, наслаждаясь тем, как Никита закатывает глаза, но не может скрыть дрожь в пальцах, сжимающих телефон. Гусев снова смеется – еще громче, еще увереннее. «Пошляк! Ты испортил момент» - качает головой он. «Зато какой момент будет в аэропорту» - тут же парировал Джордан, и они оба знали - это уже не просто шутка, а обещание. Обещание, которое через два дня перестанет быть просто словами.

***

На следующий день утром Никита проснулся в чуть более приподнятом настроении, чем обычно. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель в шторах, рисовал на стене золотистую полосу — совсем как вчерашняя улыбка Джордана на экране телефона. Он проверил мобильник – сообщений нет. Джордан еще спал, уткнувшись лицом в подушку. Гусев проверяет время – 8 утра. Пора собираться. Никита бесшумно поднялся. Его движения сегодня были чуть более четкими, а мысли — не такими тяжелыми, как обычно. В ванной, пока теплая вода смывала остатки сна, он поймал себя на том, что напевает под нос ту самую дурацкую песню, которую Джордан постоянно включал в раздевалке. Он рутинно выполняет утренние процедуры, спускаясь на кухню. По пути Гусев проходит мимо комнаты Пыленкова – оттуда не раздавался храп, значит, защитник уже не спал. Никита оглушительно зевает, заходя на кухню. Но сон как рукой снимает, когда он видит, как носится по комнате Даня - в фартуке, завязанном наспех, так что один конец болтается чуть ли не до пола, а второй торчит. На столе, прислоненный к стакану сока, стоит телефон – экран заляпан мукой, но сквозь нее видно рецепт, который Даня то и дело сверяет, хмуря брови. Вокруг разложены продукты – мука, яйца, сахар и вишня, которую с удовольствием ворует рядом сидящий Капризов, выплевывая косточки в стакан. Даня что-то бормочет себе под нос, постоянно чертыхаясь. «Черт возьми, ну почему оно не поднимается?!» – злится он, яростно взбивая что-то в миске – «Кирилл, ты точно уверен, что это так делается?». Капризов лишь меланхолично пожимает плечами, закидывая очередную ягоду себе в рот. «М-да» - мысленно закатывает глаза Никита – «Вот уж нашлись два кулинара…». «О, Гусь!» - замечая нападающего, воскликнул Пыленков, размахивая венчиком так энергично, что капля теста летит в сторону Никиты. Тот инстинктивно отклоняется, но поздно – липкая масса уже украсила рукав его футболки. «Наконец-то ты проснулся» - не обращая внимания, продолжает Даня. Никита обескураженно застыл в проходе, медленно переводя взгляд с испачканного рукава на Данино оживленное лицо, а затем на в миг сжавшегося Капризова. «Мама тут рецепт прислала… Ну… своего фирменного пирога с вишней» - Даня мнется, бормоча себе под нос – «В общем, он Крис очень понравился. Вот я и попросил рецепт прислать… Только что-то совсем не выходит. Мы с Кириллом уже битый час трясемся над ним». В этот момент из духовки раздается подозрительный запах гари. Все трое синхронно поворачивают головы в сторону плиты. «А это что?» – подозрительно спрашивает Никита. «Эээ... – Даня нервно облизывает губы – «Первая попытка?». Никита глубоко вздыхает, смиряясь с тем, что его утро теперь будет посвящено кухонной катастрофе. Кирилл продолжает смотреть прямо на него, и это сильно раздражает Гусева, который уже отодвигал Пыленкова от теста. «Будь добр, не смотри на меня так пристально. А то дыру протрешь» - нервозно произносит Никита, впервые напрямую обращаясь к Капризову. В воздухе повисает напряженная пауза. Даня замирает, неловко переминаясь с ноги на ногу — он словно случайно оказался на чужой территории во время важного разговора. Его пальцы беспокойно теребят край фартука, оставляя мучные отпечатки. Кирилл смущенно опускает взгляд на свою кружку с косточками от вишни, пока Гусев приступает к готовке. Он внимательно изучает рецепт в телефоне Пыленкова, который поджуживает под ухом, а Капризов вдруг ощущает себя лишним, когда видит дружеское общение хоккеистов. «Мне наверно стоит уйти?» - вопрос вырывается сам собой, больше похожий на констатацию факта. Никита, объяснявший Пыленкову почему у него не поднялось тесто, вдруг посмотрел на него. «Это твоя кухня и твой дом. Я не имею права тебя выгонять» - наконец произнес он, возвращаясь к рецепту и наблюдению за действиями Дани. А Капризов вдруг понимает, что предпочел бы откровенную