Стикеры на стекле вместо слова "люблю"

Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь легкие кухонные занавески, рисовали на гладкой поверхности стола золотистые блики, а в воздухе витал аромат свежесваренного кофе и поджаренных тостов. Никита стоял у плиты, ловко переворачивая бекон, его движения были размеренными, почти медитативными. Рядом, прислонившись к кухонному острову, Кирилл неторопливо допивал свой кофе, изредка бросая короткие реплики. Их разговор был тихим, лишенным прежней напряженности — словно после вчерашней бури наступил штиль. Даня, спустившись вниз, замер на пороге, не веря своим глазам. Его пальцы судорожно сжали дверной косяк, будто он ожидал, что в следующую секунду между друзьями вспыхнет очередная ссора. Но ничего не происходило. Никита лишь кивнул ему в сторону стола, где уже стояла тарелка с теплыми тостами. «Бери, пока горячие» — заботливо сказал Гусев, и в его голосе не было ни вчерашней горечи, ни намека на злость. Даня медленно опустился на стул, его глаза метались от одного к другому, пытаясь уловить хоть какой-то подвох. Но Кирилл лишь протянул ему сахарницу, слегка улыбнувшись. «Так, говоришь, Куч врезал тебе?» - пряча улыбку, спрашивает Никита, по-видимому продолжая их диалог. Он переставил чашку, чтобы скрыть дрожь в пальцах — смех прорывался наружу, несмотря на все попытки сохранить серьезность. «Ага, сразу после игры меня выловил и приложился от души, если честно» - морщась, отвечает Капризов, машинально поглаживая скулу, ощущая фантомные боли. Даня замер с куском тоста на полпути ко рту. Кучеров? Драка? Его брови поползли вверх. «И что? Вот так просто? Без предупреждения?» - интересуется Никита, смакуя черничный чай. «Ну…» - замялся Кирилл – «Перед этим он сказал, что я украл у тебя лучшие годы жизни». Тишина повисла густым, тягучим сиропом. Черничный чай в чашке Никиты вдруг перестал парить, будто застыв вместе с его дыханием. Его пальцы непроизвольно сжали керамику. Даня резко откашлялся, его глаза метались между друзьями. «Ну всё, сейчас рванёт» — промелькнуло у него в голове. Но Никита лишь медленно поставил чашку на стол. «Он не должен был этого делать» - неожиданно для Кирилла говорит Гусев. «И говорить такое – тоже» - сказал он. Кирилл замер на месте. «Да ладно, я его понимаю» - неловко отозвался Капризов. «К тому же» - он хмыкнул, но смешок вышел слишком сухим – «Куч извинился потом. Прислал мне бутылку какого-то дорогущего виски». Никита отстраненно кивнул, его взгляд скользнул по окну, где капли тающего снега медленно сползали по стеклу. Он не видел своего отражения – только размытые контуры деревьев за окном. «Да и не прав он был» - вдруг продолжил он – «Мои лучшие годы… Они еще впереди». Даня резко уткнулся в тарелку, яичница внезапно показалась ему самым интересным предметом в комнате. Его вилка звякнула о фарфор, слишком громко в этой тишине. Никита медленно размешивал сахар в чашке, наблюдая, как круги на чае расходились ровными волнами. «Ты знаешь» — начал он, не поднимая глаз — «я тут подумал, как странно получилось. Мы с тобой начинали вместе в сборной, а теперь…». Кирилл отложил телефон, внимательно глядя на него. Его взгляд стал пристальным, почти изучающим - словно он пытался разглядеть в черном чае Никиты те же узоры, что видел в своем кофе все эти годы. Даня неловко закашлялся, его по спине похлопал все тот же Капризов. «А теперь ты в КХЛ звезда, а я в НХЛ до сих пор не зазвездился…» — закончил он за него, но без привычной едкости. Кирилл говорил с отсылкой на их общее прошлое, где сам страдал этой болезнью. Но Никита покачал головой: «Я не об этом. Просто… интересно, как по-разному всё сложилось». Тишина. За окном шумел ветер, шевеля голые ветки деревьев. «Тебе тут… тяжело? Как ты привыкал к новой лиге?» — осторожно спросил Никита, и в его голосе прозвучало что-то новое - не любопытство, а та самая забота, что когда-то заставляла его делить с Капризовым одну жизнь на двоих. Кирилл задумался, его пальцы медленно водили по краю чашки. Он вспомнил те первые месяцы - пустую квартиру в Миннесоте, ледяное молчание раздевалки, где его акцент резал слух, как неправильно заточенный конек. Его тогдашнее состояние кроме родителей то и не волновало никого особо. «По-разному. Иногда кажется, что играешь один против всех. Но…» — он взглянул на Гусева — «это мой выбор». «Да» — Никита кивнул — «И ты играешь хорошо». «Один против всех...» – повторил он тихо, и в его голосе вдруг появилась хрипотца, будто он сам пережил каждую из этих игр. «Я читал... как тебя в прессе кроили после первых матчей. Ты приехал сюда надеждой для многих болельщиков, но старт оказался слегка смазанным» - поджав губы, рассказывает Никита под удивленный взгляд Капризова. «Но черт возьми, Кирилл…» - Гусев слегка ухмыльнулся – «Твой первый гол за Миннесоту… Ты вышел после броска – весь белый, даже губы. И улыбался, оглядывая трибуны. Каждому доказал, чего ты стоишь, что не дашь заклевать себя парой паршивых статей критиков. И тогда я понял, что у тебя все получится». Тишина. Данино дыхание стало слишком громким в этой кухне. Кирилл медленно выдохнул. Его пальцы разжали чашку, оставив на глазури отпечатки потных подушечек. «Ты смотрел…» - голос сорвался на хрип. Никита не ответил сразу. Вместо этого он достал телефон, долго листал галерею – и повернул экран. Фото: Кирилл в зеленой форме, застывший в победном крике после того самого гола. Дата – три года назад. «По началу – каждый матч. Даже когда было трудно смотреть. Просто хотел знать, что у тебя получилось» - сказал он просто. Ветер за окном внезапно завыл – будто сама зима не хотела отпускать эту исповедь. Кирилл закрыл глаза. Когда он снова открыл их, в уголках блестело что-то не чайное, не кофейное. «Спасибо» – прошептал он. И это слово было произнесено с такой благодарностью – за все. За молчаливую поддержку, за четыре счастливых года, за то, что даже сейчас Никита умудрился выровнить их отношения. «Не за что» — ответил Гусев, его голос звучал мягко, но в нем чувствовалась стальная основа. Он перевел взгляд на окно, где снежинки теперь кружились в странном танце, будто повторяя их давние совместные выходы на лёд: «Просто... я всегда знал, что ты сможешь». Кирилл замер на мгновение. Эта непоколебимая вера Никиты всколыхнула в нем давно пережитые чувства новичка в иной лиге. «Я знал язык» — начал он тихо, и голос его был ровным, слишком ровным, будто он годами оттачивал это спокойствие. «Но знаешь, что хуже всего? Они даже не спрашивали, насколько хорошо. Они сразу решили, что я — тупой русский, который только и умеет, что бить по шайбе». Он резко провёл рукой по лицу, словно стирая невидимую маску. «Первые полгода я был для них шуткой. Посмотрите, как Капризов пытается объяснить тренеру тактику! — смеялись они. А я... я просто не понимал, зачем им эти бесконечные планерки, эти графики, эти цифры. Мы же не в офисе, чёрт возьми. Мы на льду» - объяснял Капризов. Никита молчал. Он внимательно слушал его, не перебивая, чувствуя ту боль, что сидит в нападающем. «А потом началось другое» — Кирилл усмехнулся, но в его глазах не было веселья. «Когда я начал забивать, они вдруг стали добрыми. Начали звать на вечеринки, улыбаться, спрашивать совета. И знаешь, что самое мерзкое? Мне было ещё хуже. Потому что теперь я не мог даже ненавидеть их открыто. Пришлось научиться улыбаться в ответ» - он замолчал, глядя в окно. Где-то за стеклом пролетела птица — одинокая, быстрая, будто торопилась унестись прочь. «Я думал, что будет легче, когда привыкну. Но нет. Каждый день — это игра. Не на льду. Там я хотя бы знал правила. А вот за его пределами...» - он резко вдохнул. «Ты не представляешь, каково это — каждый день притворяться. Улыбаться, когда хочется послать всех к чёрту. Смеяться над их дурацкими шутками. Делать вид, что тебе плевать, когда они говорят про Россию так, будто мы до сих пор живём при Союзе» - горько произносит Кирилл. Тишина. Никита медленно поднял голову: «Почему ты никому не сказал?». Кирилл рассмеялся — коротко, жёстко, без радости. «Кому? Родителям, которые и так переживали? Агентам, которым нужно было продавать меня как счастливого иммигранта? Или, может, тебе?» - горько спрашивал он. Капризов не стал добавлять «которого я сам бросил». Не нужно. Никита встал. Не для того, чтобы обнять. Просто встал рядом, плечом к плечу, как когда-то в раздевалке перед важным матчем, положив руку на его плечо. «Теперь можешь» — сказал он просто. И в этих двух словах было больше понимания, чем во всех интервью, во всех статьях, во всех фальшивых улыбках, что Кирилл подарил за эти годы. Даня неловко заерзал на своем месте. Он чувствовал себя лишним в этой сцене, будто случайно подглядел что-то слишком личное. Его чашка с недопитым чаем стояла чуть в стороне — третья лишняя, как и он сам в этот момент. «Я… э-э-э… Крис написала» - Пыля неловко вклинивается в их диалог. Никита обращается к нему с вопросительным взглядом. «Просит поскорее приехать к ней» - хмурится Даня, читая новые сообщения девушки. «Хочет побольше времени с вами провести, пока вы не уехали. Давайте собирайтесь, отвезу вас и в больницу, и в аэропорт потом» - подскакивает со своего места Капризов. Даня, будто только и ожидавший этого разрешения, пулей покинул кухню. Никита тоже поднимается со стула, ставя чашки в раковину, возле которой Кирилл мыл посуду. Капризов тихо произнесет: «Спасибо, Никит. Это было важно для меня». Гусев почувствовал, как пальцы Кирилла обхватили его запястье — крепко, но без прежней надрывности, будто тот наконец нашёл нужную силу, чтобы удержать, но не удержать насильно. «Не за что» — ответил Гусев, не отводя взгляда. Кирилл не сразу отпустил его. Но когда Гусев мягко улыбнулся в ответ, слегка кивнув головой, будто понял его – Капризов отступил. «Жду вас в машине» - выключив воду, сказал он.

