Стикеры на стекле вместо слова "люблю"

Джордана раздирали противоречивые чувства. Они уже второй день будто избегали друг друга с Никитой. Уил понимал — Гусев даёт ему пространство, не навязывается, не требует объяснений. И это было невероятно ценно. Но в то же время… Почему это так больно? Они продолжали переписываться. Смешные мемы, глупые вопросы вроде «Ты ел сегодня?», подмигивающие смайлы — всё как прежде. Но 91 номер Динамо не подпускал ближе, не оставался с ним наедине. Он видел – Никита тоже страдает, но ничего не мог поделать с собой. Боязнь снова влюбиться до глубины души, до потери рассудка, до безумия, сводила Джордана с ума. Она жила в нем постоянной дрожью в груди, нервирующей пульсацией в висках, бессонницей, когда в четыре утра он в сотый раз перечитывал их старые сообщения. Страх был таким же острым, как лезвие конька - одна ошибка, один неверный шаг, и он снова истечет кровью, как семь лет назад. Но хуже всего было осознавать, что он сам стал причиной этой боли. Что именно его неспособность довериться, его вечное бегство от собственных чувств заставило Никиту отступить. И теперь они оба стояли по разные стороны этой невидимой черты, не решаясь сделать первый шаг, боясь, что другой уже не ждет. Бреннан, выслушав его размышления, сказал, что он дурак. И что Никита точно бросит его, если он продолжит страдать этой фигней. Они шли на тренировку, когда Менелл пытался поставить на место мозги его друга. «Семь лет ты ноешь о том, что тебе никто не нужен, а когда наконец появляется человек, готовый терпеть твое дерьмо, ты делаешь все, чтобы его потерять!» - в конец потерял терпение он. «Ты не понимаешь…» - Джордан мотал головой, нервно теребя шнурок на коньке, который уже десять минут не мог завязать. «Поверь, понимаю… И то, чего ты боишься – тоже. Но если бы ты рассказал все Гусю, без утайки, без увиливаний, вместо того, чтобы переписываться с Сикьюрой, то был бы сейчас чуточку счастливее» - возражает защитник, натягивая на себя тренировочное джерси. «Посмотри» - Бреннан поворачивается спиной к остальной раздевалке, встав напротив Джордана, и кивает головой в сторону Никиты – «Видишь?». Уил аккуратно выглянул из-за него. С первого взгляда казалось, что нападающий просто сосредоточенно готовится к предстоящей тренировке. Вот только Джордан видел чуть больше: пальцы Никиты чуть дрожали, когда он трижды перепроверял один и тот же ремень; его взгляд автоматически искал Джордана в зеркале, чтобы тут же резко отвести в сторону; губы были сжаты в ту самую тонкую линию, которая появлялась только когда он сдерживал эмоции; между бровей залегла едва заметная складка - та самая, что появлялась после особенно тяжелых разговоров с Капризовым. Бреннан тяжело вздохнул, скрестив руки на груди, и присел рядом на скамейку, так что их плечи почти соприкоснулись. «Ты знаешь, что самое идиотское во всей этой ситуации?» — голос Менелла потерял злость, став почти усталым — «Ты ведешь себя так, будто у тебя есть бесконечный запас времени. Как будто Гусь — это твоя вещь, которая просто постоит в углу и подождёт, пока ты наконец перестанешь бояться». Джордан сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. «Я не…» — начал он, но Бреннан резко перебил. «Не ври. Себе, мне, а уж тем более ему. Ты не просто боишься. Ты убегаешь. И самое дерьмовое? Ты даже не прячешься за свои старые шутки про «просто секс» и «без обязательств». Ты просто молчишь. И это хуже» - сжав его плечо, объясняет защитник. Тишина. Уил почти в открытую пялился на Никиту, который о чем-то переговаривался с их капитаном. «Ты прав» - не сводя с них взгляда, произносит Джордан – «Я… должен исправить ситуацию». Он не расскажет Бреннану, что Гусев дал ему время совсем по другой причине – после того разговора о Капризове. И что скорее всего тот даже не догадывался о том, что прячется за молчанием Уила на самом деле. В руках уже знакомый стикер-пак и ручка, а в голове – пара подходящих фраз. Пока он старательно выводит буквы на бумаге, не замечает, как Менелл, сжав губы, туже перетягивает шнурки на коньке левой ноги. Никита методично застегивал напульсники, пальцы автоматически повторяли привычные движения, пока мысли кружились как листья в ноябрьском вихре. Сначала – счастливый момент в аэропорту, их встреча и теплые объятия, затем – нежное утро, завтрак в постель и эти небесные голубые глаза… Никита закрыл глаза, глубоко вдохнув запах льда, резины и... его одеколона, который все еще витал в воздухе, хотя Уил сегодня даже не подошел ближе чем на три метра. А потом тот честный разговор о Капризове и отстранение Джордана… Гусев понимал – нападающему неприятно, ему надо время, чтобы принять. Не только правду о Кирилле, но и свои чувства и эмоции. Уил был не из тех, кто жаждет постоянства… Но прямо сейчас Никита пытался показать, что с ним можно быть собой, что он готов принимать его любым. Мысль о том, что он любит этого безумного, талантливого нападающего уже укоренилась в его голове. И от этого становилось печальнее – это молчание, ожидание принятия своих эмоций Уилом… «Гусь» - голос Ожиганова прозвучал резко, как свисток судьи после оффсайда. Никита оторвался от шнуровки коньков, пожимая протянутую руку: «Привет, Жига». Краем глаза он ловит взгляд Уила. «Как твой отпуск?» - спрашивает нападающий. «Нормально, но я тут не для этого» - Игорь махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. Его взгляд стал холоднее — тот самый, который команда видела только перед самыми жесткими разборами полетов. «Хотел обсудить вчерашнюю игру против Барыса» - Никита слышал в голосе друга стальные нотки его капитанского тона. «Хорошо, я слушаю, кэп» - покорно соглашается нападающий. Ожиганов скрестил руки, намеренно повернувшись так, чтобы его видели все в раздевалке. «Что-то как-то совсем блекло выглядело наше первое ударное звено» — он нарочито растянул слово, будто вбивая гвоздь — «Для тех, кто совсем недавно отдыхал неделю». Тишина. Где-то упала клюшка, звонко ударившись о пол. Кто-то сглотнул. Никита видел, как Джордан медленно поднял голову — его глаза, обычно