злость этому вымученному терпению. Хотя бы потому, что злость — это тоже чувство, а не эта ледяная вежливость, что сковала их всех в это утро. «Я все-таки пойду» - Кирилл поднялся, его стул резко скрипнул по полу. Гусев даже не поднял головы, продолжая помогать Пыленкову переливать комковатое тесто в противень. «Уходи. У тебя это отлично получается» - саркастично подмечает Никита, не отвлекаясь от дела. Даня замер с миской в руках, его взгляд метнулся от одного к другому. Он вдруг осознал, что оказался между двух огней — там, где когда-то было тепло, теперь дул лишь холодный сквозняк недосказанности. Капризов задержался в дверном проеме на секунду — может быть, надеясь, может быть, проверяя. Но Никита упорно не смотрел в его сторону, его профиль был резким и непроницаемым, как маска. Только чуть сжатые челюсти выдавали напряжение. Когда дверь наконец закрылась, Гусев вдруг с силой швырнул ложку в раковину. Металлический звон гулко разнесся по кухне. «Извини» - бросил он через плечо. Даня лишь кивнул, намеренно сосредоточившись на протирании стола. Но через мгновение он уже энергично встряхивал миску с тестом, нарочито громко объявляя: «Так, ну что у нас тут по рецепту дальше? Ага, «поставить в разогретую до 180 градусов духовку»!». Его голос звучал подчеркнуто бодро, словно он комментировал удачный гол во время матча. Он нарочито неловко толкнул Никиту локтем, заставляя того отвлечься от раковины. Когда их взгляды встретились, в глазах Пыленкова читалось немое «давай уже переключайся», знакомое им обоим по сотням сложных моментов на льду. Взяв инициативу в свои руки, Даня с преувеличенной серьезностью стал засовывать противень в духовку, нарочно делая это одной рукой, как циркач. И хотя улыбка Никиты получилась скорее гримасой, а смешок — больше похожим на выдох, лед хотя бы немного тронулся.

***

Крис тоже чувствовала этот скорый отъезд своих друзей домой и пребывала в легкой грусти по этому поводу. Восстановление проходило медленно и тот ее первый шаг был пока что единственным достижением. Доктор Кэллоуэй говорил, что это нормально, но Соколовой как максималистке все время казалось этого мало. Дверь с тихим скрипом отворилась, и в палату зашли ее друзья. Даня ворвался первым, нелепо балансируя с огромной картонной коробкой в руках - его глаза сияли таким неподдельным восторгом, будто он нёс не пирог, а только что завоёванный Кубок Гагарина. За ним вошёл Никита. Его улыбка была тёплой, но глаза - эти всегда такие выразительные зеленые глаза - выдавали глубокую грусть, поселившуюся там пару дней назад. Он молча поцеловал Крис в щёку, обнял аккуратно, будто боясь сломать, и тут же отошёл к окну, делая вид, что рассматривает вид на парковку. «Привет, Крис» - Пыленков целует ее, ставя коробку на тумбочку. Он обнимает девушку, носом зарываясь в ее волосы, которые с каждым месяцем становились лишь длиннее. «Привет» - с тихим придыханием ответила Соколова, ближе прижимаясь к своему парню. «Что это у вас?» - Крис кокетливо подняла бровь, указывая подбородком на загадочную коробку. «Это кулинарные старания Пыли. Оцените, пожалуйста, наш сервис доставки. Просьба единицы не ставить, а то Даня расстроится» - отвечает ей Никита. Пыленков смутился, что-то бормоча себе под нос, пока Крис уже тянулась за коробкой, открывая ее. Когда крышка открылась, сладкий аромат вишнёвого пирога заполнил палату, смешавшись с запахами лекарств и антисептика. Крис закрыла глаза, вдыхая этот аромат детства, дома, нормальной жизни... «Мы... э... пытались сделать по рецепту мамы» - робко пояснил Даня, нервно покусывая губу – «Только вишни, возможно, положили чуть больше, чем надо. Ну и тесто сначала не поднялось, но потом...». «Потом я вмешался» - хмыкнув, добавил Никита, заставляя Крис рассмеяться. Этот смех - звонкий, настоящий - стал лучшим лекарством за последние дни. «А-а-а, ну раз ты тоже приложил руку к этому пирогу, тогда я не так боюсь за свою жизнь» - она покачала головой, но в ее глазах светилось неподдельное умиление. Девушка протянула руку к коробке, намеренно игнорируя предложенную Даней вилку. Ее пальцы погрузились в мягкую текстуру, поднимая кусочек, с которого капал ярко-красный вишневый сок. В палате повисла напряженная тишина, пока Крис пробовала пирог. Даня