***

Они быстро добрались до больницы, где каждый разошелся по своим делам – Кирилл как обычно на процедуры, а Никита с Даней прямиком к Крис. Друзья подходят к палате в хорошем настроении, но ему суждено было испортиться. Голоса из-за двери звучали всё громче. «Кристина, и всё-таки я считаю, что в больнице в Питере тебе будет лучше!» — материнский голос звенел, как натянутая струна, резкий, но с дрожью где-то глубоко внутри. Никита и Даня переглянулись. Взгляд Пыленкова выражал немую злость – он уже сталкивался с этим раньше. Гусев лишь стиснул зубы и толкнул дверь. Палата встретила их напряжённой сценой. Мама Крис – высокая, подтянутая женщина в строгом пальто – расхаживала из угла в угол, оценивающим взглядом скользя по капельницам, мониторам и даже цветам на подоконнике. Её маникюрные пальцы то и дело поправляли невидимые пылинки на поверхности тумбочки. «Ревизор» в самом разгаре. А Крис сидела на кровати, сжав простыни в кулаках. Её обычно бледное лицо горело румянцем ярости, а глаза, обычно такие живые и озорные, теперь сверкали холодом. «Мама, я тебе уже сказала, что с места отсюда не сдвинусь!» — её голос дрожал, но не от слабости, а от сдерживаемого гнева — «Здесь лучшие врачи, курс лечения оплачен, причём не твоими деньгами, так ещё и восстановительный процесс уже начат. Так к чему мне скакать с места на место?!». Анна Сергеевна смерила дочь пронизывающим взглядом. «И что ты будешь делать потом? Когда снова восстановишься. Неужели опять как упертый баран к детям тренером работать? Чтобы в следующий раз ты слегла уже окончательно?» - в ее голосе слышалось еле скрываемое раздражение. «А что я должна делать, мама?» — голос Соколовой стал низким, опасным, как предупреждающий гул перед бурей — «Сидеть дома и вязать носки, пока вы с папой решаете, что для меня лучше?». Анна Сергеевна сжала губы – её идеально подведенные глаза сверкнули, будто холодные лезвия: «Не надо истерик, Кристина. Ты умная девочка. Поступи в институт, займись чем-то серьёзным...». «Хоккей – это серьёзно!» — Крис вскинула руку, указывая на свою больную ногу, закованную в ортез — «Я отдала этому всё! И если ты думаешь, что одна травма...». Даня непроизвольно шагнул вперёд, но Никита остановил его, едва заметно качнув головой. Однако было поздно, мама Крис заметила их. Ее взгляд упал на Пыленкова, и в глазах появился опасный огонек. «Ах, Даниил! Как здорово, что Вы тут, поддерживаете мою дочь» - она выдержала театральную паузу – «А не подскажите, как именно она ее получила? Вы ведь были рядом. Как Вы уверяли меня в прошлый раз? Хоккеисты – это те, кто падает и умеет подниматься? И как?». Анна Сергеевна указывает головой на дочь – «Нравится видеть ее такой?». Даня застыл на месте, будто вмерзший в лёд. Его горло резко сжалось, и он почувствовал, как кровь отливает от лица. Крис резко выпрямилась, её пальцы вцепились в край кровати так, что пластик затрещал под давлением. «Мама!» — её голос прорвался, как шайба сквозь лёд — «Это не его вина!». Но Анна Сергеевна уже развернулась к Дане полностью, её холодная улыбка не предвещала ничего хорошего. Никита резко выдохнул через нос, его брови сдвинулись. Он переместился чуть ближе к Дане, незаметно прикрывая его плечом. «Анна Сергеевна» — его голос звучал ровно, но в нём появилась сталь — «Вы же понимаете, что травмы — часть спорта. И Крис знала, на что шла». Женщина повернулась к нему, слегка поджав губы. «Никита, как мило, что Вы защищаете своего друга. Вот только разве не Вы проходили уже через ее восстановление? И сколько раз Вы готовы приходить на помощь? А если Вам это надоест, то кто тогда останется рядом с ней? Уж явно не вы» - она ткнула пальцем в них по очереди. «Мама» - голос Крис звенел от напряжения – «Этот человек – моя семья, и ты не имеешь права так с ним разговаривать. Это он оплатил мое первое лечение, это он не дал мне окончательно упасть духом и действительно пойти по твоим науськиваниям, это он ставил меня на ноги, заставлял делать первые шаги, это он снова учил меня кататься. Это все – его заслуга. А где была ты? Когда мне нужна была помощь в элементарном принятии ванной. А Никита был там, несмотря на стеснение, он помог. А папа? Он ведь тоже суетился, пытался сделать все, что было в его силах». «А ты и рада пользоваться его благосклонностью» - недовольно отзывается ее мама, проигнорировав вопрос. «Поначалу я надеялась, что это хотя бы перерастет во что-то серьезное. Пока не увидела твоего друга с этим пареньком. Как там его? Кирилл, кажется» - сморщив нос, недовольно произнесла она. Крис чуть не задохнулась от возмущения: «Я… Он… Да как ты могла такое подумать?!». Анна Васильевна спокойно перенесла ее тяжелый взгляд: «Очень просто. Вас же было не оторвать друг от друга – каждый выходные вы вместе, свободное время – вы на льду. Я уже молчу о том, какие вы оба… тактильные». Оба замерли, быстро переглянувшись. Но взгляд Крис скользил дальше, поймав ответный от Дани. Она неловко отвела его. «А вот и я!» - в палату входит отец семейства Соколовых с тремя стаканчиками кофе. Он сразу чувствует напряженную атмосферу, хлестнувшую его по лицу. «Что тут произошло, пока я за напитками ходил?» - спрашивает он. Бывший следователь бегло пробегается взглядом по каждому: его жена за напускным ледяным спокойствием скрывала раздражение, дочка же куда более открыто выражала гнев, Никита пытался держать все под контролем, пока Даня замер в растерянности. Крис резко сжала кулаки, её ноздри раздулись от гнева, но прежде чем она успела ответить, Анна Васильевна плавно перехватила инициативу. «Обычный семейный спор, дорогой» — её голос звучал сладко-ядовито, а пальцы нервно перебирали ручку сумки — «Наша дочь как всегда демонстрирует своенравие». Михаил Соколов — крепкий мужчина с проседью на висках и привычным взглядом следователя — медленно поставил кофе на тумбочку. Его широкие плечи напряглись, когда он переводил взгляд с жены на дочь. «Семейный спор?» — он архитектурно поднял одну бровь, взгляд стал острее — «По-моему, тут пахнет чем-то серьёзнее». Крис вздохнула и откинулась на подушки, её глаза сверкали: «Мама опять всё перекручивает! Она намекает, что между мной и Никитой было что-то». Михаил замер, его взгляд метнулся к жене, потом к Никите, который стоял у окна, скрестив руки, его обычно спокойное лицо было напряжённым. «Аннушка...» — голос Михаила стал глубже, с лёгким предупреждающим оттенком — «Ты действительно это сказала?». Анна Васильевна слегка пожала плечами, её губы сложились в искусственную улыбку: «Я просто заметила, как они всегда близки. Разве не естественно, что у меня возникли вопросы?». Даня, до этого молчавший, вдруг не выдержал. «Вы издеваетесь?!» — его голос дрогнул от возмущения — «Они друзья! Лучшие друзья! Как вы вообще можете такое предполагать?!». Михаил вздохнул тяжело, провёл рукой по лицу, словно стирая усталость. «Аня, хватит» — его голос звучал тихо, но с такой непререкаемой твёрдостью, что в комнате воцарилась тишина — «Ты переходишь границы. Хватит находить проблемы там, где их нет». Анна Васильевна явно была не согласна с мужем, но спорить не стала, присаживаясь на одно из кресел. Крис гневно смотрела на нее со своей кровати, сложив руки на груди. Михаил Сергеевич снова осмотрел компанию, тяжко вздохнув. «Итак, мы как-то неправильно начали. Здравствуй, Никита» - он жмет руку нападающему, в чьих глазах проскальзывает тень улыбки – «Давно мы с тобой не виделись». Гусев кивает: «Это правда, Михаил Сергеевич. Как Вам на пенсии? Не сидится на месте?». Мужчина громко смеется. «Это правда, Никит. Знаешь, зато появилось больше времени на любимую рыбалку. Обязательно надо будет выбраться всем вместе» - он хлопнул его по плечу. «И ты, Даня, приглашен. Отказы не принимаются» - веселые искорки плясали в глазах бывшего следователя. «Я буду рад порыбачить вместе с Вами» - Пыленков тоже жмет протянутую руку отца девушки. Крис наблюдала за этой сценой, напряжение постепенно отпускало ее. Взгляд смягчился, когда она видела, как отец умело разряжает обстановку — по-своему, без лишних слов. «Пап...» — она наконец разжала руки на груди, глубоко вздохнув — «Ты правда считаешь, что всё это можно забыть и просто пойти рыбачить?». Михаил Сергеевич повернулся к ней, его глаза были тёплыми, но в них читалась твёрдость человека, который знает, что жизнь — это не только ссоры. «Нет, птенчик» — он подошёл к ней и положил руку на её плечо, крепко сжав — «Но если мы будем только копаться в проблемах, то забудем, как просто быть вместе». Никита тихо фыркнул, но в его глазах появилось что-то похожее на благодарность. «Вы как всегда правы, Михаил Сергеевич» — он кивнул, лёгкая улыбка тронула его губы — «Но если я, как в прошлый раз, поймаю больше вас, вы обещаете не обижаться?». Михаил рассмеялся, его грубоватый смех заполнил палату, как будто выгоняя остатки напряжения. «Ох, Никит, ну ты даёшь!» — он потряс головой, но в его глазах светился азарт — «Ну что, Птенчик, ты как насчёт того, чтобы поругать нас, когда мы вернёмся с пустыми ведрами?». Крис наконец рассмеялась, и этот звук казался таким же лёгким, как в детстве, когда она бегала за отцом по берегу реки. «Ладно, ладно» — она подняла руки в знак капитуляции, но улыбка не сходила с её лица — «Но только если вы возьмёте меня с собой, когда я выздоровею». Даня радостно поднял брови: «Значит, мы договорились?». Михаил Сергеевич кивнул, глядя на дочь с гордостью: «Конечно». Никита перевёл взгляд на Крис, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти братское: «Значит, тебе есть ради чего выздоравливать побыстрее». Соколова улыбнулась, глядя на них всех, и в этот момент она чувствовала, что несмотря на все проблемы, у неё есть люди, которые никогда не оставят её одну. «Ладно, Аннушка, пойдем пообедаем в ближайшем хорошем кафе. Кажется, до него ехать около часа, но оно того точно стоит» - Михаил Сергеевич помогает своей жене подняться, галантно подавая локоть. Он не скажет ей о том, что специально везет ее подальше от больницы, чтобы дать время друзьям попрощаться с Крис. Вот только дочка слишком хорошо знает своего отца, а потому благодарно кивает ему, когда он, покидая палату, подмигнет ей на прощание, пообещав вернуться вечером. «Малышка, как ты?» - спрашивает Пыленков. Он уже, присев на корточки, стоял возле ее кровати, целуя холодную руку. Крис расслабленно откинулась на подушки, её губы дрогнули в слабой, но искренней улыбке. «Лучше теперь, когда они ушли...» — её пальцы слабо сжали руку Дани, а взгляд скользнул к Никите, который стоял у окна, задумчиво наблюдая, как машина родителей исчезает вдали. Пыленков не отпускал её руку, его большой палец нежно проводил по её костяшкам — привычный жест, который всегда её успокаивал. «Не хочу, чтобы вы уезжали…» - тихо признается Крис. Она нахмурилась, тяжко вздохнув, но быстро взяла себя в руки: «Хотя, если вы останетесь еще хотя бы на сутки, то мама точно вернётся с новыми «вопросами». А мне сейчас нужен покой, а не очередной скандал». Даня тяжело вздохнул, но кивнул: «Ты права. Но обещай, что будешь звонить. Каждый день». «Даже если мне придётся рассказывать, как я пятый раз за день ем этот ужасный больничный пудинг?» — она фыркнула, но в глазах появилась тёплая искорка. Никита наконец отошёл от окна и сел на край кровати. «Особенно тогда» — он ухмыльнулся, намеренно разряжая обстановку — «Джордан будет рад разделить твои страдания по поводу невкусного пудинга и всего, что связано с едой». Крис закатила глаза, но улыбка не сходила с её лица. «Дурачина...» — она потянулась и нежно толкнула Никиту в плечо — «Ладно, хватит ныть. Собирайтесь уже. А то опоздаете на рейс, и Джордан устроит истерику». Гусев замер на секунду, его глаза непроизвольно вспыхнули при упоминании Уила, но он невозмутимо продолжил: «Он не истерит. Он... выразительно волнуется». Даня фыркнул: «Да, особенно когда ты опаздываешь больше чем на пять минут». Крис рассмеялась — звонко, по-настоящему, и этот звук, казалось, разогнал последние тучи в палате. «Боже, как я буду скучать по этим разговорам...» — она вдруг стала серьёзной — «Но это ненадолго. Обещаю». Даня наклонился и крепко обнял её, пряча лицо в её волосах. «Ты лучше выздоравливай, ладно?» — его голос дрогнул, но он быстро взял себя в руки. Никита встал, давая им минуту, но Крис протянула руку и ему: «И ты... Не делай глупостей там, без меня». Он усмехнулся, но обнял её так же крепко: «Без тебя? Да я даже носки не смогу подобрать на свидание». Она засмеялась снова, но в этот раз в уголках глаз блеснули слёзы. «Хвостик, мне будет не хватать тебя в моей холостяцкой берлоге» - сжав ее в объятиях произносит Никита. «А ты Джордана пригласи, и она перестанет быть такой уж холостяцкой» - хитро прищурившись, отвечает Соколова. Никита резко замер, его дыхание на мгновение прервалось. Крис почувствовала, как его плечи стали жесткими под её ладонями, а сердце под её щекой — привычно прижатой к его груди — вдруг забилось чаще. «Ты...» — его голос звучал неуверенно, что было крайне нехарактерно для всегда уверенного в себе Гусева — «Ты серьезно?». Крис отстранилась ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. Его глаза были широко раскрыты, в них мелькало что-то между паникой и надеждой. «Ну конечно, дурак» — она ударила его ладонью по плечу, но беззлобно — «Ты же всегда говорил, что твоя квартира слишком пустая. Так заполни её тем, кто тебе дорог». Никита отвернулся, его взгляд устремился куда-то в сторону окна, но Крис знала — он не видел ни снега, ни неба. Он видел возможность, которая пугала его до дрожи. «А если... если он откажется?» — он произнес это так тихо, что Крис едва расслышала. Она вздохнула и притянула его обратно к себе, крепко обняв, словно могла передать ему свою уверенность через этот контакт. «Тогда ты будешь знать, что пытался» — шепнула она ему в ухо — «Но поверь мне, он не откажется». Никита вдруг расслабился в её объятиях, его дыхание выровнялось. Он не сказал ни слова, но Крис знала — семя идеи было посажено в его голову. «Но если вы тронете хоть что-то в моей комнате, то знайте, я замечу и смерть ваша будет болезненной и долгой» - шуточно угрожает она, разряжая обстановку. Никита смеется и треплет ее по голове. «Ладно, Хвостик, разберемся» - Гусев чуть отстраняется, его взгляд падает на часы. Снова вздохнув, он поднимается с ее кровати. «Я буду очень скучать по своему Хвостику» - говорит Никита. «Нам уже пора… Пыля, я подожду тебя в машине» - он оставляет их наедине. Слишком тактичный, он понимает, что им надо время. Хотя разлука явно будет трудной для обоих. Когда дверь за Никитой с тихим щелчком захлопнулась, Даня резко притянул девушку к себе, целуя ее. «Крис, я не могу уехать без тебя…» - признается он, прижимаясь своим лбом к ее. Соколова ощутила, как дрожат его руки на её спине, а горячее дыхание смешалось с её собственным. Его слова пронзили её до глубины души, заставив