Коррупция в сфере чувств

      Ксюша корпоративы не любит. Шумно, ярко, звонко, людно и неприятно, когда все пьяные ахинею несут и творят чёрти-что. Как будто пятна от них на одежде остаются, на сознании — а оно у Ксюши и без того — не особо чистое.       Не то чтобы событие важное, но у них такого за всё существование министерства не случалось. А Скворцова пусть почувствует себя причастной к общему делу на благо родины. Пока все празднуют, Ксюша на фотки острова своего в Интернете смотрит, информацию скудную в сотый раз перечитывает — и ей кажется, что она запах морской чувствует. Влага, соль, нагретый солнцем песок вулканический — настолько, что стопы обжигает. И она наконец снимет эти ботинки сраные, пиджак этот — нагишом ходить будет, каждым сантиметром кожи свободу чувствуя. Каждый день, до конца жизни — свободу и спокойствие, которые у неё никто отобрать не посмеет. И ничто больше ей не будет нужно — раз уж не может она иначе…       Но в кабинет вламывается Инга, бутылку откупоривает голыми руками и рассказывает что-то про ресницы и мужиков, несмотря на протесты. Пьяная в стельку — от запаха и ноющего голоса Ксюшу тошнит, и она сваливает домой. Посветила личиком в начале, пора и честь знать.       И ничего, что дома от наваливающейся тревоги её ничто не отвлечёт.       Мимо Дударя со Скворцовой целующихся проходит — заставляет себя голову не поворачивать, не зависать. А девочка-то не промах — аж на стол залезла, на коленях разведённых стояла — подходи и бери…       Ксюша мысли эти из головы выкидывает, вытряхивает насильно; таблетку принимает и спать заваливается, в комочек под одеялом сжавшись. И остров ей снится, и она на острове — голая, по берегу ходит за волнами набегающими. И Соня где-то там; Ксюша её не видит, но знает, что та есть где-то и ждёт — а Ксюше к ней идти совсем не хочется…       Она в вещие сны не верит, но этот за чистую монету принимает и на том и решает.       На работу возвращается чисто поржать и зрелище стоит того, чтобы припереться сюда с утра в выходной. И после бургера во дворе, где больше эта Барто проклятая не стоит, настроение у Ксюши отличное. Ни запах алкоголя не смущает, ни то, что возможно Скворцову в объятиях Дударя найдёт, если они вообще остались…       Но Соня уже на ногах, с львиной гривой вместо вчерашней аккуратной укладки, и наполовину заправленной рубашкой, босая, решает что-то с телефонами.       От её низкого голоса у Ксюши по всему телу мурашки бегут и улыбка сама-собой наползает, и плевать, что она там решила вчера-ночью-с утра — наслаждаться происходящем тихо, никому не мешая, никто не запрещал.       Свинопас этот всё-таки больным на голову оказался — и от этого совпадения до слёз смешно, и с Илюшиного голоса молящего, с кляпа резинового из секс-шопа, что на плече болтается рядом с табличкой… А с неожиданного заматеревшего Тихомирова — удивительно.       Бесполезный… в большой схеме вещей…       О-па.       Ксюша об этом думает, на диванчике лёжа и джул покуривая. О том, что вдруг ей Упыря жалко стало — ну не такая же она сволочь, чтобы его на растерзание отдать. Не в шутку, не в их перепалке — по привычке больше, чем от реального несогласия, а по-настоящему — на пытки безумцу. Он же из него свинью сделать может, «Бивень» по-русски, блять… Или всё же стерва бездушная, раз идёт на поводу у Тихомирова — а в нём откуда столько жестокости и пофигизма — или реально, как раз по обыкновению своему, не понимает, что с Илюшей их сделать могут? Или ещё может не пойти…       И Сонечка её душераздирающая тут как тут.       Ксюша по дивану хлопает, сдвигается чуть, а та на коленки садится и спрашивает дрожащим голосом — молит почти Илью Владимировича найти — ведь это уже не шутки…       — Зайчонок, понимаешь…       И Ксюша ей объясняет про всю эту чернь, в которой чувствует себя уже как рыба в воде, а Соня на неё смотрит удивлённо, неверяще. Ксюша очки розовые чужие бьёт без жалости — иначе не выжить ей здесь. А у неё практика ещё в июне закончилась — прикипела к ним зайчоночек.       — Значит, всё… Нет Ильи Владимировича, — заключает полувопрсительно, и Ксюша кивает, джулом затягиваясь. — Как будто и не было никогда… А кто его делами займётся?       Ксюша обратно ложится, отмахиваясь:       — Да какие дела, я тебя умоляю. Сам с собой по телефону разговаривал, да по встречам шлялся, раз в месяц умное брякнет что-то… — потом в голове прокручивает, что определённый пласт работы всё же на его плечах лежал — простой и нудный, с каким дрессированный енот справится… — Слушай, а давай ты?       Соня глаза широко распахивает, на себя указывая:       — Я?       — Ты, ты. Ты у меня сообразительная, ну и считай, своего поля деятельности особо не имеешь, у меня с бабами всё время на подхвате… — иной раз так, что Ксюша забывает, как она без Сони справлялась — а потом вспоминает, что без Сони и Тихомирова не было с его продуктивностью повышенной. — Согласна? Сама же практику интересную хотела, вот, и.о. замминистра. Документы отчётные будут, ммм, закачаешься…