такие яркие, стали ледяными. «Мы проиграли не из-за звена, Жига» — спокойно, но четко сказал Никита. «Нет?» - Ожиганов усмехнулся – «А из-за чего тогда? Из-за того, что кто-то вместо паса в пятачок пялился на партнера, как школьник на первую любовь?». Гусев резко поднялся с места, пока те немногие, кто пришел так рано на тренировку, делали вид, что ничего не происходит, занимаясь своими делами. Пыленков вдруг оказался рядом, встав рука об руку со своим другом: «Жига, ты же сам понимаешь, что проиграла команда, а не только потому что у Никиты с Джорданом что-то не заладилось. Ведь если первое звено вдруг сломалось, значит, другие должны встать им на замену». Игорь смерил защитника тяжелым взглядом, но Даня стоически выстоял: «К защитникам у меня претензий не меньше, в том числе и к себе, но прямо сейчас я обращаюсь не к тебе, Пыля. Так что не влезай в чужой разговор!». Пыленков уже намеривался продолжить спор, когда почувствовал руку на своем плече. Он обернулся – Никита одним взглядом показывал, что действительно лезть на рожон не стоит. И Даня покорно отступил, но далеко не ушел, продолжая следить за ситуацией. Никита повернулся обратно к другу: «Если у тебя есть претензии — говори прямо. Без намеков». Глаза Ожиганова вспыхнули: «Хорошо. Прямо». Он бросил взгляд на Джордана, потом обратно на Никиту. «Ваши личные дела — ваше дело. Но если они мешают команде — это уже моя тема. Вчера ты дважды не вышел на перехват, потому что смотрел, не упал ли он после силового. Он трижды промахнулся по пустым воротам, потому что искал тебя взглядом вместо того, чтобы бить. Это не хоккей. Это...» - гневно продолжал Игорь. «Довольно» - голос прозвучал тихо, но так, что Ожиганов замолчал. Никита стоял натянутый, как струна, но что-то выдавало в нем едва сдерживаемый гнев. «Если я играю плохо — кричи мне в лицо. Но не трогай его» - плотно сжав губы, произносит он. Ожиганов замер. Потом медленно кивнул: «Хорошо. Тогда вот что, Гусь. Выкладывайся на льду так, как умеешь. А если не можешь — предупреждай заранее, чтобы мы ставили в звено того, на кого ты не отвлекаешься». Ожиганов, бурча себе под нос, покинул раздевалку. Никита присел на скамейку. Его друг впервые так сильно ошибался. Да, его беспокоили мысли о Джордане, но при этом они оба оставались настоящими профессионалами своего дела. А в той игре с Барысом просто не пошло, и Гусев ни в коем случае не снимал с себя вины. Но обвинять в проигрыше Джордана, который из кожи вон лез, чтобы забить, он не позволит. Даже лучшему другу. «Гусь, ты в порядке?» - заботливо поинтересуется Даня. Никита лишь кивнет, не дав более детального ответа. «Не кисни, ты же знаешь Жигу… Он сам отойдет…» - довольно неуверенно произносит Пыленков. Никита усмехнется, поднимаясь со своего места: «Пойдем, Пыля. Тренировка скоро начнется». Они вместе идут на лед, Никита останавливается возле скамейки, проверяя свою бутылку с водой. Его сердце внезапно замирает – на ней был приклеен знакомый стикер. «Готов искупить свою вину бутылочкой твоего любимого Шпатена. P.S. Мне не нравится тишина между нами…» - гласила надпись на бумажке. Гусев слегка улыбнувшись, прячет стикер внутрь своей краги. А затем свисток прерывает разминку, напоминая об основной тренировке. Лёд звенел под острыми коньками, когда Никита отрабатывал дриблинг, чётко и без лишних движений обводя стойки. Он чувствовал на себе тяжёлый взгляд Ожиганова — тот стоял у борта, скрестив руки, будто ждал малейшей ошибки. Но Гусев не давал повода: его передачи были резкими и точными, силовые приёмы — выверенными, удары — жёсткими. Он играл так, будто ничего не произошло, будто вчерашнего разговора не было. Никаких взглядов в сторону Джордана, никаких замешательств — только хоккей в его чистом виде. Ожиганов хмурился, но постепенно его поза расслабилась. Даже он не мог придраться — Никита выкладывался на все сто, будто доказывая не словами, а делом: личное остаётся за пределами льда. Еще один объект наблюдения Игоря тоже выкладывался на все сто. Хоккей был способом Джордана хоть на немного отвлечься от мыслей, что съедали его. На льду они с Никитой – партнеры: по игре, по звену, по… жизни. Да, они облажались в прошлом матче, но больше себе он такого не позволит. Лёд крошился от резких стартов Уила, когда он отрабатывал скоростные проходы, оставляя защитников позади. Каждый его бросок в верхний угол был словно вызовом — самому себе, Ожиганову, всем, кто сомневался. Пока остальные дали себе передышку в перерыве, Джордан остался на льду. Десять бросков подряд в пустые ворота. Десять точных попаданий. Он не уйдёт, пока не будет уверен — завтра он не подведёт. Ни команду. Ни его. Затем была двусторонка, на которой оба показали – почему именно они в первом звене, почему играют в одной связке. Лёд будто оживал под их коньками, когда Никита и Джордан вышли вместе в атаку. Их взаимодействие было отточенным до мелочей — Гусев, чувствуя малейшее движение партнёра, отдавал пас ещё до того, как Уил открывался, а тот в ответ мгновенно находил свободный пятачок, куда летела шайба. В одном из эпизодов Никита, искусно прикрыв снаряд корпусом, сделал слепую передачу за спину, и Джордан, будто читая его мысли, уже мчался на пустые ворота. Даже Ожиганов, скрестивший руки у борта, не смог сдержать одобрительного кивка — когда они играли вот так, синхронно и без слов, становилось ясно, почему именно эта связка приносила команде голы, особенно при игре в большинстве. Очередная пауза, перед заключительной частью тренировки. Джордан, разгорячённый и вспотевший, случайно столкнулся с Никитой у бортика. Тот едва не упал, но Уил инстинктивно схватил его за руку, притянув к себе. На мгновение мир сузился до зеленых глаз, до прерывистого дыхания, до капель пота, скатившихся по виску. «Прости» — прошептал Джордан, но не отпустил. «Всё в порядке» — Никита улыбнулся, и это была та самая улыбка, что раньше. Та, от которой в груди распускалось тепло. И тогда Уил понял — он больше не может так. Джордан попытается все исправить. Внезапно их прерывает крик. До боли знакомый голос, стонущий, сразу