сердце бешено застучать. «Ты... обязан уехать» — прошептала она, целуя его в ответ, её пальцы впились в его плечи, будто она могла впечатать этот момент в память навсегда — «Иначе Джордан убьёт Никиту за пропущенный рейс, а я останусь без лучшего друга». Её шутка прозвучала слабо, потому что голос предательски дрогнул. Это была отчаянная попытка скрыться за юмором, но у нее не получилось. Даня прижал её крепче, его губы скользнули по её шее, оставляя горячие поцелуи на чувствительной коже. «Ты обещаешь выздороветь к Новому году? Чтобы мы встретили его вместе…» — спросил он, и в его голосе звучала такая уязвимость, что Крис чуть не расплакалась. Она отстранилась, взяв его лицо в ладони, и посмотрела прямо в глаза — светлые, полные страха, любви и беспомощности. «Я обещаю сражаться каждый день» — сказала она твёрдо, подчёркивая каждое слово — «А ты обещаешь играть еще лучше, чтобы я тут не краснела, когда буду смотреть ваши матчи?». Даня закрыл глаза, прижавшись губами к её ладоням, и кивнул: «Клянусь». За дверью раздался лёгкий стук — Никита терпеливо (или не очень) ждал, но время истекло. Даня вдохнул глубоко, словно запасаясь её ароматом на всю разлуку, и медленно отпустил её. «Я люблю тебя» — прошептал он, целуя её в лоб — «Так что не смей сдаваться». Крис улыбнулась, но слёзы наконец побежали по щекам. «Слушай, Крис…» - Пыля вдруг замялся – «Раз уж Гусь заговорил про квартиру… А ты… не хотела бы… пожить со мной?». Крис замерла, её слёзы внезапно остановились на полпути, а глаза расширились от неожиданности. «Ты... ты серьёзно?» — её голос превратился в шёпот, будто она боялась спугнуть этот момент. Даня не отводил взгляда, его пальцы осторожно стерли слёзы с её щёк, оставляя тёплые следы на коже. «Совершенно» — он улыбнулся, но в его глазах была такая твёрдость, что Крис поняла — он продумал это давно — «Я не хочу просыпаться без тебя. Не хочу возвращаться в пустую квартиру. И уж точно не хочу ждать ещё один день, чтобы задать этот вопрос официально». Соколова чувствовала, как её сердце готово выпрыгнуть из груди: «Но... моя реабилитация... я ещё не…». «Я знаю» — Даня перебил её, крепко сжимая её руки — «И я буду там на каждом шагу. Помогать тебе вставать, держать тебя, когда будешь уставать, носить на руках, если придётся». Он усмехнулся, но в его голосе не было ни капли шутки — «Я уже привык к твоему ворчанию, так что это не проблема». Крис рассмеялась сквозь слёзы, её пальцы вцепились в его рубашку, будто она боялась, что он исчезнет, если отпустит. «Ты... идиот» — прошептала она, но в этом слове была вся её любовь — «Конечно да». Даня замер, его глаза вспыхнули, словно он не ожидал, что она согласится так быстро: «Правда?». «Правда» — Крис кивнула, улыбаясь так широко, что щёки заболели — «Но только если ты купишь мне собаку». Даня фыркнул и притянул её к себе, целуя так страстно, что у неё перехватило дыхание. «Чёрт возьми, да хоть трёх» — прошептал он между поцелуями – «Но я все-таки буду настаивать на котенке». «Иди уже, Дань» — она толкнула его в плечо, стараясь казаться грубой, но получалось жалко — «А то Наставник там взорвётся от нетерпения». Пыленков засмеялся, но звук был с придыханием, как после долгого плача. Он развернулся и ушёл, оставив дверь приоткрытой, будто давая ей шанс передумать, позвать его обратно. Но Крис знала — это правильно. Она сидела, слушая, как их шаги затихают в коридоре, а затем и совсем исчезают. В палате стало тихо. Слишком тихо. Но в груди горело обещание — переехать к Дане до Нового года. И она его выполнит.

***

Они стояли в аэропорту втроем: Никита рядом с Кириллом, и вечно оглядывающийся Пыленков, будто в надежде зацепиться за что-то и никуда не лететь. Аэропорт гудел вокруг них — голоса пассажиров, объявления дикторов, шум шагов по холодному полу. Но для Дани всё это смешалось в фоновый шум, пока он неотрывно смотрел на выход, будто ожидая, что Крис появится в дверях, махая ему рукой. Никита похлопал его по плечу, нарушая мгновение тишины. «Она не приедет, Пыля» — сказал он мягко, но твёрдо — «И ты знаешь почему». Даня вздохнул, его пальцы сжали билет так, что бумага сморщилась. «Знаю» - он напряженно кивнул, не сводя глаз с выхода – «Но это не значит, что я не могу надеяться». Гусев понятливо поджал губы, слегка похлопав его по плечу. Диктор объявил о посадке на их рейс. На лице Никиты вдруг появилась облегченная улыбка. Он летит домой. К нему. К тому, кто обещал встретить его с дурацкой табличкой в руках. Но Гусев уже представлял, как поцелует Уила при встрече, как крепко сожмет его в своих объятиях. «Вам уже пора» - с грустной улыбкой на лице произносит Кирилл. «Да» - тяжко вздохнул Пыленков. Он протягивает ему руку: «Рад был познакомиться с тобой, Кирилл. Еще раз спасибо тебе за все, что ты сделал для Крис… для всех нас». Капризов жмет ее: «Пожалуйста, Дань». Пыленков, кивнув, отходит в сторону, открывая вид на Никиту. «Что ж… Кажется, что эта неделя не прошла для нас бесследно» - привычно спрятав руку в волосах, выражая смущение, произносит Капризов. Никита замер на мгновение, его пальцы непроизвольно сжали ручку чемодана. В глазах Кирилла он увидел то, что так старательно скрывалось за шутками все эти дни – тихую грусть, смешанную с принятием. «Да, не прошла» — тихо ответил он, потрепав волосы на затылке – «Но, знаешь... это даже к лучшему». Кирилл кивнул, его губы дрогнули в подобии улыбки: «Всегда к лучшему, Гусь». Тишина. Неловкая. Но уже не такая тяжелая, как раньше. Никита вдруг шагнул вперёд и обнял Кирилла — крепко, по-дружески, но без прежней напряжённости. «Береги себя, ладно? Твое душевное состояние также важно, как и физическое» — прошептал он, и в этих словах не было ничего, кроме искренней заботы. Кирилл замер, затем расслабился в объятиях, коротко похлопав Никиту по спине: «Ты тоже. И... передавай привет всем нашим». Гусев усмехнулся, отстраняясь: «Хорошо». Диктор снова объявил посадку, на этот раз более настойчиво. Даня нервно переминался с ноги на ногу, но терпеливо ждал, давая им эту минуту. «Пора» — Капризов кивнул в сторону выхода, его голос звучал ровно, но в глазах горело что-то тёплое — «Не опоздайте». Никита взял чемодан и развернулся, не оглядываясь. Но в последний момент Кирилл всё же крикнул ему вслед: «Эй, Гусь!». Никита обернулся, бровь вопросительно поползла вверх. Капризов стоял, руки в карманах, солнечный свет из окон аэропорта падал на его лицо, освещая улыбку — настоящую, лёгкую, как в старые времена: «Скажи ему... пусть не боится быть счастливым. Ведь он рядом с тобой…». Никита замер на мгновение, его глаза чуть расширились. Потом он кивнул — один чёткий, уверенный кивок, в котором было больше понимания, чем в сотне слов. «Передам дословно» — ответил он, и в его голосе звучала твёрдая уверенность. И тогда они ушли — Никита и Даня, шагая рядом, уже обсуждая, как Джордан наверняка устроит им целое шоу в честь прилета. А Кирилл стоял и смотрел им вслед, пока они не исчезли из вида. На его лице больше не было грусти. Только лёгкость. И ощущение, что где-то там, далеко, у него есть люди, которые, возможно, когда-нибудь снова станут близкими. Аэропорт шумел вокруг, но Кирилл уже не чувствовал себя одиноким. Потому что теперь он знал — их дороги могут разойтись, но они уже не будут чужими. И это было началом чего-то нового. Чего-то хорошего. Он покидал здание аэропорта с облегченной улыбкой на лице, зная, что его звонка будут ждать, а не бояться.