замер, подсознательно прикусив губу, а Никита отошел к окну, где увидел, как по парковке, прихрамывая, идет Капризов. На мгновение их взгляды встретились через стекло, и Кирилл замер, словно не решаясь войти. Но Гусев лишь отвел взгляд, и нападающий, поджав губы, продолжил свой путь. «Вкусно» - наконец произнесла Крис, и эти простые слова заставили Данино лицо осветиться ярче, чем после забитого победного гола. Он облегченно вздохнул, словно сбросил с плеч неподъемный груз. «Хотя...» — девушка притворно нахмурилась, наблюдая, как Пыленков снова напрягается — «Твоя мама бы точно положила больше сахара. Но так даже лучше — чувствуется настоящий вкус вишни». Даня рассмеялся, и в следующее мгновение его губы уже были отмечены сладким вишневым поцелуем. Он уже доставал телефон, где было заботливое сообщение: «Сынок, ну как? Все получилось? Крис осталась довольна?». Его пальцы быстро забегали по экрану: «Мам, она сказала вкусно!», сопровождая текст смайликами и фотографией получившегося пирога. За окном Капризов медленно развернулся и пошел ко входу, сунув руки в карманы куртки. Никита наблюдал, как его силуэт становится все меньше, пока тот не скрылся за поворотом. В палате тем временем раздавался смех - Крис показывала Дане, как правильно замешивать тесто, используя больничный поднос вместо разделочной доски. «Значит, в следующий раз меньше муки и больше сахара?» - переспросил Даня, старательно записывая что-то в заметках. «И чтобы без Наставника на кухне!» - со смехом добавила Крис, но ее глаза - эти всегда такие проницательные глаза - осторожно скользнули к Никите. Она чувствовала – что-то произошло. И раз Никита рассказывал о Джордане довольно много, значит, дело в Капризове. Если только… Если только не произошло что-то еще. Когда Гусев наконец оторвался от окна и объявил, что идет в кафе за обедом, Крис дождалась, пока дверь за ним закроется, и тут же развернулась к Дане. Он нервно провёл рукой по затылку, оставив в волосах дорожку от пальцев. Его глаза метались между Крис и дверью, будто он всё ещё надеялся, что Никита вернётся и спасёт его от этого допроса. Но Соколова была настойчива. И Пыля рассказал об утреннем инциденте, лишь подтверждая ее догадки. Девушка задумалась, погружаясь в свои мысли, что и не заметила, как вернулся Никита. Он нес крафтовые пакеты с едой, улыбаясь чему-то в телефоне. Наверно, Джордан написал. Только в эти редкие моменты, когда он читал сообщения канадца, с его лица исчезала привычная напряжённость, а глаза становились мягче, теплее. Но стоило ему поднять взгляд и увидеть выражение лиц друзей, как улыбка мгновенно исчезла. Крис сидела, подбоченившись, её брови были грозно сведены, а глаза сверлили Никиту с непривычной для неё серьёзностью. Даня же выглядел так, будто готов был провалиться сквозь землю - он кидал на Никиту виноватые взгляды, его пальцы нервно барабанили по подлокотнику кресла. «Даня рассказал мне, что случилось утром…» - начала Крис без предисловий, её голос звучал твёрдо, но в нём слышались нотки беспокойства. Никита медленно поставил пакеты на тумбочку, его пальцы на мгновение задержались на пластиковой ручке, сжимая её чуть сильнее, чем нужно. Он бросил на Пыленкова взгляд, в котором читался немой укор, но тот лишь развёл руками в жесте «она сама догадалась». «Наставник, что произошло? Почему ты стал так реагировать на Капризова?» - спрашивает Крис. Никита тяжело вздохнул, его плечи опустились под невидимым грузом. Он пододвинул к кровати стул и сел, его пальцы сплелись в замок. С тяжким вздохом Гусев рассказывает им все без утайки. И про ванну, и про помощь, украдкой упоминая кольцо. Вот только на этих словах у Крис срывается тихий стон, а Пыля пораженно впивается взглядом в друга: «Вы были в браке?». Никита отрицательно машет головой: «Нет, слава богу не успели». В его голосе прозвучала горечь, которая заставила Крис невольно передёрнуться. Она протянула руку, накрыв своей ладонью его сжатые пальцы, но Никита не разжал их. «Это было что-то вроде... помолвки» - продолжил он, его глаза были прикованы к их соединённым рукам – «Перед тем, как он уехал в НХЛ. Глупость, детская романтика. Он подарил мне, мы носили их на цепочках... как обещание». Его голос дрогнул на последнем слове. В палате стало