узнается Уилом. И он видит, что не ошибся в отражении глаз Никиты. Резко обернувшись, Джордан замечает Бреннана у скамейки. Друг держится за ногу, в том самом месте, которое его беспокоило последние несколько дней. Он быстро добирается до него. «Мелли!» - громкое, надрывное восклицание вырывается будто сразу из груди. «Джо…» - сквозь зубы выдыхает он. Уил хватает друга, помогая ему добраться до скамейки. Врач уже спешит к ним, пока вокруг уже собираются все хоккеисты. Он осматривает ногу, параллельно пытаясь облегчить боль защитнику. Джордан сидит рядом, его взгляд беспорядочно бегает от доктора к другу, и в толпе – к Никите. «Едем в больницу» - объявляет врач. «Прости, Джо… Я соврал тебе… По поводу ноги» - произносит Бреннан, пока друг помогает ему забраться на носилки. Лёд под коньками вдруг стал зыбким, когда Джордан осознал происходящее. Бреннан, его Мелли, всегда несокрушимый и бодрый, теперь лежал бледный, с перекошенным от боли лицом. «Ты идиот» — Уил сжал его плечо так сильно, что защитник застонал, но не от физической боли — в голосе Джордана звучала такая ярость и страх, что даже врач на секунду замер — «Ты же знал! Ты же...». Он замолкает, отвернув голову и закрыв глаза. «Знал… Но играть хотелось больше…» - горько признается Менелл. «Вот теперь в больнице на приставке наиграешься!» - с сарказмом произносит Джордан. Он едет вместе с другом в госпиталь, пока Никита остается с командой. Ведь тренировка еще не закончена. Затем в раздевалке, когда Гусев собирался домой, чтобы ожидать новостей от Джордана по поводу их защитника, к нему неожиданно снова подходит Ожиганов. «Что? Снова что-то не так?» - ухмыльнувшись, спрашивает нападающий. Он крепко сжимал телефон, надеясь получить известия от Уила. «Слушай, Гусь…» - вдруг жмется капитан. «У нас с тобой что-то совсем все плохо идет. Может, ты хотел бы развеяться? Помнишь, как раньше… Ты, я, ну тогда еще Куч, и несколько бутылок самого крепкого алкоголя» - внезапно предлагает Ожиганов. Никита даже не скрывает своего удивления, не замечая хитрых искр в глазах друга. «Конечно, я не против» - пожимает плечами он. «Отлично! Тогда… Давай в выходной – я напишу во сколько и где» - улыбчиво отвечает Игорь. Никита лишь согласно кивает, наблюдая за спиной удаляющегося друга. А Ожиганов шел к своему месту, пытаясь скрыть предвкушающую улыбку – его затея почти удалась.

***

Крис готова была уже бежать из больницы без костылей и коляски. Она находилась в долгожданной утренней тишине, пока ещё родители не приехали. Соколова усмехается собственным мыслям — оказалось, что лечащим средством для её больной ноги стали всего лишь несколько дней рядом с мамой. И вот, она уже готова хоть ползти, лишь бы не находиться в её обществе. Она потянулась к тумбочке, где лежал телефон, и провела пальцем по экрану. Новое сообщение от Дани: «Как ты? Мама опять достаёт?». Крис закатила глаза, но губы сами собой растянулись в улыбке. Она быстро набрала ответ: «Если бы у меня была хоть капля сил, я бы уже сбежала. Но пока что просто мечтаю об этом». За окном светило яркое утреннее солнце, и если бы не больничные стены, можно было бы подумать, что это обычный день — никаких операций, никаких травм. Но ортез на ноге напоминал: пока что свобода остаётся лишь в мечтах. Вдруг дверь палаты приоткрылась, и Крис напряглась, ожидая увидеть маму с очередной порцией нравоучений. Однако в проёме показалась медсестра с подносом, на котором стояла чашка ароматного чая и тарелка с тёплыми тостами. «Доброе утро» — улыбнулась девушка — «Доктор разрешил вам сегодня попробовать встать с ходунками. Как настроение?». Крис почувствовала, как сердце учащённо забилось. Наконец-то! Пусть даже с ходунками, но она сможет сделать эти шаги. «Настроение отличное» — ответила она, уже представляя, как удивит Даню, когда приедет к Новому году. Медсестра помогла ей сесть, поправила подушки и поставила поднос на специальный столик. Соколова вдыхала приятный аромат еды, чувствуя, как отзывается ее желудок, когда в палату буквально влетела ее мама. Она быстрым сканирующим взглядом прошлась по помещению. Ее красиво подведенные губы уже открылись, чтобы высказать очередное замечание. Анна Сергеевна забрала поднос прямо из-под носа Крис: «Ну что это за еда? Кристина, и так ты надеешься выздороветь?». Девушка сжала кулаки, чувствуя, как знакомое раздражение поднимается по спине. «Мама, это больничное питание, его специально подбирают под…» - начала она, но мать уже энергично махнула рукой, перебивая. «Чепуха! Я привезла тебе домашний куриный бульон и котлеты на пару» - Анна Сергеевна с деловым видом расставила на тумбочке контейнеры с едой, каждый жест ее был отточенным и уверенным – «Вот видишь, как надо заботиться о здоровье». Крис вздохнула, наблюдая, как мама выстраивает контейнеры в идеальный ряд. В этот момент дверь снова открылась, и в палату заглянула медсестра с теми самыми ходунками. «Ах, вот они!» - воскликнула Кристина, пытаясь переключить внимание. Ее глаза загорелись азартом: «Можно попробовать прямо сейчас?». Анна Сергеевна резко повернулась: «Что? Немыслимо! Ведь только вчера сняли дренаж! Кристина, будь благоразумна!». Ее голос достиг той пронзительной ноты, которая всегда предшествовала длинной лекции о безопасности. Но Крис уже ловила взгляд медсестры, передавая ей безмолвную просьбу о помощи. Та, понимающе улыбнувшись, сказала: «Доктор действительно разрешил. И я буду рядом, чтобы подстраховать». Соколова видела, как во взгляде матери уже просыпается очередная нотация, когда в палату заходит папа. «О! Я смотрю, выздоровление идет полным ходом!» - Михаил Сергеевич радостно подкручивает ус, подходя к дочери. Его жена лишь гневно фыркнула. Анна Сергеевна резко развернулась к мужу, ее каблуки громко стукнули по больничному полу: «Михаил! Ты тоже поддерживаешь эту безумную затею? Она же только неделю как с операционного стола!». Михаил Сергеевич спокойно положил руку на плечо жены, но та резко стряхнула ее. «Анюта, доктора лучше знают, что можно, а что нельзя. Посмотри, как у нее глаза горят» - мягко сказал