Коррупция в сфере чувств

Как оказалось, я могу заставить вас делать только то, что вы и так уже делаете.

      Это лето Ксюша почти счастливым назвать может. Дела в министерстве тихо и плавно идут; Тихомиров особо не выёживается, в любви утонув — вот раздолье, и сверху не давят.       Ксюша только на Площадь ходит два раза в неделю и это ещё более стабильно и необходимо, чем её визиты к психотерапевту.       Они не каждый раз трахаются — и когда впервые после жаркого поцелуя Z её просто в руках держать продолжает, Ксюша удивляется. Вектор их отношений снова меняется, скатываясь в непроглядный бурелом: о работе — их договоре — они и вовсе не говорят, всё больше о чём-то простом. О том, что Z о пуделе мечтает с десяти лет, но то денег нет, то у бати аллергия, то общага, то квартира съёмная, а теперь график и нервы. О том, что у Ксюши цветы все засыхали неизменно, хотя она за ними ухаживала, и мама это проклятьем называла, мол, не будет у Ксюши простого женского счастья; не то чтобы ей очень хотелось. О том, что Z всю классику своей училке школьной назло перечитала ещё в седьмом классе, а в одиннадцатом её в туалете засосала — после выпускного, чтоб не отчислили. О том, что Ксюша в школьные годы по «Дракуле» с ума сходила и «Франкештейну», и как в душе панком хотела стать или готом. О том, что Z половину населения истребить хочет — желательно, мужскую её часть, а Ксюша до корня всех бед ещё не докопалась.       Она не понимает, как позволила себе увязнуть во всём этом. От Сонечки отбивалась старательно, а тут… Тут другое совсем. Ни ответственности, ни обязательств, никто никого не держит, и Ксюше так спокойно от этого знания.       Когда Женька первую глупость за два месяца морозит — про МРОТу месяц жить, учитывая, сколько они за жильё платят и на рабочие расходы — Ксюша отпуск берёт без зазрения совести. Знает, что долго он не продлится, но ей таблетки на что-то покупать надо и психотерапевта оплачивать, ей сейчас режим нарушать нельзя.       Только встречу очередную с Z тоже пропускает — у той командировка, и Ксюша на выходных дзен постигать собирается: Discovery, дворик с бургером, ванная горячая со слегка дозой таблеток повышенной, чтоб ни одна сраная мысль в её голову не проскочила.       Она посреди комнаты нагая стоит, волосы полотенцем сушит — выпрямлять их сейчас надобности нет, когда телефон звонит.       Z.       Ксюша на звонок отвечает, полотенце в ванную возвращая:       — Чем обязана?       — Занята?       Ну хоть так, а то обычно сразу к делу переходит.       — Немного — собой.       Звучит малость двусмысленно, и Ксюша на кровать падает, даже не пытаясь причину звонка угадать.       — А на меня время найдёшь? — голос игривым становится. — Хотелось бы компенсировать своё отсутствие.       — О-па, — выдыхает Ксюша в трубку, переворачиваясь на спину.       — Америка-Европа — передразнивает Z, как обычно. — Не пойму, что тебя удивляет.       И правда, чего Ксюша брови выгибает и недотрогу из себя строит…       — Я всё же более традиционный способ предпочитаю, — хотя сама пальцем по рёбрам к животу ведёт и там руку оставляет.       — Но не настолько, чтоб с мужиками?       — Заткнись, — цедит; Z смеётся.       Ксюша паспорт специально после развода теряла, чтобы штамп о браке в новом не ставили.       — Хочу тебя поцеловать, — выдыхает Z разгорячённо, низко, отчего Ксюша вздрагивает. Они во время секса всегда молчали больше — некогда было и незачем. — Тут особенно одиноко.       — Могла бы найти кого-нибудь поближе, — бросает Ксюша — проверяет, пока возможность есть, где граница их договорённостей пролегает. Догадывается, что Z ответит: что никто другой здесь Ксюше и в подмётки не годится — сама бы так ответила. Что с тупыми даже трахаться не прикольно, не то, что дела вести.       — Я тебя хочу, — давит. — Сейчас, и не важно как.       Ксюша пальцы в кулак сжимает, ощущая там долбаную пустоту. Глаза закрывает, Z рядом с собой представляет — картинка, правда, целиком не складывается. Они друг друга рвано изучали, отрывками, моментами, под одеждой, наспех…       — Неужели можешь вспомнить, как я тебя касалась?       — Да.       Z дышит тяжело, явно себя лаская, и Ксюша представить это пытается — как та в кресле сидит, грудь под кружевным бюстгальтером сжимая, как рукой по телу скользит, короткими ногтями еле-еле царапая — как Ксюша делала, пытаясь в её тело врезаться, впиться, чтобы всё кроме вытравить.       — Где ты сейчас?       — Сижу в этом гостиничном номере. Изысканный, блять, всё по высшему разряду, а постельное бельё безвкусицей пахнет. Ты бы на белом хорошо смотрелась — без одежды и без помады. Я бы её всю с твоих губ сцеловала.       У Ксюши узел внизу живота затягивается. Губы колет, и Ксюша их прикусывает, потому что поцелуев только через неделю дождётся — острых, жадных, отчаянно болезненных, словно они души друг друга вытянуть пытаются. Если у Ксюши ещё хоть что-то осталось.       Ксюша словами совсем не умеет — не знает, в каком падеже и каким тоном. Жмурится, но шепчет, себя за живот обнимая.       — Я бы тебя к кровати прижала и следы по всему телу оставила, — у неё помада не пачкается, только если очень сильно постараться. И голос у неё совсем обычный получается, будничный — и так и решает продолжать: — Ты знаешь — я кусаюсь, — Z в трубку стонет коротко. — За мочку уха, — она знает, как Z от этого в пояснице прогибается и пальцами в плечи сильнее вцепляется. — В шею, в ключицы, соски бы зубами прихватила, чтобы тебя с головы до пят током прошибло. Ты следишь за мной?       — Да… — выдыхает, пальцами пытаясь Ксюшин рот заменить, и только воображение спасает. У Ксюши самой все места названные огнём горят, но она себя не трогает, только руку поперёк живота держит, себя к матрацу прижимая. — Дальше давай, — в тоне полуприказном, ослабленном от возбуждения.       — Живот бы твой выцеловывала, рёбра, косточки тазовые, — Ксюша знает, что они выпирают у Z, болезненно острые — на ощупь знает, глазами не видела никогда. — Там целовать не буду, чтоб задачу тебе не усложнять. Ноги разведи.       Ксюша представляет, что Z реально под ней лежит, в пояснице выгибается, к её губам прижимаясь, бёдрами вперёд подаётся, и руками голову в нужном месте удерживает. Ксюша её мимо целует — рядом совсем, и ниже спускается по ляжке, к коленкам острым, к щиколоткам, вечно скрещенным, и ступням узким.       — Щекотки боишься?       — Нет, — бросает отрывисто, лишь бы Ксюша не останавливалась, и плевать, даже если на самом деле не любит подобное. — Неудобно так, — ворчит, колено к груди прижимая, чтобы за Ксюшиными словами следовать.       Ксюша хотела бы её всю объять — думает, отчего-то поломанную, израненную, ещё больше, чем она сама; оскольчатую, хрустальную, поцелуями-прикосновениями её связать, склеить…       Ксюша слишком много думает.       — Хочу тебя изнутри чувствовать — медленно-медленно, — слова растягивает, и Z под её темп подстраивается, стонет в голос несдержанно, и Ксюша матерится сквозь зубы. Раньше только друг другу на ухо скупо, чтобы не услышал никто, а Z шумная, оказывается, хнычет, звуки на языке перекатывает — Ксюшино имя, блять, мат бессвязный, и всё из груди рвётся, тяжело, с придыханием — лопается в глотке, губ не касаясь, изламывается.       — Пальцы сгибай, — шепчет Ксюша, не зная, делает она так или нет сейчас — но в процессе участвовать хочется. — Тебе же так нравится. И глубже.       Z стонет громко, воздух из груди Ксюшиными словами выбивает — её руки вместо своих представляет, и жар тела так близко, что волоски дыбом становятся и кожа мурашками покрывается — словно тянется к Ксюше каждой клеточкой.       Ксюша, как она кончает, по перехваченному дыханию понимает, когда удовольствие комками внутри собирается, взрывается, давит-освобождает, и Ксюша жмурится, представляя, как лицо Z выглядит сейчас.       — Дыши, — твердит Ксюша, и хочет поцелуями её вдохи и выдохи собирать. — Будто мне в губы — дыши.       — Командирша, блять, — выдыхает Z, лицо растирает, в себя приходя.       — Сама напросилась. Кто тут кому что компенсирует?       — Я думала, тебе всегда важно быть первой, — почти неловко, неуклюже её голос проседает.       Первой в том, чтобы довести другую до оргазма. Оказывается, Ксюша не привыкла получать, хотя эгоистка до мозга костей — эгоцентрик.       — А ты не прочь поддаться. Вообще-то я всё ещё жду, — давит Ксюша, сгибая ноги и чувствуя, насколько сильно между ними мокро. Промежность отдаёт тяжёлой пульсацией.       — Ляг на бок, отведи бедро и представь, как я прижимаюсь к тебе сзади, как обнимаю, одной рукой лаская грудь, а другой — между ног.       Z напротив — голосом знает как пользоваться, завораживает им, гласные растягивая, приглушая, ритм особый находя, от которого Ксюше стонать хочется.       Ксюша за её словами повторяет, уже забыв, какого это — саму себя трогать, чтоб там — где горело, где кололо, чтоб хорошо было.       Её вообще секс в последнее время не очень интересовал. Натрахалась по молодости, когда это красиво было, когда голову кружило от одного лишь упоминания чего-то интимного — сокровенного, и живот сводило, потому что запретным было — свободным. Когда по глупости можно было беспечной быть, не думая ни о букетах венерических, ни о репутации, ни о том, что никто чужой в её квартире не нужен — её дом — её крепость — а из чужого на работу собираться не удобно и круги наматывать по Москве за пять минут до часа-пик. А потом тревога и без того ослабшее либидо убила. О каком сексе речь идти может, когда руки трясутся и в голове сумбур из цифр и вероятностей катастрофы. От одной мысли о поцелуях и тепле чужой кожи тошнить начинало.       С Z всё немного иначе. Её руки между тревожными мыслями протискиваются, голос глубокий, чистый уверенность какую-то вселяет — и дрожь по телу уже совсем по иному поводу проходится. Она Ксюшу к себе прижимает крепко, не давая нервам шататься, целует долго, круговерть из непрожеванных проблем останавливает, и тепло её греет там, где всё уже бесчувственное от холода.       Ксюше её имя простонать хочется, но та не признаётся.       Загадка. З — Z, з-з-э-т. З. Зоя.       Ксюша про себя её так обзывает и думает, что ей идёт. Но в мыслях всё равно как про безымянную думает — Z, женщина с Площади.       Ксюша жмурится, в матрац дышит тяжело. Z пошлости в трубку бормочет, зная точно, что Ксюша им повинуется — потому что хочет. Ксюша их власть друг над другом описать не может, но голову от неё кружит и ноги дрожат. Ксюша реально спиной чужое тепло чувствует, чувствует, как тонкие губы в шею целуют, до её собственных губ добираются, и Ксюша изворачивается, но только на свет, из окна бьющий, натыкается.       — Громче, Ксюш, — говорит Z настойчиво, — я хочу тебя слышать, хочу знать, как сильно ты чувствуешь.       Блядская формулировка.       Ксюша задевает ребром ладони клитор, пыльцы глубже толкает, себя отпуская. И звук из лёгких легко выходит — неожиданно сильный, искренний, и она повторяет, ни на секунду себя не заставляет, как с мужиками бывало, — а потому что реально хорошо, до одури, потому что внутри жар скапливается, разрастается — приятный, и ничего кроме не остаётся.       — Вот так, умница, — кривит губы Z, и Ксюша срывается на хныканье, методично себя до оргазма доводя, ощущениям полностью отдаваясь. Усмехающееся лицо Z перед собой представляет.       Ксюша в одеяло кутается, чужие объятия имитируя, и дыхание переводит, влажные пряди с лица убирает.       — Теперь компенсировала?       — Ты теперь мне вдвое больше должна, — выдыхает Ксюша.       — Хей, не наглей!       Ксюша эту её интонацию разобрать не может — новенькое что-то. Выражения лица не представляет. Вздыхает.       — Сама виновата. Я жду тебя, — давит и кладёт трубку, не дожидаясь ответа.