так тихо, что было слышно, как за окном воет ветер и стучит снег в стекло. «А потом он принял решение уехать в НХЛ» - Никита резко поднял голову, его глаза горели – «И кольцо внезапно перестало что-то значить». Крис сжала его пальцы сильнее. Она видела, как боль искажает знакомые черты лица Никиты, как его челюсть напрягается, будто он сдерживает что-то внутри. «А в тот вечер…» - Никита замолчал, его взгляд устремился куда-то вдаль – «Тогда я увидел, что он до сих пор носит это кольцо. После всего. После того, как...». Он не договорил, но Крис поняла. Её собственное сердце сжалось от этой несправедливости - как Капризов мог хранить этот символ любви, предав её? Даня сидел, затаив дыхание. Его глаза были округлены от потрясения - он и представить не мог, что за обыденными ссорами и неловкими паузами скрывается такая история. «И что ты теперь будешь делать?» - наконец спросила Крис, её голос звучал неестественно тихо. Никита медленно поднялся, его тень удлинилась на стене, превратившись в нечёткий силуэт. «Ничего» - ответил он просто – «Абсолютно ничего. Потому что это уже не имеет значения». Он повернулся к пакетам с едой, начал раскладывать контейнеры, его движения были точными, почти механическими. Но Крис видела - его руки слегка дрожали. «Теперь у меня есть Джордан» - добавил Никита уже спокойнее, и при этих словах уголки его губ дрогнули в подобии улыбки – «А прошлое... оно должно остаться в прошлом». Но даже когда он говорил это, его глаза снова потускнели, вернувшись к своему обычному, отстранённому выражению. Крис поняла - не всё так просто. Раны, нанесённые Капризовым, заживали куда медленнее, чем физические травмы. Они больше не возвращались к этому разговору. Крис молча доедала принесённый обед, Даня сосредоточенно ковырял вилкой в салате, а Никита сидел, отстранённо глядя в окно, где метель уже стихала, оставляя после себя хрустальный покров на стекле. Но настал момент, когда нужно было возвращаться. В дом Капризова. Крис первой нарушила тишину. «Вы завтра уже улетаете…» — прошептала она. В глазах снова отразилась утренняя грусть и нежелание быть одной. Никита медленно перевёл на неё взгляд. Его глаза, обычно такие ясные и твёрдые, сейчас казались затянутыми дымкой — усталостью, сожалением, чем-то ещё, что он так и не смог высказать. «Да» — ответил он просто. Одно слово. Но в нём было столько всего: и обещание вернуться к ней, и нежелание оставаться здесь дольше, и тень того, что ждёт его в том доме. Соколова кивнула. «Крис, зато твой папа завтра прилетит. А он – мужчина веселый, не даст тебе заскучать» - Пыленков тут же оказался рядом, обнимая ее за плечи. Девушка улыбнулась, но внезапно ее брови снова нахмурились. «А если Капризов…» — она запнулась, подбирая слова — «…если он снова попытается что-то сказать?». Никита замер. В его позе появилась лёгкая напряжённость, будто он только сейчас позволил себе задуматься об этом. «Тогда я напомню ему, что у меня есть Джордан» — наконец произнёс он, и в этот раз его голос звучал твёрже. Но Крис заметила, как его пальцы непроизвольно потянулись к брелоку-клюшке на рюкзаке — подарку Уила. Даня, до этого хранивший молчание, вдруг поднял голову. «А если он не остановится?» — спросил он прямо, и в его глазах читалось не просто любопытство, а настоящая тревога. Никита посмотрел на него, и в его взгляде мелькнуло что-то холодное, почти предупреждающее: «Тогда я уйду». Тишина. Крис глубоко вздохнула, её глаза блестели. «Хорошо» — кивнула она, словно этого было достаточно. Но в душе она знала — не всё так просто. Никита встал, поправил рюкзак на плече: «Дань, ты остаёшься с ней?». Пыленков быстро кивнул: «Конечно». Гусев бросил последний взгляд на Крис, и в его глазах на мгновение вспыхнуло что-то тёплое — та самая нежность, которую он обычно прятал за напускной строгостью: «Выздоравливай, Хвостик. Завтра еще обязательно увидимся». Соколова внезапно сжала его в крепких объятиях, будто они уже прощались: «Наставник, пожалуйста, будь… будь осторожен. Я очень волнуюсь за тебя». Гусев улыбнулся, потрепав ее по голове: «Не переживай, все будет хорошо. Ведь вместе мы и не из такого выбирались, не правда ли?». Крис кивнула и улыбнулась ему. Дверь за Никитой захлопнулась с тихим щелчком, оставляя пару наедине.