***

      Ксюша упускает момент, когда разговор заканчивается на протяжной ноте — и вроде кто-то что-то должен был сказать дальше, какую-нибудь колкость или двусмысленность, но они просто оказываются друг к другу так близко, что чужое сердцебиение эхом отдаётся в собственной грудной клетке. Кальянный дым и перцовый кофе витают между ними невысказанным, слышится их общий смех — этого словно не было, но Ксюша видит, что женщина помнит — и знает, что Ксюша тоже. Это затягивает. Хочется прильнуть чуть ближе, впечататься в чужое тело, обжечься — хоть что-то, блять, почувствовать, не связанное с блядским министерством…       «Роскосмос» теперь, да?       Женщина склоняет голову и ухмыляется, вздыхает рвано, чувствуя Ксюшино желание — та смотрит на чужие тонкие губы и сама дышит через раз. Она сейчас, наверное, готова поддаться, проиграть, почувствовать себя слабой — плевать, лишь бы…       Она первая подаётся вперёд, когда через три секунды, выделенных на проверку, что всё это — наваждение, шутка, женщина не отстраняется. Женщина отвечает, цепко, рьяно, сжимает Ксюшины плечи, и та хватается за её талию, прижимает к себе ближе. Позволяет в свой рот языком вертким проникнуть и чуть ли не стонет от того, как хорошо это ощущается, как нужно. И ничего лишнего…       — Так я не поняла, — выдыхает женщина, прервав поцелуй, но хватку не ослабляет, соприкасается с Ксюшей лбами, ведёт кончиком носа по щеке, — ты любишь долгие прелюдии или нет?       Ксюша задыхается от вопроса, от того, как искренне он звучит, как легко, словно ответ на самом деле имеет значение и это всё — не издёвка, не манипуляция. У Ксюши за рёбрами режет и ноет от осознания, что коснулась слишком честного — слишком далеко они зашли. Она прижимается бёдрами к её бёдрам, обнимает сильнее, ладонь на шею сзади кладёт, водит большим пальцем за ухом, лаская.       — Сейчас всё равно на них времени нет, — шепчет отрывисто и снова целует, чтобы не дать времени на раздумья — ни себе, ни ей, чтобы не очнуться вдруг и понять, что всё это ошибка, а потом — больно, мерзко и невыносимо.       Плевать, что она два дня назад думала. Как её психотерапевт говорила — лови момент, будь здесь и сейчас.       Женщина забирается к ней под футболку, проходится тонкими пальцами по животу и рёбрам, оставляя за собой мурашки, сдвигает лифчик, идеально правильно накрывая грудь, и у Ксюши коленки подкашиваются от ощущения чужих тёплых рук. Она льнёт к женщине, дышит тяжело, добираясь до её поясницы, и чувствует, как та напрягается под её ладонями, как двигается волной, в попытке получить больше. Ксюша не видит, но уверена, что у женщины лифчик белый, полупрозрачный, и такие же трусы, кружевные — в этом она ещё убедится. Ни белый, ни чёрный, ни серый ей не идут, и Ксюша сжимает её бок слишком сильно, слишком сильно давит на сосок, заставляя женщину простонать, слишком резко дёргает молнию на брюках — лишь бы убедиться, что она на самом деле существует, а не плод Ксюшиного больного воображения.       Влажные фантазии о типа коллеге в туалете — то, чего ей не хватало для полного букета.       Она упускает момент, когда женщина проникает в её трусы, и в сравнении с жаром между ног, её пальцы кажутся прохладными. Ксюша смотрит на женщину, выдыхая тяжело, и та смотрит в ответ с неровным изгибом губ, осознавая свою сиюминутную власть — и доверие какое-то… Она в эмоциях теряется, женщина давит на клитор, водит по кругу, вниз и вверх, собирая смазку, и наконец-то входит, сразу двумя, заполняя так идеально, что Ксюша замирает, наслаждаясь забытыми ощущениями, почти висит на женщине — и чувствует её усмешку.       Женщина открывает рот — чтобы спросить что-то, едкое, насмешливое, но молчит, и Ксюша снова ловит её губы, дёргает к себе, заставляя двигаться — и сама опускает руку вниз, боясь, что если потом забудется в оргазменной неге, то женщина ускользнёт из-под рук, исчезнет. И теперь она вздрагивает, она глотает стоны и всхлипы, пока Ксюша изучает наспех, запоминает — зачем-то. Поцелуй смазывается, пока они подбирают удобный темп и угол, Ксюша ягодицами в раковину врезается, — и можно было бы договориться вслух, только слова застревают в глотке, сминаются за рваными вдохами-выдохами, за хриплыми, сдавленными стонами и всхлипами.       Ксюша сминает губы женщины, сжимаясь вокруг её пальцев — и в голову бьёт так, что под веками расплываются круги и в голове звенит; она напрягается, невольно сгибая пальцы, сильнее надавливая ребром ладони — и женщина кончает тоже, до боли вцепившись в плечо.       — Кс-с-сень… — тянет она на выдохе, жмурясь, и Ксюша ловит этот момент, отпечатывает в памяти и понимает, что до дурки ей осталось недолго.       