***

«Джо, мы уже приземлились, ждем багаж» - приходит сообщение на телефон Уила. Нападающий на самом деле выглядел неважно: длительный перелет из Дубая явно не сказался на нем лучшим образом. Но предвкушение от встречи с Никитой перекрывало любую усталость. Они прилетели намного раньше Гусева с Пылей, чемодан стоял рядом с Уилом, горделиво выпячивая дубайские наклейки, битком забитый сувенирами и шоколадом. В руках он держал, как и обещал, дурацкий плакат с надписью: «С возвращением, Пернатый!». «Где же они...» – Джордан вытянул шею, пытаясь разглядеть знакомые силуэты среди пассажиров. Пальцы непроизвольно сжали край плаката, оставляя на картоне едва заметные вмятины от ногтей. Он даже не заметил, как начал притоптывать ногой в такт назойливой мелодии, звучавшей в аэропорту — его тело будто вибрировало от нетерпения. В ушах звенела тишина после долгого перелета, но сердце стучало так громко, что, казалось, его можно услышать сквозь шум толпы. «Всего несколько минут...» — мысленно повторял он, сжимая в кармане крошечную коробочку, привезенную из Дубая. Подарок. Глупый, сентиментальный, совершенно не похожий на него – еще один брелок с городским видом и надписью: «Туда только с тобой». Он сто раз передумывал вручать эту чепуху, но сейчас, в предвкушении встречи, коробочка казалась обжигающе горячей. Никита нервно постукивал ногой по холодному полу, его взгляд каждые десять секунд метался между багажной лентой и часами. Чемодан всё не появлялся, а время растягивалось, будто резина. Пыленков стоял рядом, уже со своими вещами и терпеливо ждал друга, переписываясь с Крис. А Гусеву уже не терпелось попасть в зал ожидания, где сейчас точно находился Джордан. Даня, не отрываясь от телефона, осторожно потянул его за рукав: «Успокойся, Гусь. Ты же знаешь, как это работает — чем нужнее вещи, тем дольше их выпускают». Но Никита уже не слушал его. На ленте среди чемоданов мелькнул знакомый черный с брелоком-клюшкой, его личным опознавательным знаком. Он быстро забирает его, и вместе с Даней они идут в зал ожидания. Глаза Никиты, обычно такие сосредоточенные и аналитические, сейчас лихорадочно метались по залу, сканируя толпу с почти болезненной интенсивностью. Каждый незнакомый силуэт на мгновение заставлял его сердце биться чаще, пока не оказывался чужим. Он уже и позабыл про плакат, просто хотелось поскорее обнять нападающего. И тут Гусев видит: сначала – огромный плакат с действительно дурацкой надписью, которая заставляет его закатить глаза; а потом – самого Джордана и сердце внезапно делает кульбит. Уил идет навстречу, с широкой улыбкой на лице. «Ничего умнее не придумал?» - Никита кивнул на аляповатую надпись, стараясь сохранить привычную невозмутимость. Но голос подвел - он звучал на полтона выше обычного, предательски выдавая волнение. «Зато ты улыбнулся» - парировал Уил, и эта чертова ухмылка, эта знакомая до боли искорка в глазах... И тогда это случилось — Гусев, всегда осторожный на людях, резко шагнул вперед, схватил его за куртку и притянул к себе, целуя Джордана так, что у того перехватило дыхание. «Соскучился, а?» - прошептал Уил, пряча лицо в его воротник, чтобы скрыть предательскую дрожь в губах. Никита лишь глубже вдохнул его запах - дорогой одеколон, смешанный с чем-то неуловимо домашним: «Я же обещал, что зацелую тебя при встрече… Джо, я так соскучился…». Снова поцелуй – теплый, нежный и долгий. «Никки, я тоже соскучился по тебе» - произносит Уил. Вокруг царил хаос - где-то кричали дети, объявляли рейсы, звонили телефоны. Но для них в этот момент существовала только маленькая вселенная, состоящая из переплетённых пальцев, синхронного дыхания и двух сердец, бьющихся в унисон. Джордан нежно провёл большим пальцем по Никитиной щеке, смахивая незаметную слезинку, которую тот и сам не заметил. «Пошли домой?» - спросил он, и в этом простом слове – «домой» - звучала вся вселенная. Никита лишь кивнул, не доверяя своему голосу. Его пальцы крепче сжали Джорданову руку, словно боясь, что тот исчезнет, если отпустить хоть на секунду. Когда страсти немного улеглись, Даня тактично кашлянул в кулак, напоминая о своем присутствии. Он стоял в двух шагах, переминаясь с ноги на ногу, с телефоном в одной руке и своим чемоданом в другой. На экране еще светилось последнее сообщение от Крис: «Целую. Жду фото, как они встретились!». «Ну что, любовные птички» — Пыленков хрипло рассмеялся — «мне такси уже пять минут как подали. Вы уж тут... не перецелуйтесь совсем». Никита обернулся, не выпуская руки Джордана. Его лицо все еще пылало, но в глазах появилось привычное дружеское тепло. «Пыля, ты ж не обидишься, если мы...» — он жестом показал на стоящее рядом другое такси, которое заказал Уил. «Да ладно тебе» — Даня махнул рукой, но в уголках глаз собрались морщинки от улыбки. Он потянулся к другу, крепко обняв его одной рукой: «Только в порывах вашей… кхм… долгожданной встречи не забудьте про завтрашнюю тренировку». «Боже, да иди ты уже!» — Никита рассмеялся, делая вид, что бросает в него пустую бутылку воды. Такси тронулось, оставляя за собой серый след выхлопных газов на холодном воздухе. Даня высунулся из окна, последний раз помахав рукой, и крикнул что-то, чего уже нельзя было разобрать из-за шума двигателя. Джордан фыркнул, обнимая Никиту за плечи: «Ну что, Никки, теперь мы совсем одни». Его пальцы нежно переплелись с Никитиными — «Как насчет того, чтобы наконец поехать домой?». Никита лишь кивнул, прижимаясь плечом к Джордану, пока они шли к машине. Впервые за долгую неделю он чувствовал — дом действительно ждет его. Не четыре стены, не пустая квартира, а вот это тепло рядом, эта рука в его руке.

***

Такси мягко покачивалось в вечернем потоке, а за окнами проплывали огни московских улиц — жёлтые, белые, красные, отражающиеся в снегу. Никита, наконец расслабившись после долгого перелёта, прижался к Джордану, чувствуя, как его плечо идеально подходит под изгиб своей головы. «Мы ко мне едем?» — спросил он, почти уверенный в том, что знает ответ. Джордан лишь кивнул, его пальцы нежно переплелись с Никитиными на мягком сидении. «Замечательно...» — прошептал Гусев, ещё глубже утопая в его плече. Он закрыл глаза, вдыхая знакомый запах Джордана — лёгкие нотки цитрусового одеколона, смешанные с чем-то неуловимо родным. Таксист, пожилой мужчина с седыми висками, украдкой улыбнулся, глядя в зеркало заднего вида. Он видел таких пассажиров тысячи раз — уставших, влюблённых, счастливых. Но эти двое... В них было что-то особенное. Может, в том, как пальцы канадца дрожали, когда он поправлял прядь волос у виска русского. Или в том, как тот в ответ лишь глубже прижимался к нему, словно боялся, что это сновидение вот-вот закончится. «Ребят, пробка впереди» — таксист повернулся — «Может, объедем? Только путь займет чуть больше времени». Джордан встрепенулся, словно его выдернули из другого измерения. Он не понял, что им сказали, а потому уставился на Гусева. «Да, конечно» — ответил тот, почувствовав взгляд Уила. Никита приоткрыл один глаз: «Там пробка, придется объехать. Не переживай, мы никуда не спешим». И правда — сейчас, в этом тёплом коконе такси, под мерное гудение двигателя, время будто остановилось. Даже вечно спешащая Москва за окном казалась декорацией к их моменту. Джордан осторожно провёл пальцами по Никитиной ладони, рисуя невидимые узоры. «Ты заснёшь прямо так» — прошептал он, чувствуя, как дыхание партнёра становится глубже. «А ты разве не будешь меня будить?» — Никита улыбнулся, не открывая глаз. «Ни за что» — ответил Джордан, прижимаясь губами к его волосам. За окном мелькали огни — фонари, витрины, светящиеся окна домов. Таксист, поняв, что больше вопросов не будет, лишь убавил радио и свернул на тихую улицу, где снег лежал нетронутым белым покрывалом. Пусть едут спокойно, подумал он. У них впереди целая жизнь. Дом встретил их уютной тишиной и едва уловимым ощущением спокойствия и правильности этого вечера. «Я взял на себя смелость заказать еды в такси, пока ты спал» - Джордан уже скинул куртку и шарф, торопливо шагая к кухне босиком. «Тапочки, Джо» - голос Никиты прозвучал машинально, с той самой родительской интонацией, что иногда вырывалась у него непроизвольно. Уил