***

      В день встречи, в безумно ранние шесть утра Ксюша пишет ей, чтоб та успела:       «Юбку надень!»       Z сначала смайлик, глазки строющий, присылает, а на летучку — фото своё. Не целиком, кусок силуэта, но чтобы и юбка была видна и то, что под ней ничего нет.       «Так пойдёт?»       «Более чем»       Пока Тихомиров про харассмент вещает, а дочка его с камерой кружит, Ксюша фото бесстыдно рассматривает; кожу бледную молочную, нежную, на которой малейшее усилие должно красным следом оставаться на сутки минимум, на которой синяки мигом наливаются и засосы не сходят долго-долго. Ксюша ёрзает, ногу пытаясь удобнее устроить, чтобы куда не надо не давила, языком про кромке зубов водит, джулом по губам мажет, затягиваясь изредка и думая о том, что должна эту женщину на лопатки уложить — на кровати, раздеть и губами по всему телу пройтись, до остатка её впитать, чтоб всё как положено.       Ксюша не думала, что всё до этого дойдёт. До секса по телефону и дразнящих фото — что это так необходимо будет. Не просто напряжение сбросить — а новое в себе взращивать, уже иного рода, и наслаждаться томной негой. Не думала, что надрыв между ними всё острее ощущаться будет, словно дело не только в похоти.       Ей с Z по этому поводу говорить не надо. Никаких выяснений отношений, никаких объяснений, никаких сложных чувств. Они тараканами не обмениваются — каждая своих при себе держит, и это Ксюшу более чем устраивает. Можно только чувственное острое друг из друга выбивать, чужим жаром и руками пользоваться. Quid pro quo, всё честно.       Ксюша губы облизывает и вытерпеть не может, когда летучка закончится.       Z её, как обычно, уже дожидается, сидит на подоконнике, ноги скрестив, встречает ухмылкой и Ксюшино лицо в руки берёт, целует с жаром, колени раздвигая. Ксюша её на себя тянет и перед ней опускается, юбку задирая — губами к клитору прижимаясь, языком меж губ половых проходясь. Чувствует, как Z всем телом вздрагивает, бёдрами навстречу подаваясь. Руками в волосы зарывается, усмехается:       — Какой коварный план, Ксения Борисовна…       Ксюша её одной рукой за бёдра обнимает, другой по голени гладит, выше медленно пробираясь, языком влагу уже чувствует — и смакует. Реально хвоей отдаёт и сладостью, и Ксюша стонет, щекой к бедру прижимаясь, а Z кожу головы пальцами нежит, стоны еле-еле сдерживая.       — П-подлюка, — выдыхает, хнычет, нарастающий жар из груди хоть как-то выпуская.       Ксюша пальцы вводит медленно — на всю длину и назад, почти выходя, и Z под руками её вздрагивает, выгибается, затылком о стекло за жалюзи бьётся, пятками о плитку на стене бьётся, шире бёдра разводя.       Развратница, даже чулок не надела.       — Ксю-ша, блять, — давится от темпа изнуряющего, а Ксюша насладиться ею не может, отпустить вдруг боится. Клитор прикусывает, пальцы сгибает, заставляя Z прошипеть и кончить наконец.       Ксюша по внутренней стороне бёдер поцелуи рассыпает, гладит осторожно, пока Z дрожит крупно в её руках, вылизывает досуха. Поднимается медленно, чувствуя, что ноги затечь успели, и оттого на Z наваливается.       — Блять, — выдыхает ей в ключицы, ноги поочерёдно сгибая.       — И не говори, судорогой нахрен свело, — стонет Z, бёдрами поводя, и они смеются. Целуются, и Z её разворачивает, обнимает сзади.       — Теперь моя очередь, — на ухо тихо, жарко шепчет, руками под футболку пробираясь.       Ксюша на неё чуть ли не ложится, голову поворачивает, шею под поцелуи подставляя, сама в линию челюсти целуя. Глаза прикрывает, на руках сосредотачивается, что грудь сжимают, соски между пальцев прокручивают, какие-то жалкие звуки с губ срывая. Z их своими губами ловит, улыбаясь.       Одну руку ниже опускает, с ремнём разбирается и трусы в сторону сдвигает, промокшие с самого утра — тоже юбку без белья натягивать нужно было.       Ксюша ёрзает, удобнее устроиться пытаясь, и Z её тоже на подоконник затягивает, на самый край, до влагалища добираясь.       — Моя, — шепчет, кожу на шее легко прикусывая, языком проводя. — Моя, — повторяет, Ксюшу без остатка заполняя.       — Да, — выдыхает Ксюша в ответ, руками к ней тянется, не зная, за что зацепиться.       Z с грубости на ласку переходит и обратно, изводя, до всхлипов доводя. Ксюша свои губы прикусывает, чужие, но звуки внутри держать старается — потому что кричать хочется, и Z резче двигается, сильнее, вытрахивает из неё всё пассивное, всё онемевшее и атрофировавшееся. И когда Ксюша не выдерживает, кончает, — губами её скулёж ловит и в руках до боли сжимает.       — Вот так, вот… так… — говорит Z к чему-то, и Ксюша согласно кивает.       Теперь её это точно не отпустит.