***

Когда Гусев переступил порог дома, последние лучи заходящего солнца золотили паркет в прихожей, оставляя длинные тени от мебели. Воздух был неподвижен и прохладен - будто само пространство затаило дыхание в ожидании. Он поднялся по лестнице, придерживаясь за перила чуть крепче, чем обычно. Его комната встретила его тем же беспорядком, что и утром: книга на тумбочке, наушники на кровати, сменная одежда, аккуратно сложенная на стуле. Никита запер дверь с тихим щелчком, на мгновение прислонившись к ней лбом. Только здесь, в этом временном убежище, он позволял себе расслабить плечи, сбросить маску невозмутимости. Чемодан лежал под кроватью, словно ожидал своего часа. Никита вытащил его, и металлические застежки громко щелкнули в тишине. Он начал методично собирать вещи: сначала одежду и кроссовки, потом книги, затем туалетные принадлежности из ванной. Каждое движение было точным, выверенным - как будто он собирал не просто чемодан, а по кусочкам восстанавливал контроль над ситуацией. Из окна было видно, как солнце садится за горизонт, окрашивая снег в розовые тона. Никита остановился на мгновение, наблюдая, как тени становятся длиннее. Завтра в это время он уже будет в самолете, летящем в Москву. К Джордану. В нормальную жизнь. Он достал из кармана телефон. Новых сообщений не было. Джордан, должно быть, занят – наслаждался крайними днями отпуска в Дубае. Никита провел пальцем по экрану, перечитывая их последний разговор, и почувствовал, как в груди теплеет. Эти простые слова были якорем, напоминанием, что где-то там его ждут. Вдруг снизу раздался скрип двери. Никита замер, рука непроизвольно сжала футболку, которую он только что собирался упаковать. Шаги в прихожей, затем на лестнице. Медленные, немного неуверенные. Капризов. Гусев резко выдохнул и продолжил складывать вещи, теперь чуть более грубо, чем прежде. Он нарочно загремел застежкой чемодана, давая понять, что занят. Что не хочет разговоров. Что границы установлены. За дверью шаги замедлились, затем затихли совсем. Наступила пауза, такая плотная, что Никите показалось, он слышит, как где-то в доме тикают часы. Потом - тихий стон, едва уловимый сквозь дверь, и шаги, удаляющиеся по коридору. Никита закрыл глаза. Его пальцы разжали футболку, оставив на ткани морщинистые следы. Он знал, что это было - старая травма Кирилла, напоминавшая о себе при смене погоды. Раньше он бы уже бросился помогать. Теперь... теперь он просто стоял, слушая, как шаги стихают вдалеке. «Всего одна ночь» - прошептал он себе, открывая глаза и возвращаясь к чемодану – «Всего одна ночь, и это закончится». Но Гусев прекрасно понимал, что это неправда. Это всегда будет висеть незримой тенью, не давая старым ранам на сердце затянуться. Им нужно было поговорить. Он отложил чемодан в сторону, тяжко вздохнув. Лицо спрятано в ладонях, но глаза уже горят решительным огоньком. Захватив с собой стакан воды (оправдание для неловкого момента), Никита вышел в коридор. Дом дышал тишиной — только скрип паркета под ногами и далекий гул холодильника на кухне. Он остановился перед дверью Кирилла, полный решимости. Капризов в своей комнате тонул в самобичевании, когда в его дверь неожиданно постучали. «Да?» - неуверенно спросил он, будто испугавшись собственных глюков. «Это я. Можно войти?» - спрашивает Гусев, и Кирилл чувствует, как набирает темп его сердце. Он нервно поправляет волосы, украдкой посмотрев в отражение зеркала. «Конечно» - тихо ответил Капризов. Никита переступил порог, и запах ударил в нос — ментол от мази для мышц, соль от высохших слез, сладковатый аромат виски. Комната выглядела как поле боя: на кровати — разложенные медицинские бандажи, на столе — пустая рюмка и фото их олимпийской сборной, в углу — странная царапина на паркете. «Я...» — начал Никита, но слова застряли в горле. Он протянул стакан воды — немой жест перемирия. Кирилл взял его дрожащими руками, их пальцы ненадолго соприкоснулись. Холодные. Оба. «Спасибо» — Капризов сделал глоток, и Никита заметил, как его кадык дрогнул — «Я... не ожидал». Солнце окончательно село, и теперь комнату освещал только желтый свет настольной лампы, бросая драматические тени на их лица. Где-то за окном завыл ветер, как отголосок их бушевавших эмоций. Никита глубоко вдохнул. Пришло время говорить правду — всю, без утайки. Ради себя. Ради Джордана. Даже ради Кирилла. «Нам нужно поговорить» — он произнес это твердо, глядя прямо в глаза человеку, который когда-то был его всем — «Не как партнеры по сборной. Не как бывшие. Как люди, которые... которые слишком многое друг другу должны». Кирилл медленно опустился на край кровати, его