Они дышат почти в унисон, ещё прижавшись друг к другу, вбирая остатки тепла и страсти. Нежности между ними никакой, и всё же женщина лениво перебирает пальцами Ксюшины позвонки, всё же Ксюша мягко поглаживает её шею у линии роста волос. Всё же они стоят в полуобъятии и чувствуют друг друга через ткань костюмов и тишину.       Ксюша отстраняется первая. Отлипает от женщины и разворачивается к раковине, моет руки, не смотря в зеркало. Слышится стук открываемой кабинки, женщина шуршит бумагой и тканью брюк, и когда Ксюша, стряхнув руки, разворачивается, протягивает и ей. Взглядами они не пересекаются, и Ксюша не может сказать — обоюдно, или только она избегает чужих глаз.       Она не спрашивает это банальное «что дальше?», потому что ответ слышать не хочет — не знает, на самом деле, что хотела бы услышать. Потому молчит. Зачем это всё нужно было — Ксюша не знает, только нужно всё-таки до спёртого дыхания и сведённых мышц живота — почти от боли. Чувство полноты стирается быстро туалетной бумагой, водой и расстоянием в полтора метра между ней и женщиной сейчас — и парой лет и должностей в общем. Она бросает взгляд на часы — не больше десяти минут прошло. Короткий секс в общественном туалете ничего не значит, и Ксюшу это странным образом успокаивает.       — Удачи с этим разобраться, — кивает женщина, продолжая их разговор про «Роскосмос», который прикрыть хотят. Кивает и улыбается наполовину искренне, наполовину на их отношения намекая, и Ксюша губы в ответной улыбке кривит и уходит.       Не то чтобы она «добро» на помощь Плотникову получала, но повторения с Аляской не хочется. Мало ли что они в кабинете Лося найти могут.       Женька идеей ожидаемо загорается так, что женщина наверняка пожалеет — половина верхушки его недооценивает, половина переоценивает, и на секунду это кажется Ксюше забавным. Она Женьку осаждает немного, чтоб на энтузиазме своём ни на Луну, ни на Марс не улетел, и на Щепкина с ним тащится. Их там девочка, такой же зайчонок, каким Скворцова пришла, встречает, горем убитая. Сидит, наверное, в своей коморке и рыдает по кумиру, что жизнь так трагично закончил — на службе, всего себя делу отдав…       Ксюша в разъеденную плитку носком туфли тычет. От неё даже этого не останется, ничего — истлеет, сгниёт в своих бумажках и амбициях неразрешённых, с ума сойдёт и в дурке её тело спрячут.       Интересно, а будет Соня о ней плакать — искренне тосковать, или через неделю забудет и дальше пойдёт, потому что ничего Ксюша не стоила на самом деле…       И кофе здесь нет, а чай можжевеловый на вкус, как сладкая смола — Ксюша глоток делает и морщится, чашку от себя отпихивая. Вкус губ женщины отдалённо напоминает. Ксюша понимает, что ещё хочет — целоваться с ней, только долго, все её усмешки-ухмылки смакуя, стоны сдавленные ловя, до самого дна её выпивая…       Ксюша затягивается джулом. Такая себе перспектива — просидеть здесь два дня над фиктивными бумажками с можжевельником в компании разочарованного Женьки и влажных, нетерпеливых фантазиях. Чувствовать, как внутри всё от воспоминаний загорается — непривычно. Более точного слова Ксюша подобрать не может, ведь с одной стороны неудобно жутко, отвлекает, когда и без того работать не хочется, а с другой — наконец-то, блять, хоть что-то кроме пустоты всепоглощающей!       Возможно, ещё хуже.       Потому что основа у этого всего какая?..       Вляпалась ты, Ксюша, ой как вляпалась.       Когда Женька на «Восточный» летит с этой Лунной миссией разбираться — нечисто тут что-то, ой, не чисто за миллион двести, Ксюша себя конфетками развлекает и иногда у зайчонка местного что-то спрашивает по делу. Та прибежит, объяснит, документы какие нехотя принесёт и убежит обратно. И у Ксюши в работу, как в спасительный кокон от мыслей, наконец завернуться получается. Не спеша, въедливо — она это с детства любила — над книжками часами сидеть, выучивать, конспектировать, из разрозненных фактов и домыслов что-то целое создавая, глазу приятное и полезное. Как Женька сказал, она это умеет — там подрезать, тут подправить, оставшееся по полочкам разложить, завести и работать заставить слаженно. Поэтому и школу с золотой медалью окончила, и Вышку с красным дипломом и сейчас…       Она усмехается, забыв, что работать даже приятно может быть, если на мозги никто не капает, не орёт за дверью, нервы на кулак не наматывает…       Словно по закону подлости телефон звенит, и Женька грустным голосом рассказывает, что никто никуда не полетел — рекламу снимали. Ксюша даже не удивлена особо — стоило ожидать чего-то подобного, и когда Женька говорит, что прикрывать это всё не собирается, ей всё равно. Будет и будет, она это в общую схему как-нибудь вплетёт…       Ксюша за конфеткой очередной тянется, только кто-то её из-под руки умыкает, и Ксюша поднимает глаза.       Она его не узнаёт — просто знает, что это он, никто другой быть не может. Потому что знает, что кого захочет, того и увидит — её же воображение.       