***

      Ксюша думала, что с харассментом они пролетят — ведь банально некому! И не кого… особо… Но сверху крови хотят, и делать нечего.       Соня на Ксюшу взгляды робкие бросает и краской тут же заливается, когда Ксюша взгляды эти ловит — все до единого. Ситуация, конечно, забавная была бы, но у них в стране подобное запрещено, поэтому мимо.       Придётся Дударя возвращать. Ксюша перед Соней извиняется и на летучке, и на выходных звонит — только та трубки не берёт. Не понятно зачем поговорить с ней хочет, успокоить — ведь не в Дударе же дело было.       Соня всё лето на работу никакая приходила, утро понедельника с таблеток антипохмельных начинала неизменно — ну можно же было хоть в воскресенье удержаться? Ксюша, слишком ценившая редкие моменты физического и ментального благополучия, алкогольное забытье давно понимать перестала. А может слишком привыкла каждый день боль терпеть, что не понимала, как других такая же внезапная ломать может. Только на самом деле ей Соне нечего сказать было. Не в Дударе же дело…       Ей его почти жалко. Сидит мальчик, работает спокойно, по струнке ходит — ни одного косяка за три дня, не то, что харассмента. Видимо, Сонины истерики реально страшные — и Ксюша бы тоже боялась, если бы ответить не могла, если бы не знала, какая за этим слабость стоит.       Бабы с Ингой кооперируются и под Дударя Синицыну подкладывают — единственное свежее лицо в коллективе. Ксюша за этим наблюдает внимательно и не зря, потому что Скворцовой снова в голову что-то взбредает, и она девочку от Дударя оттаскивает, орёт на обоих, а потом Дударя тащит с совершенно очевидными намерениями.       Ксюша со стола спрыгивает и в коридор чуть ли не выбегает. Не такой харассмент они запланировали, блять.       — Так, а ну успокоились все живо. Что за цирк вы тут устроили? — кричит рядом со Скворцовой — на неё смотрит, а обобщает так, чтобы она себя совсем уж неловко не чувствовала.       — Ксения Борисовна, этот…       Она возмущается по-настоящему, пальцем в Дударя тычет, раскрасневшись, и Ксюша за руку её дёргает.       — Этого отпусти, — цедит, на слоги давит, и Сонино запястье до боли сжимает. Дударь под шумок в ближайший кабинет — Илюшин — ретируется. — Пошли.       Ксюша её к себе тащит и на диван грубо толкает, руку едва не выкручивая. Соня ойкает, потирает запястье и на Ксюшу зло и затравленно смотрит. Та на стол садится и джулом затягивается. У неё терпение резко заканчивается.       — Я тебе нотации читать устала, Скворцова. Сколько можно мне этот пиздец разводить? Тебя из любви неразделённой колбасит так? Ну вот она я, на меня наори, не знаю, — она руками всплёскивает, оглядывается, вспоминая, что с Машей той сделать хотела, когда они разосрались. Уходить Соня, похоже, не собирается. — Что ж ты гробишь всё, а? К терапевту что ль сходи, контакты дать?       — И вы мне о психическом здоровье говорить будете?       Ксюша фыркает и затягивается. Тут Соня права, не Ксюше указывать, когда она сама в отношения не вступает, потому что сука — сорвётся, и как исправлять это дерьмо, как налаживать, до сих пор не знает — и смирилась, что не узнает уже; когда сама в туалете с безымянной женщиной трахается и цепляется за это, как за что-то настоящее. Но Соне об этом знать не обязательно.       — Буду, потому что я девиантным поведением не промышляю.       Соня хмыкает едко и взгляд отводит. Ей самой это всё слушать уже осточертело, только она наверняка тоже не знает, как всё исправить, как себя починить.       — Ну увольте меня!       — Вот ещё, — Ксюша выдыхает. В телефон лезет, номер клиники, где её психотерапевт принимает, находит и на бумажку выписывает и его, и номер терапевта. — Обойдёшься. Вот — держи и работать иди, зайчонок.       Соня на бумажку косо таращится, глаза удивлённо распахивает, и Ксюша её чуть ли не под нос суёт, взять заставляя. Соня из кабинета на негнущихся ногах выходит.       Бабы опять за стеклом хихикают.       Да какой дизайнер недоделанный это блять придумал???