лицо в свете лампы внезапно выглядело постаревшим. «Я согласен говорить» — он прошептал, и в этих словах была целая исповедь. Никита передвинул стул с глухим скрежетом по полу, усаживаясь напротив Кирилла так, чтобы между ними оставалось ровно полтора метра — дистанция, достаточная для безопасности, но не для комфорта. Его пальцы сжали подлокотники, когда он наблюдал, как Капризов тянется к бутылке виски. Стекло звонко стукнулось о дерево стола, когда Кирилл поставил второй бокал. Янтарная жидкость плеснула через край, когда его руки дрожали, наливая. «Я, пожалуй, начну» - произносит Гусев, посмотрев в глаза Капризова. «И начну с того, как больно мне было, когда ты отказался от меня. Просто, будто между нами не было ничего серьезного. Ни тех четырех лет, когда я знал твое дыхание лучше собственного. Ни громких «люблю тебя» в моменты, когда мы оба так нуждались в этом. Ни той ночи в Сочи, когда ты плакал у меня на груди после первой серьезной травмы» - он поднял бокал, на секунду задержав взгляд на отражении света в виски. Затем одним движением опрокинул содержимое в горло. Алкоголь обжег пищевод, но это было ничто по сравнению с тем, как горели его слова. Кирилл резко поднял голову, его губы уже раскрывались для ответа, но Никита резко вскинул руку — жест, отточенный в роли капитана. «Нет. Сейчас моя очередь» - его ноготь впился в ладонь. «Ты знаешь, что было самым жестоким? Что я понял твой выбор. Карьера в НХЛ — это мечта. Наша общая мечта. И я рад, что хотя бы у тебя она сбылась. Но ты мог хотя бы... ты должен был...» - его голос дрогнул впервые. Никита закрыл глаза, собираясь с мыслями, и в этот момент Кирилл увидел то, что скрывалось за гневом — мужчину в проеме Питерской квартиры, который до сих пор не мог понять, почему его оказалось недостаточно. «Ты просто кинул мне в лицо фразу, что хочешь расстаться, ни слова не сказав о причине» - злится Никита, к нему возвращаются все те мысли, что он по кругу перечислял в своей голове еще тогда, в те времена. «Я надеялся, что у тебя хотя бы хватит совести закончить отношения по-человечески. Но ты не сделал ничего, ты просто вычеркнул меня как ненужную деталь в твоем идеальном плане…» - он замолчал. В комнате стало так тихо, что было слышно, как за окном падает снег. Кирилл сидел, сгорбившись, его пальцы сжимали бокал так, что казалось — стекло вот-вот треснет. «Я…» - он откашлялся от долгого молчания – «Я знал, что если я посмотрю в твои глаза, увижу в них это принятие моего решения. Ты ведь всегда шел мне навстречу, делал уступки, и тут бы уступил моему желанию уехать в Америку. И я бы не смог тебя бросить. И тогда… тогда я бы возненавидел себя. И тебя. И нашу мечту». Его голос сорвался на шепот. «И тогда у тебя возникла гениальная идея бросить меня? Просто сказать, что остыл ко мне? Сделать больно – это было твое решение проблемы?» - Никита вдруг поднялся со стула и резко заметался по комнате. С каждым предложением злость и горечь проскальзывали все сильнее. «Никит…» - зовет его Капризов, хватая за запястье и тем самым возвращая его взгляд на себя. «Мне было тогда всего двадцать три года. Я понимаю, что это меня не оправдывает, но у меня тогда не было того опыта, что был за твоими плечами. И да, я решил, что так будет лучше для всех» - тяжко вздыхает он. «Только спустя время я понял, как же глупо это было» - горько усмехается Капризов. Никита резко вырвал запястье из его хватки, но не отошел. Они стояли так близко, что Капризов чувствовал, как дрожит дыхание Гусева. «Лучше для всех?» - Никита заговорил сквозь зубы, каждая буква давила на грудь, как штанга. «Ты даже не представляешь...» - он закрыл глаза, воспоминания прошлого стояли перед ним – «Как я погибал без тебя. Превратился в чертового алкоголика, курить опять начал… Предал сам себя. Я ведь поехал за тобой…» - признается Никита. Капризов замер, будто превратился в ледяную статую. «Ты… приезжал?» - голос сорвался на хриплый шёпот. Глаза расширились, в них мелькнуло что-то дикое, почти животное - надежда, смешанная с невыносимой болью: «Когда?». Никита отвернулся к окну. Его отражение в тёмном стекле казалось призраком из прошлого - таким же разбитым, как в те дни. «Февраль. Через три месяца после твоего отъезда» - отвечает он. Короткий, горький смешок: «Я взял отпуск под предлогом травмы. Провёл здесь четыре дня». Кирилл плотно сомкнул губы, его сердце болезненно сжалось. «Я… видел, как ты играешь» - Никита улыбается собственным воспоминаниям – «В зеленой форме Миннесоты, с гордостью нося эмблему на груди. Как ты улыбаешься болельщикам, каким сосредоточенным становишься во время игры. Я стал свидетелем твоего первого гола в НХЛ. Все вокруг кричали, а я... я просто не мог пошевелиться». Кирилл резко вдохнул, будто его ударили в солнечное сплетение. Он вспомнил тот матч - свою первую шайбу в НХЛ, как обернулся к трибунам с улыбкой, ища кого-то... кого там не могло быть. «Почему...» - он сглотнул ком в горле – «почему ты не подошёл?». «Потому что в тот момент я понял...» - каждое слово давило на грудь, как ледовая корка – «...