Ну не может мёртвый человек голубой голограммой вернуться.       — Лось?..       О-па.       Всё, приехали.       Ксюша его спрашивает зачем-то о фигне всякой — как в фильмах показывали, словно проверяет. И Лось рассказывает что-то, отвечает, и Ксюша сообразить не может — его голос это или её собственный. Как её голос внутренний вообще звучит, с каким тембром? Про будущее своё спрашивает — с Россией понятно всё, ничего не изменится глобально, по второму кругу всё пойдёт — есть у истории свойство такое — повторяться. А вот за себя страшно немного, потому что чувствует, как крошится медленно изнутри и сил не хватает…       Лось книгу берёт, и Ксюша то на него пялится, то на место, где эта книга всё ещё стоит, сглатывает. Слушает Лося, а он ей говорит то, что она забыла. Таблетки принять, поспать, поесть, работать в таком количестве без перерывов…       — Ксюш, ну нельзя так, — Женькины интонации заботливые слышит, психотерапевта своего, и губы подрагивают. — Если ты в своей жизни не изменишь что-то, причём срочно, загремишь в психушку.       Она вздрагивает от сквозняка. Лось в порыве ветра исчезает, бумаги по комнате разлетаются, и Ксюша вскакивает, к плиткам этим покорёженным подходит. Лося там нет, только грязное пятно из непонятной субстанции, твёрдое уже, с пузырьками застывшими… Сердце в глотке бьётся где-то, и вдруг слабость такая охватывает, что Ксюша на пол оседает, бумаги сминая, и о дверь спиной опирается. Комната расплывается перед глазами, голос Лося — или Женьки, или её самой всё-таки? — в ушах звенит. Было или не было? Нафантазировала может?       — Та-ак, — шепчет Ксюша, звуки на слух пробуя и сравнивая. Шумно становится, воняет чем-то. Стук знакомых каблуков и запах можжевельника.       Ксюша едва от двери отпрянуть успевает, прежде чем к ней женщина заходит. Не голубая, в сером своём костюме обыкновенном, смотрит пронзительно в глаза прямо и на корточки перед Ксюшей садится — не изящно, с угрозой.       — Ну и что ты делать собираешься? Дальше что, Ксень?       Ксюша руку вперёд протягивает, морщится: только её с этими вопросами долбанными не хватало! Воздух пальцами хватает.       — Ксения Борисовна! — слышится из коридора, и Ксюша уши ладонями зажимает, жмурится.       Падает на бок и проваливается.       И всё равно их всех слышит: как они ходят туда-сюда, как зовут её — не трогают только, но кричат, шепчут. Все её мысли из головы повылазили и читают нотации, вышагивают по плиткам, по столу рассаживаются, стулья двигают со скрипом, и птичка эта булькает. Звенит всё, шуршит, комната чужим дыханием наполняется, а Ксюше так спать хочется — не хочется слушать, что всё, приехала она в дурку и лучше больше никогда не будет. Застрянет со всеми этими голосами, с мыслями в людском обличье, с тошнотой тёплой и дрожащей тяжестью в груди. Какое ей кресло министра — оно удушит её, раздавит, кости все переломает и на части разорвёт, на много маленьких Ксюш, и не деться от этого никуда, не спрятаться — никто не поможет, не утешит, не спасёт, не подскажет как правильно. Одна она только всё знает — но Ксюша ничего не знает, ни-че-го…       Её за плечо трогают, и она вздрагивает, глаза распахивает и туфли мужские видит, коленки.       — Ксю-уш, ты… чего? — тянет Женька, и Ксюша пол под собой чувствует, твёрдый до боли, ноги и руки свои чувствует — правая затекла, чувствует спину ноющую и ком в горле. Тошнит нещадно и голова раскалывается, тяжёлая, деревянная.       Женя на неё смотрит испуганно, подняться помогает, за плечи придерживает.       — Ты откуда здесь?       — С «Восточного». В Новосибе опять туман этот был, три часа просидел. А ты как?..       Ксюша комнату взглядом расфокусированным обводит: бумаг на полу нет, книга на месте, конфету последнюю никто не съел и пятно — не у двери…       — Нормально. Устала я чё-то… Надо только тут чуть-чуть… — она на стол оглядывается медленно — ведь не закончила вчера — или когда? Но от одной мысли, что снова в это всё вникать придётся, внутри переворачивается всё, и Ксюша рвотный позыв сдерживает, рот рукой зажимает.       Женя её за плечи берёт, на стул сажает. Кричит девочке этой что-то… А потом ей говорит, тихо, настойчиво, а лицо его расплывается:       — Так, ты сейчас «чуть-чуть» домой поедешь. Ванну примешь, таблетки, — голосом нажимает, и Ксюша кивает машинально, и всё перед глазами прыгает, — поешь, поспишь… Чтоб я тебя завтра не видел, поняла? — у него лицо строгое такое становится, злое почти; у Ксюши губа от обиды подрагивает и в глазах мутно и мокро становится. — Ну Ксюш… — Женька её обнимает, по спине гладит. — Ты только это, телефон не отключай? Я всем скажу, что ты на совещании, чтоб не трогали, но мало ли, вдруг тебе что понадобится — ты звони…