***

      — Ксюш, ну как ему, блять, это удаётся всегда, я не вдупляю, — тянет Z, газетой с Дударевской статьёй под Тихомировской подписью трясёт.       Они на подоконнике сидят, ноги к груди прижав и о спины друг друга оперевшись. Затылками иногда соприкасаются, Ксюша джул потягивает, и так спокойно, что даже угроза конфликта не страшит.       Z ведь, как она, сломанная. Её клинит периодически, а Ксюша думала, что та разыгрывает из себя кого-то другого. Ксюша под неё подстраиваться пытается, потому что понимает — разделяет. Потому что за кальянную ночь искренне благодарна, за руки на своих плечах — и за все их последующие встречи, так глупо… И во рту горько так, что своей преданностью к Женьке блядской, она Z провоцирует. И сама чуть что — срывается.       — Сама в шоке, — пар выдыхает. — Выкрутиться пытались, и в итоге всё по пизде пошло. Как обычно.       Z усмехается:       — Всегда у вас так. Дуракам везёт, но не настолько же?       — Настолько, — кивает Ксюша, уже смелея себя ощущая. — Я уже заебалась эти планы строить.       Жалуется — подло, потому что заебалась она не думать, как Женьку слить, а как его на месте удержать и не спалиться, что защищает его.       — Любишь ты его всё-таки, — бросает Z тихо — в пустоту. Ксюша её безысходность позвоночником чувствует.       — С нежностью просто, — поправляет. Она эти слова ни в каком контексте произнести не может, горло спазмом сводит. Признаётся: — Любить не умею.       — Та же херня.       Тишина между ними повисает душераздирающая.       Ксюша слышит, как Z не дышит почти, чувствует, как та перед собой в пустоту смотрит стеклянными глазами. Потом вздрагивает, оборачивает — но спину от спины не отрывает.       — А ты, кстати, с прослушкой разобралась? Совсем из головы вылетело.       Ксюша усмехается: у неё тоже. У неё из головы вообще всё повылетало. Наконец-то.       — Не до конца. Догадываюсь кто и с чем это связано, но они пока притихли, Женька тоже хуйнёй не страдает — про «Роскосмос» они не знают, так что пока сидим.       Z хмурится, думает недолго и предполагает, непонимающе:       — СК что ли?       — Ага, — Ксюша джулом затягивается. Наиболее вероятно, что они — Женька ведь сто пудов, зараза, им на десять статей наговорил. А им там скучно, реальных упырей никто ловить не даёт, вот и развлекаются как могут. — Заслали курсантку под видом практикантки из Вышки, но они Тихомирова переоценивают. Чую, ту муть с амнистей для бизнеса они спровоцировали.       — Могло бы получиться, — кивает Z и тут до неё доходит: — Слу-ашай, а что ты скооперироваться с ними не хочешь? — Ксюша губу прикусывает. — Его сдашь, а сама чистенькой выйдешь, договориться с ними ты же сумеешь. Или стервой казаться не хочешь?       — Не хочу, — шепчет Ксюша еле слышно. Она вообще всё ещё верит, что не стерва — просто больная на голову, но где-то в глубине души человек хороший. Хоть на чуть-чуть…       — Ой, ма-ать, тогда мы с тобой долго куковать тут будем. Я не на это рассчитывала.       — Сама в СК пойдёшь? — спрашивает Ксюша глухо и дурой себя чувствует. Зря рассказала, зря доверилась. Какого хуя она опять на одни и те же грабли наступает, если всё про их отношения с Z поняла давно? Затягивается глубоко — до першения в горле и кашлем давится, чтоб тишину не нарушать.       Z не отвечает. Почему-то…       Изворачивается, ладонь Ксюше на щёку кладёт, к себе притягивая, и целует коротко. По щеке гладит, улыбаясь горько, и уходит. У Ксюши за рёбрами тянет так отчаянно сильно, что воздуха не хватает. Она дышит — глубоко дышит, пока голова кружиться не начинает; на улицу выходит, в холодный сентябрьский вечер, и дышит, дышит, дышит… В носу щиплет. Она знает, что Z в СК не пойдёт.

***

      — Твою мать за ногу!       Голос Мордора никогда не ошибается. Никогда, никогда, блять. А вот теперь, сука, когда дело Тихомирова коснулось, он, блять, ошибся.       У Ксюши матов не хватает и разрыдаться хочется. Её внутри всю пробирает, желудок узлом скручивает и к горлу комом подступает.       Сейчас начнётся. Новости уже гудят — а Женька вообще не одупляет!.. Красота! Как она это разгребать должна — не понятно. И сейчас же все на них окрысятся, и ладно коллеги с других министерств, люди обычные — с этим никогда не везло. Но Площадь с Набережной… Силовики эти несчастные…       Ксюша Z торопливо набирает. Та серый кардинал всея Руси. Мордора она, конечно, не знает, иначе бы эта хуйня не продолжалась, но на нужный след натолкнуть может.       Ровно в ту же секунду от неё такое же сообщение приходит. Внутренности в пружину сжимаются, да так и остаются.       Женька, конечно, выплывет, а вот ей, похоже, пришла пора голову сложить прям щас. А он без неё — куда? Они все? Как же она заебалась!.. Только из одной ямы всё вытянет, как в другую проваливается, словно на американских горках по одной и той же мёртвой петле ездят и ни конца, ни края этому не видно. Круг замкнутый, потому что прав Тихомиров, надо всё сверху до низу менять, системно, только…       Ксюша полную грудь воздуха набирает и заходит, к схватке готовясь. Z ей, кажется, и про Аляску тогда не поверила, и вчера — про то, что Тихомирову везёт.              Как утопленнику.       Сегодня тем более не поверит.       Z на подоконнике сидит, в угол вжавшись, точно в ловушку загнанная. Смотрит на Ксюшу отрешённо и шепчет:       — Ты сделала мне очень больно.       