он, подмигивая дочери. «Горят?!» - Анна Сергеевна истерично засмеялась – «Они у нее всегда горят, когда она собирается сделать что-то безрассудное! Вспомни, как в детстве она с дерева прыгала, как на коньках без шлема каталась! И чем это закончилось?!». В палате резко стало тихо. Даже медсестра замерла, застигнутая врасплох этим взрывом эмоций. Но Кристина лишь стиснула зубы и, не удостоив мать ответом, упрямо потянулась к ходункам. Ее пальцы намеренно впились в металлические поручни. «Кристина!» — Анна Сергеевна шагнула вперед, но Михаил Сергеевич мягко, но твердо перехватил ее руку. «Дай ей попробовать» - тихо прошептал он. «Дать попробовать?! Она сломает себе вторую ногу, и тогда что? Операции? Реабилитация? Опять месяцы мучений?» — голос матери дрожал, но в нем уже звучало нечто большее, чем просто злость – «Ты думаешь, мне нравится быть для нее злой мачехой? Но кто-то же должен быть взрослым!». Крис резко подняла голову. «Взрослым? Взрослым — это когда ты годами внушаешь мне, что я не справлюсь? Что без тебя я разобьюсь?» - она с силой оттолкнулась от кровати, впервые за долгие дни ощутив вес собственного тела на больной ноге. Боль пронзила колено, но она не подалась. Медсестра бросилась подстраховать ее, но Соколова отстранилась: «Я сама». Анна Сергеевна побледнела. «Ты... Ты даже не понимаешь, как это выглядит со стороны! Ты всегда такая — напролом, без оглядки, пока не упадешь! И кто потом собирает тебя по кусочкам? Кто сидит у твоей кровати ночами? Кто выслушивает врачей, которые говорят, что ты, может быть, никогда не сможешь...» - она внезапно замолчала. «ХВАТИТ!» — Крис ударила ладонью по ходункам. Гулкий звук разнесся по палате. «Я знаю, что ты хочешь сказать. Что я сломана. Что мне пора «завязывать». Но это МОЯ жизнь, мама. И если я решу сломать ее вдребезги — это МОЙ выбор!» - она сделала первый шаг. Резкий, неуверенный. Нога дрожала, но держала. Второй. Третий. Анна Сергеевна смотрела на нее, и в ее глазах было что-то невыносимое — страх, гнев, бессилие. «Ты эгоистка» — прошептала она – «Настоящая эгоистка». Девушка застыла на месте. Потом медленно повернулась к матери, и в ее взгляде не осталось ни капли прежней теплоты: «Да. Возможно. Но я хотя бы не пытаюсь сломать жизнь тем, кого люблю». Михаил Сергеевич резко вдохнул, но было уже поздно. Анна Сергеевна выпрямилась, словно ее ударили. «Хорошо» — ее голос звучал ледяным – «Делай как знаешь». Она демонстративно уселась в кресло, спрятавшись за каким-то журналом. Но ее взгляд все равно блуждал над страницами, наблюдая, как ее дочь продолжает делать самостоятельные шаги по палате. «Медленнее» — предупредила медсестра, но Кристина уже делала очередной шаг. Казалось, будто в колене вбиты раскаленные гвозди, но она продолжала двигаться. Каждый шаг — это удар по собственной беспомощности, по материнским сомнениям, по всем тем, кто считал, что она не справится. Пятый шаг. Шестой. Седьмой. Она уже дошла до середины палаты, когда нога внезапно подкосилась. Крис резко навалилась на ходунки, едва удержав равновесие. Капли пота скатились по вискам. «Может, хватит на сегодня?» — осторожно предложил отец. Крис покачала головой: «Еще». Ее голос звучал хрипло от напряжения. Она перевела дух и снова двинулась вперед. Теперь она шла по кругу — от кровати к окну, от окна к двери, снова к кровати. Дыхание стало прерывистым, но она не останавливалась. Казалось, будто она доказывает что-то не только окружающим, но и самой себе. Когда она в десятый раз проходила мимо тумбочки, ее взгляд упал на телефон. На экране горело уведомление — сообщение от Дани: «Как тренировка?». Крис вдруг представила, как он сейчас на льду, отрабатывает удары, а она здесь, борется с этими дурацкими ходунками. А потом перед глазами вспыхнула другая картина: Новый год – Даня, наряжающий елку, Никита, который спорит о чем-то с Джорданом на кухне, ведь нападающий точно будет не прочь угостить их своими традиционными рождественскими блюдами… Этот образ придал ей сил. Она выпрямилась и сделала шаг шире, чем предыдущие. Боль пронзила колено, но вместе с ней пришло странное удовлетворение. «Вот так» — прошептала она себе – «Еще немного — и смогу без них». Медсестра обменялась взглядом с Михаилом Сергеевичем. Оба видели — остановить Соколову сейчас было невозможно. Она шла, преодолевая боль, как когда-то преодолевала сопротивление защитников на льду. Только теперь противником было ее собственное тело. Когда она наконец остановилась, дрожа от усталости, ее футболка прилипла к спине. Но в глазах горел огонь — тот самый, который так пугал Анну Сергеевну. Огонь, который говорил: это только начало. Принять душ тоже помогла медсестра. А вернувшись в палату, девушка услышала, как ее телефон разрывается назойливой мелодией. На экране – фото заспанного Дани, которым она теперь шантажировала защитника. Удобнее устроившись в кровати, Соколова принимает вызов. Папа ушел за едой, а мама так и не сдвинулась с места, продолжая читать этот проклятый журнал. «Привет, любимая!» - голос Дани звенел так, что даже медсестра улыбнулась, поправляя капельницу. «Привет, Дань» - Крис ухмыльнулась, но тут же зашипела от боли, когда неосторожно подвинулась. «Что случилось? Ты в порядке?!» — Пыленков тут же перешел на повышенные тона, и в трубке раздался шум, будто он уже готов был мчаться в больницу. «А вот был бы тут и не надо было бы сейчас так волноваться…» - раздалось недовольное бурчание мамы. Соколова поджала губы, но никак не отреагировала на ее слова. «Успокойся, просто нога» — она закатила глаза, но сердце предательски екнуло от его заботы – «Зато сегодня впервые встала с ходунками. Чуть не упала, но все равно — прогресс». «Ты чудо!» — он засмеялся, и где-то на фоне раздался еще один женский голос, мягкий и теплый – «Скажи ей, что я горжусь ею!». Крис невольно нахмурилась: «Это…». Но в экране смартфона уже отразилась женщина, на которую так походил защитник. «Здравствуй, Кристиночка, Солнце!» - приветствует ее мама Пыленкова. «Здравствуйте, Светлана Владимировна!» - глаза Крис озаряются искренним счастьем, когда она видит