что ты сделал правильный выбор. Ты сиял там, Кирилл. Как будто наконец нашёл своё место. И я... я не мог отнять это у тебя». Капризов прерывисто вздохнул, издав тихий стон. «Я тогда впервые почувствовал, как на самом деле одинок…» - признание за признание. «Сначала была эйфория от того, что я тут, что мечта наконец-то сбылась. Вокруг столько звезд, первые крупные деньги… и никого рядом. Только гребанная пустота, которую не смог заполнить никто» - Кирилл залпом выпил оставшийся виски в его бокале. «Я надеялся, что это лишь привычка, что стоит немного подождать и ты исчезнешь из моей памяти. Я играл против Овечкина, против твоего друга Кучерова, который после первого матча с Тампой чуть не убил меня» - усмехнулся Кирилл, вспоминая, как тот действительно был очень зол не только на льду, но и вне его. «Но время шло, а легче не становилось…» - он вздыхает, наливая им еще виски. «Я пытался напиться после игр» - Капризов продолжал, его голос теперь звучал ровнее, будто он наконец нашел дно этой боли и мог оттолкнуться – «Знаешь, что смешнее всего? Ни один клубный психолог не догадался, что проблема не в адаптации к НХЛ. А в том, что я оставил свое сердце в Питере». Лунный свет, пробивавшийся сквозь незадернутые шторы, рисовал на его лице причудливые тени, подчеркивая новые морщины у глаз - те, что появились уже после Питера. Никита молча наблюдал, как играет свет на янтарной поверхности виски в его собственном бокале. Он не пил - просто держал сосуд, чувствуя, как холодное стекло постепенно нагревается от тепла его ладони. «Помнишь, как ты забил в финале Олимпиады?» - вдруг спросил Гусев, не поднимая глаз. Капризов замер. Конечно, он помнил – передача Никиты, его завершение и этот горячий поцелуй в раздевалке под брызгами шампанского и улюлюканьем коллег. Тихие слова на ухо – «Ничто не разлучит нас, ни НХЛ, ни травмы, ничто. Что мы будем вместе до конца…». Никита горько усмехнулся: «Как же мы ошибались». Кирилл резко поднялся с кровати: «Я ненавижу себя за это!». Глаза горели – не слезами, а яростью, направленной на самого себя. «Каждый чертов день!» — его голос дрожал, срываясь на хрип — «Я выхожу на лёд, забиваю, слышу рёв трибун… А потом возвращаюсь в раздевалку, и там тихо. Нет твоего смеха. Нет твоих шуток про мою кривую клюшку. Нет тебя». Он резко развернулся, шагнул к окну, уперся ладонями в холодное стекло. За ним уже брезжил рассвет – розовые полосы на горизонте, первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь снег. «Я думал, НХЛ – это мечта. Но мечта изменилась. Или это я изменился…» — он обернулся, и в его взгляде стояла такая боль, что Никита невольно сжал кулаки — «Я хотел славы, денег, признания… А получил пустую квартиру в Миннесоте и кольцо на шее, которое уже ничего не значит». Никита молчал. Его собственное сердце билось так громко, что, казалось, его слышно в тишине комнаты. «А потом я увидел тебя с ним…» — Кирилл горько рассмеялся — «С Джорданом. Ты улыбался так, как не улыбался даже со мной. И я понял – вот оно. Вот настоящее. А я… я просто дурак, который променял это на картонную корону НХЛ». Никита сделал шаг вперед, их отражения в окне слились в одно — два силуэта, на мгновение снова ставшие целым. Его пальцы слегка сжали плечо Капризова, чувствуя под ладонью напряжение мышц, дрожь, которую Кирилл тщетно пытался скрыть. «Это все хотя бы оправдало себя?» - спрашивает он, почувствовав, как тот задержал дыхание. Кирилл не ответил сразу. Его глаза, отражающиеся в стекле, были полны чего-то невысказанного — сожаления, горечи, боли. Он смотрел не на Никиту, а куда-то дальше, за горизонт, где уже розовели первые лучи рассвета. «Нет…» - это вырвалось у него наконец, сдавленно, словно признание давило грудь. Гусев почувствовал, как под его ладонью плечо Капризова слегка подрагивает. Он не убирал руку. «Тогда постарайся сделать так, чтобы это было не напрасно» — сказал он мягко, но в голосе звучала твердость. Кирилл закрыл глаза: «Как?». «Играй» — Никита слегка сжал его плечо — «Не для славы. Не для денег. Для себя. Для хоккея. Для тех, кто верит в тебя». Капризов медленно повернулся к нему. Его глаза, обычно такие уверенные, сейчас