И слова эти в грудь впиваются, воздух весь заготовленный вышибая. Вот так вот — прямо, без всяких метафор, и в то же время, Ксюша понимает, слова эти — крючок, на который её даже поймать не пытаются — а она, дура, ловится.       Z не говорит — звуки выдавливает, шепчет, шипит, сквозь зубы их проталкивает, и Ксюша наблюдает за ней отстранённо и не понимает: к чему этот цирк? Или её таким макаром кроет? Шиза, ПРЛ? Ксюша языком по кромке зубов проходится, объяснить ситуацию даже не особо пытается, понимая, что её слова до мозга в истинном своём значении не дойдут.       И от этого ещё хуже.       Между ними и так стена была из игр подковёрных, из интриг, а теперь Z ещё за безумием своим отгородилось — и у Ксюши никакого доверия нет, чтоб барьер этот пробить, и никаких кредитов ей не хватит.       Ксюша её шёпот болезненный слушает, гадает — правда Z себя преданной чувствует, брошенной или издевается. Правда ли Ксюша и здесь всё испортила, или у неё самой уже крыша едет.       У Ксюши в груди уже ни души, ни сердца, ни желудка с рёбрами — одна тупая боль и крошево из чувства справедливости, обиды и раздражения.       — Уже не могу. Не-мо-гу…       Ксюша голову запрокидывает, отчаяние спрятать пытаясь. Не выдерживает, вскрывается:       — Почему ты мне не веришь?       Она, в принципе, на этот вопрос сама ответить может вместо Z, но та вообще о природе чувств и мотивов своих задумывается?       Z вздрагивает, глаза широко распахивает, в Ксюшу впиваясь:       — И после всего, что было, ты меня ещё об этом спрашиваешь? — выговаривает, вперёд подаваясь, и на сиплый шёпот опять срывается. — Правда не понимаешь?       Ксюша кивает. Взгляд опускает, слова подбирая. Здесь изворачиваться придётся, сеть сплетать или лук со стрелами строгать, искусный механизм по буковкам собирать, чтобы под кожу Z проникнуть.       — Мордор о Тихомирове, — Z носом воздух с шумом втягивает, цедит: «Просила же», но Ксюша на неё упрямо, зло почти смотрит и продолжает: — как о стратеге говорит. И вы с Набережной и СК о нём так думаете, словно он ходы просчитывать умеет и причинно-следственные связи во всём этом клоповнике понимает, — сплёвывает и голос безотчётно повышает с каждым словом, потому что задолбалась уже одна всё это разгребать. — Он год назад в алкогольный бизнес влез, террористов по пьяни придумал, каникулы решил отменить новогодние, потому что реально не понимал, чем народная ненависть обернуться может, и, сука, в январе нашу с Плотниковым месячную кампанию в два слова слил, все министерства против себя настроив, — рукой пустоту обводит, где в её памяти кабмин взорванный был. Z на неё смотрит, губы поджав, и Ксюша вперёд подаётся, на крик попеременно с матами срываясь: — Знаешь, почему его Премьер любит? Потому что он, блять, наорал на него под Новый год и фразочку, которую у Столыпина спиздил, удачно ввернул. У него мозгов нет, он, как ребёнок маленький, импульсами живёт. И никто этого, главное, не видит! Подтираю, наверное, за ним слишком чисто. Нет никакой группы! Я есть, я! — по подоконнику ладонью бьёт хлёстко и, как кожа загорается, не чувствует. — Элемент случайности его нивелирую и тупость Илюшину, блять, и всех остальных работать заставляю. И мне этот директор ФСБ нахуй не усрался, наше министерство с ним не пересекалось даже — на это, сука, неужели никто не смотрит?       Она всхлипывает — руку к груди прижимает. Всё, призналась, вывернулась наизнанку. Не то чтобы это всё секретом было, но Ксюша сама это как будто на задворках сознания держала — как будто так и должно быть.       В горле саднит, голова раскалывается, а Z не на неё смотрит — сквозь. Информацию переваривает или усмехается про себя, как Ксюша ловко всё придумала.       — Почему тогда всё так идеально одно к другому подходит, а?       — Потому что вы это так идеально складываете, — цедит Ксюша. Ну хоть какой-то прогресс.       Z обратно о стенку опирается, к окну, извечно жалюзи закрытым, отворачивается, костяшку указательного пальца закусывает.       Ксюша вздыхает.       — Слушай, правда, «этого всего», — руками разводит, за Z повторяя, — ничего нет. И никогда не планировалась. И не будет. Да, Тихомирову реально везёт, он в такое дерьмо умудряется вляпаться, что можно разное подумать. Но ты же не идиотка, чтобы всем этим фантазиям верить!       Z к ней поворачивается резко, брови выгибает, и Ксюша всё ещё понять не может, вместе они или порознь — и не важно по каким причинам. Ксюша ближе подходит, руку на колено положить хочет, чтобы убедиться — но только дёргает неловко и на подоконник рядом опускает. И голову опускает.       — Знаешь, я ведь тебя так и не разгадала, чтоб тобой манипулировать.       У неё больше ни аргументов, ни фактов не осталось, ни сил — если и сейчас не получится, она уйдёт. Не надорвётся, сама всё решит как всегда, только… Только что после этого делать — не представляет. За этой проблемой что-то обычное маячит — так всегда бывает, снова кабмины, идеи дурацкие, реформы, проекты, бесиво Сонино, таблетки и затяжки, выходные, психотерапевт, может, даже эти встречи в туалете… Но чёрное пятно в Ксюше расползётся ещё сильнее. Она это предчувствует и страшится.       Z горло прочищает, ноги с подоконника опуская медленно.       — Если тебе помощь нужна… — совсем слезает, ноги в туфли вдевая кое-как, покачивается, рукой о стену опирается. Ксюше под ноги смотрит. — Могу тебе всё, что у нас на Мордора есть, но там только статистика. Мы даже не подозреваем, кто это может быть и где. И… — вздыхает прерывисто, в себя до конца приходя, голос источается: — Ты правда его найти собираешься и что? Опровержение заставить написать?       — А есть другие варианты? — Ксюша голову вскидывает, Z в глаза смотрит. Льдистые, почти прозрачные. Та губы кривит и кивает, выдыхая.       — У тебя и правда нет. Ты ищи, а я попробую этих остолопов убедить в том, что Мордор ошибся. Мать твою за ногу, Ксюша, во что ты меня втянула? — восклицает, взглядом прожигая. Ксюша не дёргается, сгорая.       — Ты меня первая.       — С-сука, — тянет, лицо руками обхватывает и целует быстро — отчаянно. Снова. — Пошли уже.       Ксюше плакать некогда.       Z её по коридорам тянет — по пути Плотникова подбирают — и во что-то, подобное архиву, приводит. По стеллажам, заваленным коробками с папками бумажными, шарится, пока нужную не достаёт, и на стол в центре комнатушки не ставит.       — Дамы, а чё за суета вообще? — во второй раз Лёша вникнуть пытается, и во второй раз Z на него шикает, палец указательный подняв. И хотя по дороге Ксюша и его убедить смогла в том, что Мордор ошибся, он ещё каких-то объяснений требует.       Z Ксюше три толстенных папки вручает и коробку на место ставит.       Телефоны у всех троих разом пиликают, и Ксюша сквозь зубы стонет, догадываясь, что за сообщение там может быть.       — Нечаева, мозговой центр группы Тихомирова, с утра пытается убедить Площадь… — зачитывает Z вслух сбивчиво и телефон до белых костяшек сжимает. — Блять.       Ксюша неуклюже разводит руками, удерживая папки.       — У нас в активном штате одиннадцать человек, включая практикантку и кадровика. Я никому ничего не говорила. Это физически невозможно.       — Тогда как, Ксюш, как? — Z склоняется к ней, чуть ли не в губы дышит, и Ксюша, голову задирая — долбанные каблуки — цедит:       — Я его найду и к тебе за шкирку приволоку. Сама спросишь.       Z на Плотникова оглядывается, с трудом понимающего, какая драма на его глазах разворачивается.       — Ладно, разошлись все. На связи, если что.       Ксюша вдыхает пыльный, затхлый воздух и вслед за Z выходит, Лёшин взгляд вопросительный игнорируя.       Вопрос всё ещё открыт, но, блять, что-то огромное и напряжённое в её груди медленно сдувается.       Ксюша всех у себя в кабинете собирает, папки на стол вываливает и задачу ставит: найти гада.       Бабы присвистывают, Дударь ахинею несёт, а Скворцова в бумаги вцепляется, словно ищейка, и на Ксюшу взгляд восхищённый поднимает, словно та суперсилой какой-то обладает:       — Ксения Борисовна, вы где это всё раздобыли?       Ксюша джулом затягивается, глазами по первой попавшейся бумаге пробегается:       — Где дают, там больше нет.       Соня ещё что-то говорит о том, как это всё им время сэкономит.       Ксюша думает, что, может, и правда суперспособность у неё какая есть — из самого глубоко пиздеца выход найти. Но сначала рядом с этим пиздецом оказаться…       Она соображает плохо — всё о глазах Z думает, о её позе сжавшейся, угловатой — только коленки торчали и плечи под пиджаком скрытые, дикая, одуревшая… Ксюша жалеет, что орать пришлось, чтобы мысль свою донеси — обнять бы её просто, чтоб у самой в груди не так болело.       По новостям передают, что Тихомиров теперь и отставку руководителя Олимпийского комитета спровоцировал. И вот это уже похоже на полуправду; и Z ей тут же пишет:       «А это ты как объяснишь?»       «Тихомиров фигню какую-то идиалистическую нёс, а Подшибякин это близко к сердцу принял. — Отправляет, даже не задумываясь. — Не знаю, о чём они там говорили, но Женя может так.»       «Об отстранении российской сборной от олимпиады по киберспорту в связи с обнаружением допинга.»       «Пф. Тихомиров ни в спорте не разбирается, ни в компьютерах, наверняка доклады не слушал и снова всё к коррупции свёл. Ещё и опоздал.»       Z больше не отвечает, и Ксюша понимает, что у неё только один шанс остался, чтобы в бездну не провалиться — реально Мордора этого из-под земли достать и заставить написать опровержение, к Z под ноги бросить. Иначе Ксюша не выплывет.       — Ксения Борисовна, я поняла! — восклицает Соня ближе к десяти, а в половину двенадцатого Ксюша смотрит в глаза тому, кто совершил самую огромную ошибку в своей жизни.

***

      — Что бы я не написал, ему это уже вряд ли поможет.       Ксюша нажимает «стоп» на диктофоне и не может сдержать победной улыбки. Выпускает Z ягодный пар в лицо и щурится.       — Видишь? — не сдерживается.       Z губу прикусывает, мнётся, а потом Ксюшу за руку хватает и из туалета выводит.       — Куда это ты? Мы.       Они спускаются и на улицу выходят, и только тогда Z говорит отрывистое, от холода ночного вздрогнув:       — Домой.       — Чего?       Ксюшин вопрос ошалелый в шуме подъехавшей машины тонет — и Z её туда затаскивает. Садится вместе с ней на заднее сидение и к окну двигается, отворачивается — на Москву ночную смотрит, «домой» теперь водителю бросив.       Ксюша сглатывает и на сгорбленную фигуру Z смотрит, теряясь.       Это она так извиниться пытается?       Ксюша сейчас что, снова вектор сменила — и в какую теперь сторону?       Она губу нервно закусывает и джулом дышит. Сердце опять в панике заходиться начинает. И ведь даже окликнуть её никак не может — а спины выгнутой коснуться не решается. Не думать не получается.