женщину. «Кристиночка, родная! Как твоя ножка? Не слушаешься врачей, да?» - хитро ухмыляется мама Дани, но в ее глазах лишь беспокойство. «Я... стараюсь» — Крис неожиданно почувствовала ком в горле. «Вот и молодец! А мы тут пирог вишневый испекли — твой любимый, с корицей. Жаль, не передать... Но как вернешься — целый тебя ждет!» - обещает ей женщина. В палате вдруг стало тихо. Даже мама Крис перестала листать журнал, пальцы замерли на странице. «О... правда?» — девушка почувствовала, как в груди разливается странное тепло. Мама Дани... Та самая, которая в прошлый раз, пока она еще лежала в больнице в Москве, успела передать ей связанный лично плед с подписью «Выздоравливай, чемпионка!». Та, которая в телефонных разговорах всегда спрашивала не только про ногу, но и «как твое сердечко, детка?». «Конечно, правда» - усмехается Даня, даже не подозревая, какая буря назревает в далекой Миннесоте. «Мам, как ты мне недавно говорила?» - повернувшись к женщине, спрашивает он. «Что наша Кристиночка – самая сильная девушка, которую я знаю. Думаю, твои родители гордятся такой дочкой!» - произносит Светлана Владимировна. «Дань» — панически перебивает их Крис, потому что видела, как пальцы ее матери сжали журнал так, что бумага порвалась. Но было уже поздно. «Какая трогательная забота» — холодно произнесла Анна Сергеевна, откладывая журнал – «Как мило, что у тебя теперь есть... запасная мама». В телефоне повисла тишина. Пыленков, поняв всю превратность ситуации, закрыл глаза, плотно сомкнув губы. А Светлана Владимировна недовольно свела брови к переносице. «Анна Сергеевна…» - попытался смягчить ситуацию Даня, но она уже встала, её каблуки резко застучали по больничному полу. «Нет-нет, я всё поняла» — её голос дрожал от сдерживаемых эмоций – «Моя дочь теперь в надёжных руках. У неё есть настоящая семья, которая...». «Мама, хватит!» — Крис резко приподнялась на кровати, стиснув зубы от внезапной боли в ноге – «Светлана Владимировна просто...». «Просто что?!» — Анна Сергеевна резко развернулась к дочери – «Просто заменяет тебе то, что я, по твоему мнению, недодала? Говорила тебе, что горжусь тобой недостаточно часто? Или, может, не пекла тебе пироги по выходным?!». В трубке раздался вздох Светланы Владимировны: «Анна Сергеевна, давайте не будем...». «Нет, давайте!» — мать Кристины была неудержима – «Давайте начистоту! Вы там, в Москве, играете в счастливую семью, пока я здесь, в чужой стране, ночами не сплю, слушая, как моя дочь стонет от боли! И теперь вы хотите сказать мне, как правильно её любить?!». Крис сжала телефон так, что экран затрещал: «Мама, ты переходишь все границы». «Нет, Кристина, это ты их перешла!» — Анна Сергеевна схватила свою сумку – «Раз тебе так комфортно с этими... чужими людьми, то я не буду тебе мешать». Дверь захлопнулась с такой силой, что с тумбочки упала ваза с цветами. Вода разлилась по полу, смешавшись с лепестками пионов — теми самыми, что Даня подарил ей на прошлой неделе. В трубке повисла тяжёлая тишина. «Крис...» — наконец прошептал Даня. «Всё в порядке» — она ответила автоматически, глядя на захлопнутую дверь. Голос звучал ровно, слишком ровно: «Это... привычно». «Нет, это не нормально» — неожиданно твёрдо сказала Светлана Владимировна – «Детка, ты не виновата. Ни в чём». Соколова вдруг почувствовала, как по щекам катятся предательские слёзы. «Я знаю» — она быстро смахнула их, но голос предательски дрогнул. «Просто... Завтра попробую пройти уже без ходунков» - меняет она тему разговора. «Кристиночка...» - мягко зовет ее мама Пыленкова. «И я очень жду того пирога. Когда вернусь» - быстро тараторит девушка. Она положила трубку, прежде чем они услышали, как она рыдает. На телефон приходит сообщение: «Знаешь что? Мы с мамой вышлем тебе посылку. Там будет домашнее варенье, твой любимый чай… И кое-что еще…». Соколова отправила ответ: «Дань, не стоит…». Ответное сообщение не заставило себя ждать: «Стоит. Потому что семья – это не только кровь. Это те, кто рядом, когда трудно». Крис почувствовала, как быстрее забилось ее сердце: «Я люблю тебя, Дань». Соколова уронила телефон на одеяло, закрыв ладонью глаза. В палате стояла гнетущая тишина, нарушаемая только мерным гулом кондиционера. Она знала, что мать ушла и не вернётся - по крайней мере, не сегодня. Не после такого. На экране телефона снова загорелось уведомление. Даня прислал фото: он и его мама на кухне замешивают тесто для того самого вишневого пирога. Подпись: «Готовимся к твоему возвращению, чемпионка». Крис провела пальцами по изображению, оставляя размытый след от слёз. В этот момент в дверь осторожно постучали. «Войдите» - прошептала она, поспешно вытирая щёки. Дверь открылась, и в палату заглянула медсестра Линда - рыжеволосая веснушчатая женщина лет сорока, которая за неделю стала для Кристины почти другом. «Всё в порядке, дорогая?» - спросила она, замечая красные глаза пациентки – «Принесла тебе свежий лёд для колена и... кое-что ещё». Она достала из кармана маленькую коробочку. Внутри лежало печенье в форме коньков - то самое, которое пекут в больничной столовой по средам. «Сахарная глазурь» - подмигнула Линда – «Твой любимый вид допинга». Крис неожиданно рассмеялась сквозь слёзы. В этот момент телефон снова завибрировал - новое сообщение от Дани: «Мы с мамой готовимся высылать тебе посылку. Варенье, чай, мамины носки (тёплые) и кое-что особенное. P.S. Мама говорит, ты теперь официально её любимая дочь. Я, кажется, в опале». Крис прижала телефон к груди, чувствуя, как впервые за день по-настоящему тёплая волна разливается по всему телу. Она посмотрела в окно, где снег продолжал свой неторопливый танец, и вдруг осознала - да, она здесь одна. Но совсем не одинока. «Спасибо» - сказала она Линде и отправила Дане голосовое: «Передай маме, что я её тоже люблю. И что... я очень благодарна. За всё». Потом взяла печенье-конёк и твёрдо откусила половину. Завтра она снова попробует встать. Без ходунков. А сегодня... Сегодня она просто позволит себе немного сладкого и эту странную смесь грусти и тепла, что грела её изнутри лучше любого лекарства.