замер на месте, как школьник, пойманный на шалости. «Чёрт, забыл» — он обернулся с виноватой ухмылкой — «Но там же тёплый пол!». Никита уже стоял перед ним, держа в руках пару тапок - ушанок — тех самых, с оленями, что Джордан презрительно называл «бабушкиными», но носил каждый вечер. «Именно поэтому ты простудился в прошлый раз» — он опустился на колени, будто это было самым естественным движением в мире, и бережно взял левую ступню Джордана в ладони — «Ледяные. Совсем». Уил ахнул от неожиданности, инстинктивно схватившись за Никитины плечи для равновесия. «Эй, я же сам...» — начал он, но замолчал, чувствуя, как горячие ладони медленно согревают его замёрзшие пальцы. «Конечно, сам» - Гусев не спорит. «Просто я помогу» - тихо шепчет он. Когда Никита поднялся, их взгляды встретились в полумраке прихожей — Джордан смотрел с тем выражением, от которого у него всегда перехватывало дыхание. Как будто он был чем-то невероятно ценным. Хрупким. Дорогим. «Еда остынет» — прошептал Никита, но не сделал ни шага назад. «Чёрт с ней, с едой» — Джордан уже целовал его, отступая к дивану и увлекая за собой. Тапочки снова слетели с ног, но теперь это никого не волновало. «Джо…» - Гусев невольно застонал, почувствовав его руки под своим свитером – «Дай хотя бы в душ сходить». Джордан оторвался от его губ с недовольным звуком, но не выпустил из объятий. Его дыхание было прерывистым, а глаза — неестественно яркими в полумраке комнаты. «Ты пахнешь самолётом и аэропортом» — прошептал он, целуя Никиту вдоль линии челюсти — «И я обожаю это. Но...». Его зубы слегка зацепили мочку уха, заставив Гусева вздрогнуть — «...если ты хочешь в душ — кто я такой, чтобы отказывать?». Он сделал шаг назад, но руки его скользнули вниз, цепко охватывая Никитины бёдра. «Только учти» — голос Джордана стал низким, хриплым — «Я буду ждать. Прямо здесь». Его большие пальцы нарисовали круги на выступающих тазовых костях. «И не возьму ни кусочка этой еды. Хотя...» — он наклонился вперёд, чтобы прошептать прямо в губы — «...у меня есть кое-что повкуснее». Никита закатил глаза, но предательский румянец залил его щёки. «Дурачина» — он отстранился, делая вид, что поправляет свитер, хотя тот уже безнадёжно помялся — «Пять минут». Джордан плюхнулся на диван, нарочито громко вздыхая: «Отсчет пошел». В ванной Никита включил воду на полную мощность, чтобы заглушить стук собственного сердца. Зеркало быстро запотело, скрывая его отражение — и слава богу. Он не хотел видеть это выражение на своём лице — такую нагую, неприкрытую нежность. Мысли путались: Его руки... Как он скучал по этим рукам... Этот чёртов плакат в аэропорту... Как Джордан улыбался, когда они целовались... Он резко провёл ладонью по зеркалу, на мгновение встретив собственный взгляд. Снаружи донёсся звук телевизора — Джордан включил какой-то матч, для фона. Типично. Никита закрыл глаза, представляя, как он сейчас сидит там, развалившись на диване, нарочито небрежно, но нога нервно подрагивает в такт секундомеру в голове... Вода стекала по напряженным мышцам спины, оставляя розоватые следы на перегретой коже. Никита закинул голову назад, позволив струям омывать шею, но никакой напор воды не мог смыть то жгучее ощущение, которое оставили на нем пальцы Джордана. Мысли пульсировали в такт каплям, стучавшим по кафелю. Никита резко выключил воду, внезапно осознав абсурдность ситуации — он стоял здесь, пытаясь «прийти в себя», когда единственное место, где он хотел быть, находилось в тридцати шагах отсюда. Полотенце грубо скользнуло по телу, оставляя покалывающее ощущение на коже. В зеркале, когда пар рассеялся, отразилось его лицо — глаза темнее обычного, губы слегка припухшие, на щеках два ярких пятна румянца. Никита застыл в дверном проеме, обтирая волосы полотенцем. Картина перед ним была до боли знакомая и от этого еще более дорогая. Джордан кричал на телевизор с набитым ртом. На экране какой-то футбольный матч, Гусев особо не вникал. Но раз Уил смотрит – значит, Барселона. «Давай же! Ну куда ты бьешь, мазила!» - громко выражал свои эмоции нападающий, размахивая коробочкой с едой. Никита беззвучно рассмеялся, осторожно подкравшись сзади. Его руки мягко обвили его плечи, а губы прижались к влажному от волнения участку шеи у самого уха. «А говорил, что к еде не притронешься...» — прошептал он, специально сделав голос томным, и тут же почувствовал, как Джордан вздрогнул всем телом. «Черт...!» — Уил чуть не подавился, резко обернувшись. Его глаза — широкие, слегка испуганные, потом мгновенно смягчившиеся при виде Никиты — были полны смешанных эмоций. «Это... э... дегустация! Не могу же я дать тебе еду, предусмотрительно ее не попробовав» — он хитро улыбнулся и показал на экран – «Ты только посмотри, они же...». Гусев перекрыл его губы своими, медленно и основательно, чувствуя на языке привкус терияки и что-то неуловимо-Джордана. Когда он наконец отстранился, нападающий смотрел на него слегка остекленевшим взглядом. «Интересный матч?» — ехидно поднял бровь Никита. «Какой... а, да...» — Джордан машинально повернулся к экрану, где уже показывали повтор гола – «О! Смотри, как он... Никки?». Но Гусев уже забирался к нему на колени, выдергивая коробку с едой из рук и отставляя ее подальше. Удобно усевшись, он прижался к нападающему: «Рассказывай, как прошел твой горячий отпуск в Дубае?». Джордан замер с открытым ртом, его руки непроизвольно обхватили Никитины бёдра, когда тот устроился у него на коленях. На экране футболист в сине-гранатовой форме забивал гол, но Уил видел только зеленые глаза перед собой — тёплые, с хитринкой и той самой искоркой, которую он готов был рассматривать часами. «Я задал вопрос…» - усмехнулся Гусев, замечая ступор нападающего. «А.. ну да» - Джордан слегка тряхнул головой, прогоняя наваждение – «Отпуск…». Засмеявшись, Никита слез с него, устроившись рядом: «Пожалуй, я дам тебе немножко пространства». Джордан развалился на диване, закинув руку за спинку так, что его пальцы почти касались Никитиных волос. «А вот в этом ресторане на 42 этаже» — рассказывал он, размахивая свободной рукой — «... официант умудрился уронить целый поднос с коктейлями. Прямо перед Бреннаном!». Его глаза смеялись, а в уголках губ прятались ямочки, которые появлялись только в самые искренние моменты. Никита поджал ноги под себя, подпирая подбородок ладонью, и просто смотрел, как оживает каждое воспоминание — песчаные бури за окном отеля, прогулки по ночному базару, даже дурацкий розовый верблюд, которого Джордан упорно пытался сфотографировать для него. В эти минуты мир сужался до тепла плеча Уила под его щекой, до низкого голоса, в котором звенели восторг и ностальгия, до пальцев, время от времени теребящих его прядь волос, будто проверяя, реально ли это. Никита закрыл глаза, впитывая каждый звук, каждый жест — где-то за окном шумел вечерний город, на кухне тикал забытый таймер, но здесь, в этом коконе из мягкого света торшера и знакомых запахов, он чувствовал себя так, словно вселенная наконец встала на место. «А потом?» — прошептал он, когда Джордан замолчал, хотя на самом деле неважно было, о чем тот говорит — важно лишь, что это их история, их жизнь, и впереди еще столько таких вечеров. Уил вдруг перевалился через подлокотник дивана, с трудом доставая из-под него большую коробку в тёмно-синей упаковке. «Я же подарок тебе привёз» — произнёс он, стараясь звучать небрежно, но в его глазах читалось волнение. Никита взял коробку, медленно развязывая атласную ленту, будто боялся разрушить этот момент. Крышка откинулась с лёгким шорохом, и его пальцы скользнули по мягкой упаковочной бумаге, разворачивая её с почти детской осторожностью. «Пиджак?» — Гусев приподнял черный явно дорогой брендовый пиджак, слегка ошеломлённый. Ткань переливалась при свете лампы, оттеняя глубокий цвет. «Ага» — кивнул Джордан, наблюдая за его реакцией с едва скрываемой улыбкой — «Тот самый, который ты наденешь на наш ужин в ресторане». Никита поднял на него взгляд, и Уил, не выдержав паузы, тихо добавил: «Я приглашаю». В его голосе звучала лёгкая неуверенность, словно он всё ещё проверял, правильно ли понят его жест. Но Никита уже не мог сдержать улыбки — не насмешливой, а тёплой, искренней, той, что