***

      Ксюша в прихожей падает, клубочком сворачивается и кричит. Мысли опять по комнате ходят.

***

      Ксюша смузи делает с бананом и овсянкой, потому что жевать не может, а от голода уже кишки так болят, что стоять тяжело. В горле першит и режет.

***

      Ксюша в горячей ванне лежит, слёзы по щекам скатываются и в пене теряются. Пена пахнет фруктами. Она кончиков пальцев не чувствует.

***

      Ксюша сидит на кровати, закутавшись с головой в одеяло, тянет три часа одну чашку капучино и в телефон перед собой смотрит. Никто не звонил, только на экране рядом с кружочком Z значится:       «Что там с роскосмосом у тебя?»       Они должны были встретится.       Они должны были целоваться. Так глупо.       «Куда ты пропала блин?»       Ксюша всхлипывает.       И ещё через три часа:       «Потом жду тебя как обычно»       Ксюша сейчас сообщения ненавидит, потому что интонацию разобрать не может.

***

      Ксюша в половину четвёртого утра сидит на балконе в кресле и ест макароны с сыром. Небо светлеет медленно-медленно и хочется одновременно и плакать и смеяться. Ксюша засыпает прям там.

***

      Ксюша вычёркивает эти несколько дней в «Роскосмосе» и сутки в собственной квартире из жизни и возвращается на работу, как ни в чём не бывало. Только Максим Максимович её в кабинете дожидается, и у Ксюши желудок, не до конца восстановившийся, скручивает.       — Нас кто-то слушал, — говорит он, когда она в кресло садится, и кладёт фигню какую-то перед ней на стол. — КЗУП-3-16, такими только ФСБ пользуется, ну, и, сами знаете кто.       Ксюша вздыхает. Устройство в карман прячет и джулом затягивается. На подставу не похоже — только если Z не всю Площадь представляет, а часть её, и кто-то другой Тихомирова по-своему слить хочет.       — Шефу докладывать будем?       — Погодите пока, — выдыхает. — Сначала проверю кое-что… Спасибо, Максим Максимыч.       По дороге до Площади Ксюша старается не думать. У неё это хуже всего получается, мысли цепляются друг за друга, словно она над ними контроля не имеет, словно это не её мозг — чей-то другой, кем она стать не смогла, не успела… Она вжимается в сидение автомобиля, пахнет, как всегда, удручающе.       — Тебе бы ароматизатор сменить, — бросает водителю — и не может вспомнить, как его зовут, хотя всегда помнила. — Кофе — отстой.       Он смотрит на неё через зеркало заднего вида вопросительно. Ксюша курит, чтобы запаха безнадёжности не чувствовать.       — Вы когда садитесь, здесь всё равно вашими ягодами всё пропитывается.       — Да сдались вам эти ягоды! — давит сквозь зубы, но водитель слышит.       — Ёлки пойдут?       — Что, запахов больше не осталось, только кофе и ёлки? Что угодно, кроме этого.       Ксюша вдыхает пар глубоко и считает светофоры.       Z встречает её лёгкой улыбкой. Смеривает взглядом с ног до головы, словно проверяя, и подходит ближе. Руки на плечи кладёт и лацканы пиджака поправляет — опять, и до Ксюши доходит — Z себя неловко чувствует, уверенность вселить пытается. Ксюша улыбается ей смешливо, выдыхает. Ждёт вопросов, куда пропала, уже вслух, упрёков — Тихомирова по всем новостям протащили с хвалебной одой как спасителя Лунной миссии, которая из-за смерти Лося могла не состояться.       Но Z голову склоняет и целует, и Ксюша забывает обо всём. Лицо её в ладони берёт и ближе к себе притягивает — чтобы улизнуть не вздумала, к подоконнику обратно толкает; голову кружит от того, какая она вдруг податливая — Ксюше не противится, но между её движениями втискивается и напирает, зубки показывает, ухмыляется. Они складываются, как паззл, и Ксюша чувствует, чувствует, чувствует…       — А я тебе зачем вообще нужна была? — выдыхает потом, голову к Z повернув. Та в ответ смотрит, щурится, усмехается так, словно только за этим Ксюша ей и нужна была.       И тогда Ксюша протягивает ей устройство.       И Z этот тонкий намёк, который Ксюша изо всех сил вкладывать не пыталась, не нравится до зубовного скрежета.       — Ксюш. Я вот что-то запуталась в природе наших с тобой отношений.       Ебать её через плечо — а Ксюша-то, блять, как запуталась! Начиная от истории с кальяном и заканчивая их сексом. Всего-то две недели — не так много случилось. Они виделись лишь трижды за этот отрезок времени, включая сегодня.       А между прочим у них обеих трусы ещё не высохли.       Придя сюда, она всё же надеялась на помощь. Возможно потому, что тогда Z её за плечи сжимала, помогая нервяк выпустить, который кислород перекрывал; возможно потому, что она работу свою в МПП и проблемы Тихомировские как что-то личное воспринимает, и Z об этом догадываться начинает.       Ксюша не отвечает. Водит языком по кромке зубов, проглатывает и про привязанность к Женьке, и про удобство вторых ролей — потому что правда, потому что если оправдываться начнёт — отрицать, ещё глубже себя закопает. А так, молчание — знак «закончи эту хрень нести, и когда что-то умное скажешь, я отвечу».       — Я о тебе лучше думала, но это уже мои проблемы, — заканчивает Z, и Ксюша только теперь голову поворачивает и губу прикусывает. Z выдыхает так, будто на самом деле разочарована — будто её планы не просто про подружку в кабмине — а про Ксюшу в подружках. Только это не так, Ксюша не дура наивная и потому всё ещё молчит. — Только если так, со своими проблемами — сама разбирайся.       