***

Никита уже битый час пытался успокоить свою подругу. Соколова позвонила ему, чем изрядно напугала своего друга. Голос Крис в трубке звучал прерывисто — каждый вдох давался ей с трудом, будто она бежала долгую дистанцию, а не лежала в больничной палате. «Я не понимаю почему...» — её слова оборвались, превратившись в тихий, горький смешок, от которого у Никиты сжалось сердце. Он закрыл глаза, представляя её: бледную, с красными от слёз глазами, сжавшуюся под больничным одеялом, которое казалось ей сейчас слишком тяжёлым. «Хвостик…» — его голос прозвучал мягче, чем он ожидал. На другом конце провода раздался шум — она, вероятно, вытирала лицо рукавом халата. «Она... Она назвала меня эгоисткой» — прошептала Крис, и в её голосе было столько недоумения, что Никита почувствовал, как в груди закипает знакомая ярость — «Потому что я... хочу ходить. Потому что не хочу сдаваться». Никита провёл рукой по лицу, ощущая, как усталость наваливается на него тяжёлым грузом. Он знал Анну Сергеевну — её холодную, как лёд, манеру говорить, её взгляд, который мог пронзить насквозь. Но слышать, как она ломает свою же дочь... «Ты не эгоистка» — твёрдо сказал он — «Ты боец. И если она этого не видит...». Соколова прерывает его: «Дело даже не в этом… Почему она просто… не… принимает меня такой, какая я есть?». Новый всхлип – сильнее предыдущих. Никита почувствовал, как в горле застревает комок. «Она… она же моя мама…» - ее голос дрогнул на последнем слове. В этих словах была вся боль ребенка, который до сих пор, где-то глубоко внутри, надеется, что мама однажды обнимет его просто так, без условий и упреков. Гусев тяжело вздохнул. В его ушах еще звенел этот надломленный шёпот Крис – «она же моя мама...». Казалось, он физически ощущал, как по его собственной груди растекается ледяное пятно чужой боли. «Хвостик...» - его голос сорвался, когда он представил её: сжавшуюся в больничной кровати, пальцы, впившиеся в подушку, слёзы, оставляющие мокрые дорожки на щеках – «Ты заслуживаешь...». «Что?!» - её голос внезапно взорвался яростью, и Никита невольно отстранил телефон от уха – «Любви? Принятия? Да я уже десять лет жду этого, как дура!». В трубке послышался прерывистый звук её дыхания - тяжёлого, хриплого, будто она только что отыграла третий овертайм. «Каждый раз...» - её слова теперь лились сплошным потоком – «…каждый чертов раз, когда я добивалась чего-то, она находила, к чему придраться. Лучший бомбардир юниорской лиги? «Почему не капитан?». Первая шайба в ЖХЛ? «Ты могла бы забить ещё две!» Даже когда я...». Голос её оборвался, и Никита понял - она вспомнила ту роковую игру, после которой оказалась в больнице. За окном его квартиры завывал ветер, бросая снежные капли в стекло, словно повторяя её рыдания. Никита почувствовал себя беспомощным - он, который на льду мог найти выход из любой ситуации, сейчас не знал, что сказать. «Крис, послушай меня, ни один ребенок не должен заслуживать любви своего родителя» - подбирая слова, начинает он - «Никогда не пытайся заслужить чью-либо любовь. Ты достойна её просто потому, что ты есть». «Легко говорить...» - её шёпот был едва слышен, но каждое слово жгло, как шайба, выпущенная с невероятной силой – «Когда у тебя родители... Нормальные. Когда они приезжают на твои матчи не чтобы критиковать, а чтобы поддержать». Никита закрыл глаза. Перед ним всплыли образы: его отец, кричащий «Давай, сынок!» с трибун; мама, закутанная в шарф с эмблемой клуба, не пропустившая ни одной его игры в детстве. Он вдруг с болезненной ясностью осознал - эти простые вещи, которые он всегда принимал как данность, для Крис были недостижимой мечтой. «Ты права» - неожиданно согласился он, чувствуя, как в груди разливается странная смесь вины и сочувствия – «Мне действительно сложно это понять. Но...». Он сделал паузу, собираясь с мыслями. «Но я знаю другое - семья это не только кровь. Семья - это те, кто стоит с тобой у борта, когда ты проиграл. Кто подаёт шайбу, когда ты упал» - Гусев слегка улыбается, произнося эти слова. «Семья…» - протяжно вздыхает Соколова. «У меня есть семья – это ты» - признается девушка. Никита замер, почувствовав, как что-то горячее и острое сжало ему горло. В этих простых словах была вся опора их дружбы — той, что прошла через раздевалки, победы и поражения, через молчаливые поддержки после неудачных матчей. «И Даня…» - быстро добавляет девушка. «И…» - на секунду виснет тишина. Крис, поджав губы, продолжает – «И тот, кого примет твое сердце». Она намекала на Джордана – Никита сразу это уловил. Гусев ощутил, как по его спине пробежали мурашки. Телефон вдруг стал обжигающе горячим в его ладони. «Крис...» - его предостерегающий тон заставил девушку фыркнуть. «Ой, да ладно тебе» - её голос внезапно приобрёл знакомую озорную нотку, ту самую, что всегда предшествовала особо ядовитым комментариям – «Я же ногу повредила, а не глаза. Вы с Уилом пылаете рядом друг с другом, как новогодняя ёлка в декабре». Никита непроизвольно обернулся, будто опасаясь, что Джордан мог материализоваться у него за спиной в этот самый момент. В квартире было тихо - только часы на кухне отсчитывали секунды гулким тиканьем. «Мы...» - он замялся, внезапно ощутив себя пятнадцатилетним пацаном – «Это не так просто». «Да брось» - Крис хмыкнула – «Проще, чем ты думаешь. Когда он рядом, у тебя меняется голос. Становится... мягче. Будто ты боишься, что слишком громкое слово может его спугнуть». Никита бессознательно провёл рукой по лицу. Он и не