появлялась только в такие моменты. «Спасибо» - искренне благодарит Гусев, уже намереваясь примерить пиджак, когда Джордан мягко останавливает его. «Погоди» - его голос звучал тепло, с легкой дрожью предвкушения – «Я хочу в первый раз увидеть тебя в нем... там, где он и предназначен быть». Его пальцы переплелись с Никитиными, слегка сжимая их. «При свечах, под музыку, когда ты будешь смотреть на меня через бокал вина...» - тихо шепчет Уил, будто рисуя вокруг них эту картину. Никита почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он видел эту картину - отражение свечей в глазах Уила, тихую музыку, их пальцы, почти соприкасающиеся через стол. «И…» - Джордан замялся, внезапно нервно потирая ладонь о джинсы. Его взгляд скользнул в сторону, прежде чем он достал из кармана маленькую коробочку и буквально вложил её в ладонь Никиты – «Это тоже тебе… В коллекцию, так сказать». Гусев видит поверх крышки приклеенный стикер, и эта маленькая деталь заставляет его сердце биться чаще. «Скоро у тебя будут не ключи с брелоком, а брелоки с ключами» - гласит надпись, и Никита тихо рассмеялся, открыв крышку и увидев сувенир. Открыв коробочку, он увидел брелок — на лицевой стороне красовались золотые пески Дубая и силуэт небоскрёба Бурдж-Халифа, а внизу аккуратная гравировка: «Туда только с тобой». Пальцы Никиты дрогнули, когда он провёл по гладкой поверхности, слегка задев буквы. «Джо, мы же хотели в Калифорнию…» - пробормотал он, но в голосе не было разочарования, только тепло. Уил наблюдал, как Гусев пристёгивает новый брелок к связке ключей, рядом с тем самым — в виде клюшки, подаренным неделю назад. «Ну, сначала Диснейленд, а потом хоть Дубай, хоть Гавайи…» - он махнул рукой, но глаза выдавали его: в них светилось что-то большее, чем просто шутка. Никита двинулся ближе, его пальцы впились в ткань свитера партнера, притягивая к себе. Их губы встретились в благодарном поцелуе — медленном, сладком, словно он хотел растянуть этот момент до бесконечности. Джордан ответил мгновенно, его руки скользнули под Никитину футболку (свою же, кстати, одолженную когда-то и так и оставшуюся в его гардеробе), ладони горячими пятнами прожигали кожу на пояснице. Он уже укладывал его на диван, прижимая Никиту спиной к подушкам, когда тот вдруг уперся ладонями в его грудь. «Погоди» - голос звучал хрипло, но твердо. Джордан замер, брови поползли вверх. Он наблюдал, как Никита исчезает в коридоре, оставив его одного с учащённым пульсом и внезапно ставшей неудобной одеждой. Когда Гусев вернулся, в руках он держал продолговатую коробку из плотного картона, перевязанную бечёвкой. «Я тоже не с пустыми руками» — он протянул её Уилу, присаживаясь рядом – «Обещал же, что привезу тебе что-то из Миннесоты». Джордан взял коробку, оценивая вес — довольно увесистая. «Спасибо, что не Капризова» — буркнул он себе под нос, проводя пальцем по бечёвке. «Что?» — Никита наклонился ближе, не расслышав. «Ничего!» — Джордан поспешно развязал узел и приподнял крышку. Аромат ударил в нос ещё до того, как глаза разобрали содержимое — сладкий, с лёгкой кислинкой, пахнущий детством. В коробке, аккуратно уложенные в пергамент, лежали пирожные. Но не простые — те самые, с вишнёвой начинкой и крошкой песочного теста сверху, о которых нападающий рассказывал Никите уже давно. О том, как мама пекла их ему, когда они с сестрами были совсем маленькими, а став старше, он уже сам покупал их в какой-то популярной сети пекарен в Северной Америке. «Ты...» — Джордан замер, пальцы застыли над коробкой – «Откуда...». Он растерянно уставился на Гусева. «Нашёл ту самую пекарню» — Никита улыбнулся, наблюдая, как его глаза расширяются – «Просто в один день оставил Крис с Даней наедине и пошел прогуляться вдоль улиц, пока не наткнулся на нее. Ты ведь рассказывал, помнишь? Как вдали от дома после особо тяжких тренировок заходил туда и покупал пирожные, что так походили на мамины…». Джордан резко сглотнул, его пальцы сжали края коробки. Он помнил. Помнил эти долгие вечера в чужом городе, когда единственным утешением становились пирожные, напоминавшие о материнской заботе. Джордан молча поднял одно пирожное, крошки осыпались на его джинсы. Первый укус вернул его в юность — в тот самый день, когда было особенно тяжело без близких рядом. «Они... такие же» — он проговорил с набитым ртом, и вдруг осознал — Никита запомнил. Запомнил его случайный комментарий, запомнил название, запомнил даже начинку. Гусев молча наблюдал, как эмоции сменяют друг друга на обычно невозмутимом лице Джордана. Он видел момент, когда тот осознал — это не случайный подарок. Это была цепочка из сотен мелких деталей, бережно собранных воедино: его мимолётное упоминание о пекарне, ностальгический рассказ о матери, даже предпочтение в начинке — всё было учтено. «Ты знаешь, что теперь обязан поделиться?» — Гусев потянулся к пирожному, но Джордан резко отстранил коробку. «Ни за что!» — он уже смеялся, крошки застревали в уголках губ – «Моё!». Никита фыркнул, но не стал спорить. Вместо этого он наклонился и слизнул крошку с его щеки. «Вкусно?» — прошептал он, чувствуя, как под пальцами дрожит живот нападающего от смеха. «Отвратительно» — Джордан лгал, забрав ещё одно пирожное – «Придётся доесть все, чтобы тебе не досталось». И когда Никита рассмеялся, откинувшись на спинку дивана, Уил почувствовал, как тепло согревает его когда-то холодное сердце. Они тихо разговаривали, переместившись в спальню Гусева. Хоккеисты лежали вполоборота друг к другу на просторной кровати Никиты, где подушки еще сохраняли запах шампуня Джордана. Гусев, подперев голову рукой, рассказывал о последних успехах Крис — как она уже делает первые шаги, пока что исключительно с чьей-нибудь помощью, как шутит, что Даня слишком усердно ее опекает. Его голос звучал спокойно, размеренно, но пальцы второй руки нервно теребили край пододеяльника. Джордан слушал, рассеянно перебирая русые пряди Никиты между пальцами. Его движения были механическими, отточенными до автоматизма — легкое натяжение у корней, плавное скольжение до кончиков, едва ощутимое касание кожи на виске. Каждый раз, когда его ногти слегка царапали кожу головы, Никита невольно прикрывал глаза, на мгновение теряя нить рассказа. Но взгляд Уила был прикован к стеллажу в углу. Конкретно — ко второй полке, где между спортивными трофеями и фотографиями стояла та самая красная бархатная коробочка. «Она даже попыталась встать без помощи» - продолжал Гусев, не замечая рассеянности партнера. Его пальцы теперь рисовали невидимые узоры на простыне – «Представляешь? В ортезе, пока никто не наблюдал за ней». «Ммм» — промычал в ответ Джордан, его большой палец замер у виска Никиты. Коробка стояла под тем же углом, что и все это время. Не тронутая. В комнате пахло свежим бельем и едва уловимыми нотками Никитиного одеколона — древесного, с холодным оттенком. За окном редкие фары проезжающих машин рисовали на потолке мимолетные блики. «Даня чуть не поседел» — Никита хмыкнул, наконец замечая отсутствующее выражение лица Джордана. Он повернулся, следуя за его взглядом. Наступила пауза. Длиннее, чем нужно. «Что там?» — спросил Гусев, указывая подбородком на стеллаж. Джордан медленно перевел взгляд на него. Его пальцы снова ожили в Никитиных волосах, на этот раз с легким нажимом. «Ничего важного» — он улыбнулся, потеревшись кончиком своего носа об его. Телевизор бормотал что-то о спортивных результатах, но звук сливался с мерным дыханием Джордана, превращаясь в далекий белый шум. Никита прижался щекой к его груди, слушая, как под тонкой тканью футболки стучит сердце — ровно, но чуть быстрее обычного. «Джо, я правда очень скучал по тебе» — его слова прозвучали приглушенно, словно он боялся, что слишком громкое признание разобьет этот хрупкий момент. Джордан не ответил сразу. Его пальцы медленно скользнули по Никитиной спине, ощущая каждый позвонок, каждую знакомую впадину между лопатками. «Знаю» — наконец прошептал он, и в этом одном слове было столько тепла, что Никита невольно прижался к нему сильнее. За окном проехала машина, и на секунду комната озарилась полосами света — мелькнул беспорядок на тумбочке (ключи, смятая салфетка, часы, брошенные в спешке), скользнул