Z уходит — на войну с Белоруссией и маникюр нормальный делать.       Что же, Ксюша умная, она разберётся.       И она разбирается.       Всё так складывается удачно, что Ксюша небывалый прилив сил чувствует. Ни поесть не забывает, ни таблетки выпить. Из своих под подозрением двое только: Илюша да новенькая эта. С Инги и Джеммы взять нечего, за баб Ксюша поручиться может — они хоть и правда труп расчленить могут, но души свои ей продали в вечное пользование. Ещё только Скворцова остаётся, но Ксюша до конца понять не может, почему всё доверие к зайчонку своему растеряла. Когда успела?       Ксюша об этом почти жалеет — но на плечи в последнее время столько дерьма свалилось, что ей банально некогда. Как обычно. Ей смириться стоит, что так всегда в их отношениях будет — Соня пытается чего-то, трепыхается, а Ксюше некогда. И в итоге они — одна точка в двух временных отрезках, порознь остаются. И нет уже никаких «их», никаких «отношений», кроме рабочих, всё более и более друг с другом не связанных. Нет и не было никогда.       Илюша хрень какую-то про сыр нести начинает, и Ксюша морщится, не понимая, как она вообще подозревать его могла. Нет, он конечно мог подумать, что шеф тут делами нечестивыми занимается — только если б он так подумал, пошёл бы в открытую — огласке предать, чтоб другим неповадно было.       Остаётся мышка эта, Синицына. Тихая-тихая, зараза, Ксюша даже предположить не может, зачем ей это — а значит, она копает долго и глубоко и не по личным мотивам. Может по идейным, а может стоит за ней кто. Мышка по стадиону бегает, на трибуне одна точка с прослушкой сидит. Мышка дышит неровно, тяжеловато, странно, и Ксюша вспомнить её голоса не может. Помнит, что он тихий и слабый, ещё хуже, чем у Сони… Мышка бегает и бегает, а потом всего на секунду Ксюша замечает, как та запинается. Не похоже, что споткнулась, и уже как-то по-другому бегает, дышит иначе, без голоса.       Кажется, мышеловка захлопнулась. Только за доказательство это вообще не сойдёт. Думай, Ксюша, думай…       Думать мешают Сонины стоны — и ещё чьи-то, и Ксюша наушник на стол бросает, морщась от омерзения. Почему-то…       Утром Ксюша злая становится — от недосыпа и отсутствия кофе, который Джемма по нормальному покупать не хочет; потому что фигня это всё — с прослушкой, потому что задолбалась в Шерлока играть, даже не начав толком. Потому что за этой мыслью другие наваливаются — про Z, про давление её, про кости острые и рот горячий, про то, что если ещё хоть кто-нибудь привидится — она уволится нахрен, уволится и всё, и не будет никакой Нечаевой. Вообще никакой…       Так с Джеммой ни о чём не договорившись, Ксюша в кабинет возращается — и блядскую папку по технологии этой на столе не находит. Кофе всё ещё нет, и послать за ним кого-то Ксюша не додумывается — кофе-машину ломает.       У Ксюши шариться по чужим столам времени и возможности нет, поэтому она прослушивания свои продолжает; на Синицыну косится, но та в ответ аки ангел смотрит, даже улыбается иногда — и ничего странного не делает. Скворцова вся на нервах ходит, то ли из-за Дударя всё ещё, то ли у неё новый мужик появился…       — Значит, «Гардиан» это заинтересует?..       Вот же блядь!       Тут уже не «о-па», тут уже пиздец!       — М-да, зайчоночек, такого я от тебя не ожидала, — бормочет Ксюша под нос, джулом дышит и дальше вслушивается. Всё-таки мозгами Скворцовой нужно пользоваться научиться. К концу разговора Ксюша в этом ещё больше убеждается. Ей тогда не туфли новые дарить нужно было, а литературу какую… Или билет к психотерапевту.       Ксюша не знает, удивляться ли ей больше или нет от того, что это из-за мужика — причём из-за долбаёба, который Скворцовой на уши лапшу вешал — очередной девчонке, которой большого и красивого захотелось.       — Лунная призма, дай мне сил…       И при чём так самонадеянно себя на амбразуру кидает, «свободное общество», ля-ля, что тошно становится. Думает, героиней станет, совесть свою успокоит? Ага, щас…       Достать телефон Немеровской труда не составляет с этой программкой золотой, и Ксюша ей напрямую звонит, как только Соня на пару метров отходит. Звонит и угрожает, всю желчь и горечь на неё выливая, что за последние… месяцы скопилась — чтоб завтра Скворцову на месте не придушить. Немеровская, блять, ужом вьётся, вся такая неприступная — свобода слова, ля-ля, но Ксюша не просто так должность замминистра занимает. В конце концов, у неё Максим Максимович есть, и она голосом своим до костей пробирает.       — Папка у тебя? — бросает, джулом посильнее затягиваясь.       — Допустим.       — Чтоб через час была у меня в руках, адрес министерства, думаю, напоминать не нужно, — Немеровская бурчит что-то в ответ, и Ксюша её обрывает, пар ягодный до конца выпуская: — Что-то не понятно ещё?       Через пятьдесят минут Ксюша встречает её у входа. Девушка матерится через слово, клянёт и программу эту, и Скворцову-дуру, и всё их министерство, даже Дударя припоминает. Но папку отдаёт.       — Она свой выбор сделала, — бросает упрямо, пальцы нехотя отцепляя.       — А это не её выбор. Если эта хрень в прессу просочится, — Ксюша не дура, мало ли фото успела сделать, ещё что… — Вместе с ней сидеть будешь, пока я что-то поинтереснее не придумаю.       Немеровская фыркает и уходит.       — Больно надо, — и матерится.       Ксюша ей вслед усмехается. Занятная она. В другое время Ксюша бы её в бар пригласила.       На улице становится зябко — или Ксюша наконец вспоминает о том, что ночь на дворе, ветер, а она не застёгнутая, хоть и май в разгаре — но холодный какой-то, сука.       А ей завтра Скворцову убивать.       Добивать, точнее, судя по её лицу опухшему с красными пятнами и улыбкой едкой. Интересно, когда до неё дойдёт, что мужики все — мудаки?..       В остальном Ксюша на летучке этой ржёт, не скрываясь. Не ожидала, что на первом месте будет и только из-за сраной кофе-машины до чистой десятки не достанет; а если бы программа знала, что она прослушивала всех… На Синицыной она внимание заостряет — семь баллов это не криминал, и по чужому проездному кататься… Отмазка, правда, убедительная вполне, даже не вздрагивает мышка — вот бы этот пропуск увидеть.       Двойки у баб не удивляют, Ксюша ещё большего от них ожидала, и даже жалко, что про Дину Ухов ничего зачитать не успел. Не трупы конечно…       А вот Тихомировские серенады удивляют, и Ксюша жалеет, что его не слушала совсем — такое ещё и записывать надо было!       Но всего хорошего понемножку.       — Зайчонок, — бросает Ксюша с полуоборота, когда все расходятся, — зайди потом ко мне.       Скворцова догадывается, о чём разговор будет, поэтому с речью Тихомировской тянет до самого кабмина. И заходит, подбородок задрав:       — Звали, Ксения Борисовна? — спрашивает бойко — с вызовом, дрожь в голосе скрывая, руки по швам вытянув, потому что тоже трясутся.       Ксюша пар выдыхает и в кресле ровнее садится.       — Ничего мне рассказать не хочешь? — знает, что не хочет, до последнего на попятную идти будет. Тем более выпуск без её слива вышел. Ксюша папкой той самой машет. — Последний шанс даю, зайчонок.       Она видит, как Соню разрывает. Хочется с одной стороны до последнего на своём стоять — человеком слова и чести быть, гражданскому долгу верной остаться, а с другой стороны — сколько в этом всём её личного, а не чужим примером воодушевлённого. Ушёл этот Сноуден и забрал всё с собой.       Так же и Ксюша однажды из её жизни уйдёт и заберёт с собой и голос командирский, и туфли на каблуке и зайчат всех.       Ксюша затяжку глубокую делает, решая, как разговор дальше строить будет. Всё же жалость к Соне злобу перевешивает.       — Ты понимаешь, чем тебе это грозило? Срок могли впаять не детский — и не только тебе, мы бы с Тихомировым и Илюшей вслед за тобой пошли. Может, не в тюрьму, но жизнь бы подпортили знатно, — Соня вздыхает, заикнуться хочет, но Ксюша продолжает, прищурившись: — Мы эту хрень изначально слить собирались, потому и забрали тестировать. Неужели ты думала, что мы тут совсем чокнулись?       — Я уже не знаю, что о вас думать, Ксения Борисовна, — выдавливает из себя, а в лицо даже не смотрит.       — Опять двадцать пять… — Ксюша вздыхает. Не с того края подобралась… Она стол обходит и рядом со Скворцовой встаёт, заставляя на себя посмотреть. Бесит, конечно, что сверху вниз — это вообще во многом бесит, особенно когда дамочки высокие ещё и каблуками пользуются… — Сонь, тебя наши разговоры ничему не учат, а? — спрашивает и тут же вспоминает. — Ах, да, ты же не хочешь. Сорян, — руки в знак капитуляции поднимает и отходит, на край стола садясь вполоборота. — И чего я тогда к тебе лезу постоянно?.. И ты как будто что-то делать пытаешься, а потом бац, — она в ладоши хлопает, — и хуйня какая-то. Дальше-то что будет? Я довериться тебе могу — в рабочих вопросах хотя бы, или приколов постоянно ждать каких-то? Ты мне скажи: ты чего вообще хочешь, а? А то может мы зря тебя тут вообще держим? Если ради денег, то есть места и покруче — и поспокойнее, без моральных дилем.       Соня к концу её тирады алым загорается, глазки в пол опускает и чуть ли не всхлипывает.       Ксюша свой разговор недавний с Z вспоминает — до боли похоже. Только у них там манипуляции, а Ксюша изо всех сил человеком быть пытается. Так отчаянно, как будто если сейчас от Сони не добьётся ничего, то вообще быть никем не сможет. Словно кто-то в прошлом бабочке на крылья наступит и конец всему. Даже хуже, чем просто не существовать — в адской петле застрять и…       — Я… я не знаю, чего хочу, — выдавливает Соня и рыдает. Опять.       Да за что ж ей всё это…       Бабы смотрят опять, пальцем тыкают и хихикают, переговариваясь: опять девчонку Нечаева довела. Ксюша им кулак показывает, по горлу пальцем проводит и жалюзи закрывает. К Соне подходит близко, а та в неё вцепляется, обнимает, плачется в плечо горько — и Ксюше только руку ей на голову положить остаётся и погладить.       От Сониных чувств больших — не к ней, в принципе, — тяжело стоять становится, но из её рук Ксюша выпутаться не может, чтоб бабочке крылья не ломать.       — Сонь, голову на плечах пора свою уже иметь, а не за авторитетами гоняться. Что после них от тебя останется?       Соня что-то сказать хочет, и Ксюша этим моментом пользуется, отстраняет её от себя мягко, слёзы её по щекам пальцами размазывает — платков нет-то. Соня шмыгает, успокоиться пытаясь.       — Ксения Борисовна, я… — снова запинается, а Ксюша её лицо так в своих руках и держит.       — Ну что, зайчонок, что?       Соня вздрагивает, плечи опускает и на губах улыбка слабая проскальзывает — и смотрит она вдруг так нежно-нежно… Вперёд подаётся, Ксюшино лицо ладонями обхватив, и целует. Губами к губам прижимается, раскрывает — и Ксюша её от себя оттаскивает, как дышать забыв. Смотрит ошалело — запутавшись, и Соня глаза тоже широко распахивает — от ужаса, и те слезами новыми наливаются, губы дрожат от осознания произошедшего.       Это ведь не плотское, не страстное, это не про нервы и острые, раненые чувства необходимости — это про большое и светлое, про настоящее, блять, и это в самом поцелуе ощущалось так полно…       У Ксюши перед глазами плывёт, и она запах чая можжевелового чувствует. Ксюша руки от Сони убирает, лицо растирает, морок снимая.       — Так, а теперь вербально, пожалуйста, — выдыхает, за джул цепляясь и клубами пара себя и Соню разделяя. Чтоб наверняка.       — Ксения Борисовна, я… — это Ксюша уже слышала, — я… — Соня задыхается ягодами… — я вас… — дрожит и плачет, бледнея, — кажется… — а Ксюша взгляда не отводит, — люблю…       Вслух этот факт каким-то другим кажется. У Ксюши в голове всё чётко было, быстро и понятно. Всё одно к одному. А с Сониных губ что-то нежное слетает, сокровенное, что Ксюше в руках не удержать никогда — и она разбивает сразу.       — Это я знаю, дальше что? — слишком резко получается.       — Как — знаете? — Соня смотрит — не ошалело — на грани сердечного приступа. — Давно?       — С первого дня, — Ксюша плечами пожимает, очередную затяжку делая. — Или со второго, плохо помню.       У Сони весь этот год перед глазами заново пробегает с одной пометочкой: Нечаева знала обо всём — даже когда сама Соня не знала.       — Но как же… Я же тогда не…       — Да у тебя на лице всё было написано, зайчонок, — усмехается, тоже вспоминая.       — Тогда зачем же вы?..       — Что?       — Вот так… — руками разводит, а Ксюша всё ещё не понимает, что Соня имеет в виду. Брови выгибает, к дальнейшему объяснению подталкивая. — С зайчатами и-и… туфлями и… возитесь…       Она хмурится, видимо, понимая, что вопрос её ничего не стоит. Что Ксюша, по её мнению, делать должна была? Чувства она её и так берегла… по мере сил… получалось, правда, из рук вон плохо — но первая целоваться не лезла! В постель не тащила и фразами двусмысленными не кидалась! Пару раз было — с Машей той же…       У Сони пузырь под носом надувается.       — Ты же понимаешь, что ничего у нас не будет?       — По-по-чему?       Ксюша же не сказала, что не любит. Она не умеет просто, но…       — Зайчонок, я тебе сейчас большой секрет скажу, который, наверное, и так все знают. Не-вы-ве-зу я. Не сумею. И если ты думаешь, что вытерпишь это, что справиться со мной сможешь, то вспомни прошедший год, разговоры все наши и подумай ещё раз хорошенько.       Соня сама надувается — держится из последних сил, чтоб в голос не завыть.       Ксюша выдыхает — затягивается, джул от губ не отнимает. Это уже слишком. Просто слишком. Её трясти начинает, голова раскалывается нещадно, и она от Сони предусмотрительно отходит, о стол чуть не спотыкается. Соня смотрит как зайчонок побитый, у дороги под дождём хозяйкой брошенный…       Только там скамейка была.       Ксюша Барто до тошноты ненавидит.              И сил у неё совсем нет.       — И что дальше? — беззвучно шепчет Соня голосом низким, хриплым, как тогда, после корпората.       Ксюша разводит руками.       — Не глупи больше, ладно?       Соня кивает судорожно, себя руками обнимает, и Ксюша к ней всё же обратно подходит, голову её у себя на плече устраивает и по волосам гладит, по спине… Соня её в объятиях сначала нерешительно сжимает, а потом до боли почти, зная, что в последний раз.       — Я вас боготворила, — шепчет на ухо слёзно — всё-всё вываливает, раз карты вскрыты. — Я так вами восхищалась, что дыхание прерывало. И я… потом поняла, что зависима как будто. Думала, если похожей на вас стану, то успокоюсь, но это совсем другое. Подделка и… Мне вас не хватало, по-человечески. Я вас так люблю, что больно, до слёз. И я не знаю, как от этого избавится и… не хочется иногда совсем, а в другой момент смотрю и проще было бы вас совсем не знать, но я без вас уже не я… как будто…       Вот об этом Ксюша и говорила.       Соня вздыхает глубоко и отстраняется сама, заглядывает в глаза, словно запоминая.       — Можно? — шепчет, взгляд снова на губы опуская, и Ксюша какого-то чёрта кивает.       Соня целует снова. Всё-всё вбирает, всё что можно. На этот раз углубить поцелуй не пытается, мажет губами по губам — и Ксюша даже отвечает. Это не про страсть, не про похоть, это сладко до одури и кома в горле, это душит, сдавливает — и самой бы у кого на плече разрыдаться.       — Спасибо, — выдыхает Соня в губы, на мгновение глаза прикрыв, пальцами кожу на затылке лаская. Ксюша от мурашек отбиться пытается и дыхание выровнять незаметно — потому что кро-ет.       Обнимает снова и из кабинета выходит слишком быстро.       Ксюша под стол с джулом забирается.

Только я не вернусь в руки твои…