подозревал, что настолько прозрачен. «А он...» - Крис продолжила, и теперь в её голосе звучала тёплая усмешка – «Он смотрит на тебя так, будто ты изобрёл хоккей. Сегодня на тренировке, когда ты отрабатывал броски...». «Ты же в больнице!» - Никита резко перебил её, чувствуя, как уши наливаются жаром – «Откуда ты...?». «Ты забываешь, что у Дани очень быстро развязывается язык, если я спрошу» - уже в открытую смеется Соколова. Никита застонал, представляя, как Пыля и Крис обсуждают его с Джорданом в их общем чате. «Но… на самом деле… Джордан мне тоже писал…» - вдруг признается девушка. «Он, знаешь… Он просил совета» - Крис волнуется. «В своем фирменном стиле» - усмехается Соколова – «Сначала отправил мне кучу рилсов – про котиков, про золотистых ретриверов. А потом пошли другие ролики – те, которые он стал подписывать «Жизненно, если честно…». И тогда я спросила прямо – Джо не увильнул, выложил все про ваш разговор…». Она замолкает, пока Никита все крепче сжимает свой телефон. «Ну, может и не все, а только то, что посчитал нужным рассказать… А потом совета попросил» - рассказывает Соколова. Никита почувствовал, как у него перехватило дыхание. Телефон в его руке вдруг стал невыносимо тяжёлым. «Он... что?» — его голос звучал неестественно высоко, будто кто-то резко натянул гитарную струну. Тишина на другом конце провода затянулась на три долгих секунды. Он слышал, как Крис нервно перебирает пальцами по больничному одеялу. «Часа два назад…» — наконец призналась она. «Он написал: «Как мне...» — девушка сделала паузу, подбирая слова — «Как мне не испортить всё с… ним». Никита вдруг вспомнил, как Джордан на тренировке буквально убивал себя, оставляя все на льду. Как он избегал встречи взглядом. Как его обычно уверенные руки дрожали, когда он поправлял перчатки. «И что ты...» — он сглотнул ком в горле — «…что ты ему ответила?». «Правду» — голос Крис стал мягким, почти материнским — «Что ты терпеть не можешь пафос. Что лучший способ достучаться до тебя — быть искренним. И...» — она заколебалась. «И?» - нервно просит продолжить Гусев. «И что ему просто надо поговорить с тобой… Честно. Без привычных шуток» - продолжает Крис. В ушах у Никиты зазвенело. «И что если он притащит дубайский шоколад, который итак обещал нам всем, то ты простишь его в одночасье» - смеется Соколова. Никита фыркнул, но в груди что-то теплое и легкое расправило крылья. Он представил Джордана — взъерошенного, с пакетом в руках, нервно топчущегося у двери. «Это же его любимый шоколад» - невольно улыбнулся Никита, вспомнив, как Уил закатывал глаза от удовольствия, когда они завтракали вместе. «Вот именно!» — Крис рассмеялась, и это был тот самый звонкий смех, который обычно раздавался на льду после удачной шутки – «Значит, ты заметил. Значит, помнишь». Тишина повисла между ними — теплая, наполненная пониманием. Где-то вдалеке, за окном Никиты, проехала машина, и свет фар мелькнул по стене, как шайба при броске в пустые ворота. «Крис...» — начал он, но дверь в палате на другом конце провода резко открылась. «О, визит врачей!» — поспешно сказала девушка, и Никита ясно представил, как она тут же вытирает следы слез и делает свое обычное невозмутимое лицо. «Наставник... он очень старается. Дай ему шанс, ладно?» - прежде чем он успел ответить, раздались гудки. Никита опустил телефон, глядя на отражение в темном экране — свои глаза, широко раскрытые, почти испуганные. Из-за двери донесся шорох — кто-то явно переминался с ноги на ногу. Затем тихий стук — будто что-то поставили на пол. Возможно, те самые шоколадки. Или бутылка вина. Или просто надежда, аккуратно завернутая в дрожащие руки. Никита глубоко вдохнул. Выдохнул. И сделал шаг к двери — первый шаг к тому, что, возможно, изменит все. Дверь распахнулась беззвучно, застав Джордана врасплох — его палец замер в сантиметре от звонка. Уил резко выпрямился, как подросток, пойманный на шалости. В его растрёпанных от ветра кудрях блестели снежные хлопья, а глаза, обычно такие дерзкие, смотрели с виноватой неуверенностью. «Никки?» - удивленно спрашивает он - «Я... эээ... Я только что от Бреннана... Я... ». Уил внезапно затихает, молча протягивая ему пакет. «Вот. Я же обещал тебе твое любимое пиво» - взгляд Джордана упёрся в пол прихожей, будто там были написаны ответы на все вопросы. Его пальцы сжали бумажный пакет так, что он смялся с хрустом. Никита принял пакет, пальцами случайно коснувшись ледяной кожи Джордана. Тот вздрогнул, но не отстранился. «Спасибо» - Гусев сделал шаг в сторону, освобождая проход. Простой жест, но в нём было больше доверия, чем в сотне слов - «Заходи. Сними мокрое». Джордан переступил порог, капли с его куртки упали на паркет, оставив тёмные звёздочки. Он замер посреди прихожей, неловко поворачиваясь к Никите. В тесном пространстве вдруг стало нечем дышать — не от близости, а от всего несказанного, что висело между ними тяжёлым туманом. «Как там Бреннан?» - участливо интересуется Никита. Уил невольно поморщился, чем заставил его заволноваться. «Мелли требуется операция. Травма серьезная... Он...» - голос Джордана дрогнул. Уил закрыл глаза, тяжело вздохнув: «Он не говорил мне ничего про то, что нога уже давно беспокоит его. А когда я спрашивал - лишь отмахивался, говорил, что врач уже проверял его... И я, дурень, повелся». Нападающий слегка отвернулся, рассматривая своё отражение в зеркале за спиной Никиты. «Там... Там все серьезно, Никки» - наконец признается он. «В лучшем случае он выбыл до старта