по стеллажу с той самой коробкой, осветил их переплетенные ноги. «Я даже не понимал, насколько» — Никита продолжил, его пальцы сжали ткань на его спине. «Пока не увидел тебя в аэропорту с этим дурацким плакатом» — он фыркнул, но голос дрогнул. Джордан наклонился, прижав губы к его макушке. «Зато теперь знаешь» — его дыхание смешалось с Никитиным. «И я тоже» — добавил он уже без слов, просто проводя ладонью по его боку, поднимая край футболки, чтобы кожа наконец-то коснулась кожи. Никита вдруг замер, почувствовав это прикосновение. Мышцы напряглись, ощущая мягкие поглаживания. Он бросил взгляд на Уила — тот будто действительно был увлечен трансляцией, но уголки его губ чуть подрагивали, выдавая игру. Его рука все еще поглаживает бок Гусева. Невыносимо близко. Обжигающе нежно. «Джо...» — голос Никиты сорвался, когда ладонь двинулась выше, едва касаясь ребер. «Ммм?» — Уил сделал вид, что отвлекается от экрана, но пальцы его продолжали свое медленное, поступательное движение. Большой палец провел вдоль нижнего ребра, заставив Никиту сглотнуть. На экране комментатор взвизгнул от восторга — где-то забили гол. Джордан даже не моргнул. «Ты же... смотришь...» — Никита попытался звучать убедительно, но фраза рассыпалась на полуслове, когда его бёдра сами собой подались вперёд, ища контакта. Простыня под ним уже была теплой, помятой — свидетельство их долгого, ленивого вечера, который теперь стремительно терял свою невинность. Джордан наконец повернул голову, и Никита увидел в его глазах то, что заставило живот сжаться в сладком предвкушении. Обычно яркие, озорные синие глаза теперь потемнели до цвета океанской глубины — бездонные, непрозрачные, с расширенными зрачками, поглотившими радужку. «Смотрю» — губы Уила растянулись в медленной, хищной улыбке, обнажая едва заметную ямочку на левой щеке – «Просто не на экран». И когда его ладонь наконец легла плашмя на живот Никиты, ощущая каждый вздох, каждый трепет мышц, стало ясно — эта ночь не будет ни тихой, ни спокойной. Джордан наклонился, и его губы коснулись чувствительного места под ухом Гусева, прежде чем прошептать: «Ты дрожишь». Не вопрос, не насмешка, а констатация факта, от которого по спине пробежали мурашки. «Замолчи» — Никита захватил его губы в поцелуй, резкий, требовательный, чувствуя, как под пальцами вздрагивают мышцы его пресса. Джордан не спешил. Его пальцы скользнули под футболку, но не стащили ее сразу, а лишь приподняли край, обнажая полоску кожи над домашними штанами. Губы тут же опустились на это место — горячие, влажные, оставляющие едва уловимый след. Никита ахнул, впиваясь пальцами в его волосы, но Уил продолжал свой медленный путь вверх, целуя каждый сантиметр, будто составляя карту его тела заново. «Ты так реагируешь...» — Джордан прошептал прямо в кожу, чувствуя, как мускулы живота напрягаются под его губами – «...как будто я не касался тебя годами». Оба знали, что это неправда — они виделись всего неделю назад, — но в этом и была прелесть: Никита всегда отвечал ему так, будто каждый раз — это первый. Футболка наконец улетела за пределы кровати, и ладони Джордана обхватили его ребра, пальцы растопырились, словно пытаясь охватить как можно больше горячей кожи. Гусев выгнулся, подаваясь вперед, но Уил отстранился, оставляя между их телами дразнящую дистанцию в пару сантиметров. «Нетерпеливый...» — он ухмыльнулся, целуя в пульсирующую вену на горле, чувствуя, как пульс там бешено колотится. Никита попытался перехватить инициативу, но Джордан был готов — его бедро резко заблокировало движение, а сильные пальцы впились в запястья Гусева, прижимая их к прохладной простыне. «Нет, Никки» - Уил целует его в висок, спускаясь ниже – «Ты обещал зацеловать меня при встрече, а я намекнул на кое-что иное…». Гусев шумно вдохнул через нос, ноздри раздулись, грудь резко поднялась. Его пальцы судорожно сжали простыню, когда Джордан начал медленный путь вниз. Ключицы. Прикус зубами, достаточно резкий, чтобы вызвать стон, но аккуратный, чтобы не оставить следа. Пресс. Мышцы напряглись от простого движения языком, а вдохи стали прерывистыми. Линия домашних штанов. Джордан ловко стягивает их с него. «Джо... черт...» — Никита выдохнул, когда нападающий добрался до самого чувствительного места. Его руки рванулись вниз, чтобы вцепиться в кудрявые волосы, но Джордан снова ушел от контакта. «Не-а» — он поднялся, чтобы поймать его губы в глубокий, медленный поцелуй, заставляя того потерять остатки контроля. Их дыхание смешалось, став одним — прерывистым, неровным — «Сначала я». Его пальцы скользнули по внутренней стороне бедра Никиты, едва касаясь, но даже этого лёгкого прикосновения хватило, чтобы мышцы под кожей дёрнулись в ответ. Джордан намеренно избегал самого желанного места, растягивая момент, заставляя Никиту выгибаться под ним с тихим стоном. «Я не спешу, потому что благодарность не терпит быстроты» - мягко отзывается Уил, целуя каждый сантиметр его тела. «За то, что звонил мне каждый день, без исключения. За то, что подарил мне эти пирожные, от которых я чуть не расплакался, как девчонка. За…» - он не договорил, проходясь языком по тому самому месту. Где-то вдалеке телевизор наконец выключился — экран погас с тихим щелчком, оставив их в освещённой только уличными фонарями комнате. «Джо...» — имя сорвалось с губ Никиты, больше похожее на мольбу, чем на обращение. Но Джордан не торопился. Он знал, что делает — каждое движение, каждый прикосновение были выверены, как пас на льду. Он чувствовал, как дрожит под ним Никита, как его дыхание срывается на каждом вдохе, как бешено бьётся сердце под тонкой кожей. И когда Гусев уже готов был сорваться, потерять последние остатки терпения, Джордан внезапно остановился. Приподнялся, встретив его взгляд. «Ты так красив вот такой» — прошептал он, проводя пальцем по нижней губе нападающего — «когда теряешь контроль. Когда плавишься под моими прикосновениями». Никита не ответил. Он просто потянулся к нему, впиваясь губами в его губы, в его кожу, в его дыхание — как если бы боялся, что этот момент исчезнет, если он не успеет запомнить каждую его часть. И Джордан наконец сдался. Он больше не уклонялся, не дразнил — он просто был там, с ним, в этом моменте, где не было ни прошлого, ни будущего. Позже, когда луна уже полноправно бороздила просторы темного неба, Никита спал, уткнувшись лицом в тёплую впадину между плечом и ключицей Джордана. Его дыхание было ровным, губы чуть приоткрыты, а ресницы, обычно такие выразительные, теперь казались невесомыми тенями на щеках. Одна рука бессознательно сжимала край футболки Уила. Джордан не мог уснуть. Его взгляд, словно загипнотизированный, остановился на этой бархатной коробочке на стеллаже. Он думал о том, что прямо сейчас он может встать с кровати и увидеть то, что хранится в ней. Вот только если это то, о чем он думал последние несколько дней, то Джордан не знал, что может быть хуже. Знать о том, что там кольцо или сгорать от неведения. Он лежал на спине, ощущая вес Никитиной головы на своём плече, и прислушивался. К дыханию — тёплому, размеренному, чуть шумному после всего, что было между ними. К тиканью часов в коридоре, отсчитывающих секунды, которые он не хотел терять. К собственному сердцу, всё ещё бешено стучащему где-то в районе горла. Пальцы его медленно, будто против воли, поднялись к волосам Гусева. Он осторожно провёл по ним, запоминая текстуру — мягкие у корней, чуть жёстче на концах от постоянного стайлинга. Такой простой жест, а в нём — целая исповедь. «Я боюсь, что это сон» — пронеслось в голове. Он закрыл глаза, вдыхая запах Никиты — шампунь с запахом корицы, едва уловимый аромат пота и что-то неуловимое его. За окном шуршал снег, цепляясь за стекло, а Джордан думал о том, как странно — всю жизнь бежать вперёд, к новым победам, а теперь хотеть, чтобы время остановилось. Его рука опустилась на спину Никиты, ощущая под тонкой тканью футболки тепло кожи, выпуклость позвонков, едва заметное движение лёгких. «Ты же не исчезнешь?» — прошептал он в темноту, зная, что ответа не будет. Но Никита, будто услышав, глубже вжался в него, и Джордан почувствовал, как что-то в груди сжимается и тут же отпускает. Он наконец закрыл глаза.