казались уязвимыми, почти детскими. «А ты?» — спросил он тихо — «Ты ещё веришь в меня?». Никита задержал взгляд на нем, потом слегка улыбнулся — не той старой улыбкой, которая когда-то была только для Кирилла, а новой, другой. Спокойной. «Я верю в то, что ты сможешь найти себя. Как я нашёл себя в Джордане» - говорит он. «Никит, я все еще люблю тебя» - Капризов произнес эти слова так тихо, что они едва не потонули в утренней тишине. Но Никита услышал. Каждый слог отозвался в его груди знакомой болью. «Я знаю» - наконец ответил Гусев. Его голос звучал странно - ровно, но с какой-то новой, незнакомой Кириллу усталостью – «И часть меня... часть меня, наверное, всегда будет любить тебя». Он медленно повернулся. В свете восхода его лицо казалось одновременно и молодым, как в их лучшие дни, и невероятно уставшим. «Но этого недостаточно, Кирилл. Любви недостаточно» - Никита провел рукой по лицу – «Нам нужно было доверие. А ты его разрушил. Нам нужна была честность. А ты выбрал ложь». Капризов стоял, сгорбившись, его руки дрожали. Он выглядел так, будто вот-вот рухнет на колени: «Я могу исправить...». «Нет» - Никита покачал головой – «Ты не можешь вернуть эти три года. Не можешь стереть ту боль. И я... я не могу снова стать тем парнем, который верил каждому твоему слову». Он сделал шаг вперед, осторожно, как будто подходя к раненому зверю: «Но я могу пожелать тебе счастья. Искренне. Просто... не со мной». «Ты любишь его?» - спрашивает Капризов, и его голос прозвучал хрипло, будто он выдохнул эти слова сквозь сжатую гортань. Он смотрел на Никиту, но взгляд его был пустым, словно он уже знал ответ и лишь добивал себя, загоняя последний гвоздь в крышку гроба их прошлого. Кирилл закрыл глаза. Он знал, что этот ответ должен был прозвучать, но от этого не стало легче. «Да» - легко признается Никита. «Ты… сказал ему об этом?» - спросил он, словно пытаясь найти хоть какую-то щель в броне Никиты. «Нет» - качает головой Гусев. «Почему?» - Кирилл понимает, что лезет не в свое дело, но все равно спрашивает. Никита медленно провел ладонью по лицу, словно стирая усталость. Потом взглянул на Кирилла, и в его глазах было что-то новое — не гнев, не боль, а… понимание. «Потому что тебе я сказал эти слова слишком рано» - отвечает Никита. Капризов сидел, сгорбившись, его пальцы нервно перебирали край цепочки на шее. «Значит... с ним ты решил поступить иначе» - прошептал он, и в его голосе слышалась не зависть, а какое-то странное, почти болезненное восхищение. Гусев кивнул: «Я научился ждать». Никита приблизился к нему, как раньше: «Тебе пора научиться идти дальше. Не цепляться за то, что уже умерло. Ты ведь все еще великий хоккеист, Кирилл. Просто... перестань быть мальчишкой, который боится остаться один». «Я...» - голос Кирилла сорвался. Он с силой сжал цепочку в кулаке, почувствовав, как металл впивается в ладонь - «Я сниму это. Сегодня же». Никита улыбнулся - впервые за весь разговор по-настоящему тепло: «И купи себе новый парфюм. Этот тебе никогда не шел, если честно». Неожиданный смех вырвался у Капризова, грубый и искренний. Он вытер лицо ладонью и вдруг почувствовал - что-то внутри перевернулось. «Черт возьми, Гусь» - пробормотал он – «Даже сейчас ты умудряешься быть правым». Никита улыбнулся - на этот раз по-настоящему, по-старому, и в этом мгновении они оба увидели отблеск того, что когда-то было между ними. Не для того, чтобы вернуть, просто чтобы помнить. На мгновение между ними повисла пауза, наполненная всем, что они пережили вместе и врозь. И тогда Кирилл сделал шаг вперед. Осторожно, как будто боясь разрушить хрупкое перемирие, он обнял Никиту. Не страстно, как в былые времена, а крепко, по-дружески, чувствуя под ладонями знакомые очертания плеч. Никита не сразу ответил на объятие - его руки на секунду замерли в воздухе. Но потом он обнял Кирилла в ответ, положив подбородок ему на плечо. Так они стояли несколько секунд - тепло сквозь тонкую ткань футболки, ровное дыхание, биение сердца, которое уже не было общим, но все еще помнило ритм другого. «Береги себя» - прошептал Никита, первым отстраняясь. Его ладони скользнули по рукам Кирилла, задерживаясь на локтях, прежде чем окончательно отпустить. «Ты тоже» - Кирилл сжал его предплечье в последний раз, пальцы чуть дрогнули – «И... скажи ему». Никита кивнул, уголки губ дрогнули в полуулыбке. Он уже поворачивался к двери, когда Кирилл негромко добавил: «Спасибо. За все». Гусев не обернулся, только слегка поднял руку в прощальном жесте. Дверь закрылась с тихим щелчком, оставив Капризова одного с золотой цепочкой в кулаке и новым, странным чувством легкости в груди.