плей-офф» - его голос снова дрогнул. Никита замер. Холодная бутылка пива в его руке вдруг показалась неподъемной. Он видел, как плечи Джордана напряглись под мокрой курткой, как его пальцы бессознательно сжались в кулаки. «До плей-офф...» — Гусев медленно повторил, словно проверяя реальность этих слов — «Но это же...». Он не договорил. Календарь мгновенно пронесся перед глазами: больше трех месяцев. Целая вечность в их мире. Никита видел, как гложет нападающего вина, что не заметил, не помог своему лучшему другу вовремя. «Он не хотел тебя грузить, Джо» — тихо сказал Гусев, поставив пакет на пол. «Ты и так...» - он запнулся, подбирая слова - «Ты и так несешь свой груз». Уил фыркнул, наконец посмотрев прямо ему в глаза. «Свой груз?» — тихо спросил он. В его глазах стояли не слезы — что-то острее. Ярость? К самому себе. «Я был так занят своим дерьмом, что не увидел, как мой лучший друг хромает. Буквально» - резко сдернув с себя куртку, произносит Уил. «А он ведь старался держаться бодрячком» - горько ухмыляется Джордан - «Все шутил, что хотя бы теперь я перестану... ныть о своих проблемах. Говорил: «Посмотри на меня - вот это травма, а не та чепуха, которой ты себе голову забил». А я ничего не мог сказать ему в ответ...». Никита подошел ближе. Осторожно, боясь снова спугнуть его. «Он не винит тебя» — прошептал Гусев — «Он... защищал тебя. Как всегда». Джордан закрыл глаза, резко кивнув. Никита стоял совсем рядом, но оставляя место для того, чтобы нападающий мог отстраниться. И этот жест ломает Уила ещё сильнее. Он понимает, Никита все еще старается дать ему столько пространства - сколько нужно самому Джордану. «Обними меня, Никки... пожалуйста...» - тихий шепот едва срывается с его губ. Уил чувствовал, как такой ощутимый столп его опоры, его близкий друг, тот, на кого он всегда мог положиться, рушится под ногами, и это сильно пугает его. Никита не заставил себя ждать. Его руки — тёплые, уверенные — обхватили Джордана, притягивая к себе так крепко, что тот на мгновение потерял дар речи. Гусев не просто обнял его. Он принял. Всю его дрожь, всю эту невысказанную боль, всю ту ярость, что клокотала внутри Уила, как шторм в запертой бутылке. Лицо Джордана уткнулось в Никитино плечо. Ткань домашней футболки впитывала влагу с его кожи, но это было неважно. Важно было другое — запах. Тот самый, родной: лёгкие нотки древесного одеколона, смешанные с чем-то неуловимо домашним, с тёплым дыханием самого Никиты. Джордан вдохнул глубже, как будто пытаясь впитать в себя эту уверенность, это спокойствие, которое Гусев излучал даже в самые тяжёлые моменты. «Всё будет хорошо» — прошептал Никита, его губы едва коснулись мокрых волос Джордана — «Бреннан сильный. Он справится. И ты справишься». Его голос звучал так близко, так настояще, что Уил невольно сжал пальцы на спине Гусева, вцепившись в ткань футболки, будто боясь, что если отпустит — всё это окажется миражом. «Я... Я же изначально к тебе не из-за этого собирался» - шмыгнул носом Уил. «Никки, это молчание между нами... Я не хочу этого. Я...» - он резко замолчал. Никита не стал ничего говорить. Он просто держал его. Крепче. Твёрже. Как якорь в бушующем море. Его ладонь медленно скользила по спине Джордана, рисуя невидимые круги — успокаивающие, размеренные. Джордан вздрогнул, когда его собственные слова повисли в воздухе - такие уязвимые, такие оголенные. Его пальцы непроизвольно сжали сухую ткань Никитиной футболки, будто боясь, что даже эта хрупкая связь может оборваться. «Я знаю» - наконец прозвучало тихо, и Никита слегка отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза. Его ладонь, теплая и шершавая от постоянных тренировок, мягко прикоснулась к щеке Джордана, стирая следы растаявшего снега - или слез: «Я тоже не хочу молчания». В коридоре пахло зимнем вечером и чем-то домашним - возможно, остатками ужина, который Никита разогревал перед его приходом. Капли с куртки Уила продолжали падать на пол, но теперь они казались уже не знаками незваного вторжения, а чем-то естественным, почти родным. «Я...» - Джордан сглотнул, чувствуя, как Никитин взгляд, обычно такой аналитический и острый, сейчас был мягким, как весенний лед на Москве-реке - «Я боялся, что после всего этого... что ты...». Гусев покачал головой, не дав договорить. Его пальцы запутались в мокрых канадских кудрях, слегка потянув их, как бы проверяя реальность этого момента: «Я никуда не делся. И не собираюсь». За окном ветер завыл сильнее, бросая новые порции снега в стекло, но здесь, в этой прихожей, вдруг стало тихо и безопасно. Джордан почувствовал, как что-то внутри него - какое-то давнее, застарелое напряжение - начало медленно отпускать. Он наклонился вперед, лбом коснувшись Никитиного плеча, и впервые за долгий день вздохнул полной грудью. «Пойдем» - снова сказал Никита, и теперь в его голосе появились знакомые Джордану нотки - те самые, которые он использовал на льду, когда нужно было мобилизовать команду. Твердые. Уверенные. Не оставляющие места для сомнений. «Сначала - сухая одежда. Потом - чай. А потом... Потом мы поговорим. О чем захочешь» - мягче перечислил Гусев. И Джордан, к собственному удивлению, кивнул. Потому что впервые за много лет слово «поговорим» не вызывали у него желания убежать. Потому что руки Никиты, все еще державшие его, казались надежнее любого якоря. Потому что где-то глубоко внутри он наконец-то начал верить - возможно, здесь можно остаться. Возможно, они смогут пережить и это. Вместе.