***

      Z её в комнату провожает, и Ксюша с удивлением обнаруживает, что та тоже в небольшой студии живёт, кровать только стеллажом от общего пространства отгорожена; Ксюше кажется, что она даже ванную видит в противоположном углу, и от такой открытости неуютно становится. Z её на кровать усаживает, сама забирается и в поцелуй утягивает. Ксюша равновесие не удерживает, на спину падает и чужое тело над ней нависает, Z под футболку пробирается — осторожно так, едва-едва кожи касается, ткань задирает и поцелуями к шее спускается.       У Ксюши желания нет совсем, ей больно и самую малость тошно — и страшно, так безумно страшно отчего-то. Она Z за запястье перехватывает, руку на плечо кладёт, отстраняя, а та в глаза смотрит и шепчет:       — Пожалуйста, — просто шепчет, искренне, моляще, и Ксюша руки убирает, точно загипнотизированная. Липкий ком в горле встаёт. И сейчас только понимает, что на самом деле власти над Z у неё нет никакой, не по зубам ей эта женщина — не человек даже, маска гипсовая разбитая и склеенная наспех. Древнегреческая статуя в забытом храме, проклятиями осыпанная, легендами зловещими обросшая, с выбитой едкой ухмылкой и взглядом богини — не доброй, не злой — трикстер.       Она в скулы и щёки невесомо целует, Ксюша с неё пиджак снимает — вместе её жилет расстёгивают дрожащими руками. Ксюша хмурится, с чужими пальцами в полутьме сталкиваясь, дыхание сбившееся, рваное слышит. Пиджак свой с футболкой сама снимает, пока Z, замерев на пятках, смотрит, и кажется, что льдинки-радужки её блестят. От лифчиков избавляются медленно. Не так Ксюша это всё себе представляла. К ремню своему тянется, гадая, как дальше действо выглядеть будет, но Z её руки мягко в свои берёт, в плечо носом тычется, лечь заставляя. В шею целует, под ключицей, дрожащей рукой поперёк живота обнимает, колено на ноги закидывает и смотрит. Взглядом Ксюшу удерживает, и та уже вместо чёрных провалов веки нижние отёкшие различить может и ресницы, и кривой изгиб губ. Ксюша поворачивается чуть и тоже её обнимает, к себе крепче прижимая.       Ксюша думает, что они обе свихнулись.       Ксюша только к рассвету в какую-то дрёму болезненную проваливается и обратно глаза открывает, с головной болью и тошнотой усилившейся, когда под рукой пусто и холодно становится. Сквозь стеллаж видит, как Z у холодильника стоит — как была — в одних штанах. У неё фигура острая тонкая — нездоровая; Ксюша зябнет. Кофе-машину работающую слышит, наблюдает, как Z кофе в две чашки разливает, как какой-то хлеб нарезает и в тостер запихивает, баночки с чем-то цветным на поднос ставит и всё это в кровать к Ксюше тащит.       Ксюша на неё глаза поднимает, неверяще, ком прогорклый сглатывает и двигается. Z рядом садится, ноги по-турецки складывает и поднос между собой и Ксюшей ставит.       — Бисквит с цукатами и орехами, — говорит сипло, на тосты указывая, — мёд и джем черничный, — на баночки цветные. — Или, если хочешь, яйца есть.       Ксюша головой мотает, кофе с корицей цедит, который наконец-то уютом пахнет, теплом. И тосты вкусные такие оказываются, особенно с джемом, и Ксюшу улыбнуться тянет, широко-широко, и Z в шею уткнуться — только она сидит далеко. На Ксюшу посматривает, непривычно робко, и губы в подобие улыбки подрагивают, и глаза всё ещё блестят, покрасневшие. Тоже всю ночь не спала.       Солнце только-только из-за горизонта поднимается, пылинки подсвечивая. Ксюша за Z следит, пока та поднос убирает и что-то ещё в кухонной зоне делает — таблетки пьёт. Свои утренние Ксюша дома оставила.       — Полежим ещё? — спрашивает тихо Z, на кровать присев. — У нас полтора часа есть.       Ксюша кивает, её к себе притягивает, и та в шею ей выдыхает шумно, губами мажет, руками под рёбра забирается, Ксюша их ноги переплетает, чувствуя, как внутри всё снова переворачивается — пе-ре-во-ра-чи-ва-ет-ся, стенки задевая неуклюже — и так щекотно становится. Ксюша в Z вжимается и понять не может, кто кому сильнее нужен и по какой причине.       — Скажи что-нибудь, — просит Z и в глаза смотрит, что-то найти там пытаясь. — Я знаю, что ты умеешь.       Ксюша усмехается, ответную улыбку вызывая. В голове пустота, только…       — Загадка. З — Z, з-з-э-т. З. Зоя, — повторяет Ксюша уже вслух, пальцем двигаясь поперёк рёбер Z, и та улыбается сначала шире, а потом вздрагивает так ощутимо, что Ксюша спотыкается.       Глаза прикрывает и сглатывает.       — Неужели угадала? — усмехается Ксюша, продолжая пальцем водить, и Z её руку перехватывает и к губам подносит, целуя.       — Угадала.       Смотрит в глаза мягко — и Ксюша понимает, что не верит. Хмурится. Z встаёт резко и в прихожую выходит, копается где-то, а потом возвращается и паспорт показывает.       Костромская Зинаида Викторовна, восемьдесят второго года рождения. Двадцать второе апреля. Ксюша информацию считывает быстро, жадно, а глазами на фотографии задерживается — старой, двадцатилетней давности, где у Z лицо мягче, круглее, губы розовее, под глазами мешков нет и волосы волнистые на плечи спадают.       У Зои.              — Наградила мамаша имечком, — фыркает, обратно в Ксюшиных объятиях устраиваясь.       — Разве Зинаида — это не Зина?       Зоя её взглядом прожигает.       — До десяти лет так и было, — кивает. — А потом… одним прекрасным вечером, когда тётка моя меня Зиночкой-корзиночкой назвала, я закатила истерику.       Ксюша смеётся ей в плечо:       — Ты же не поэтому мне не говорила?       Зоя взгляд отводит, в потолок смотрит.       — Сначала впечатление произвести хотелось, а потом… таким именем его не поддержишь, да и весело было, — усмехается. — Такая аура таинственности, будто я правда большая шишка и большими, страшными делами занимаюсь. Ты же сама серый кардинал в своём МПП, прошаренная, тебя просто так не пронять было. И…       Она спотыкается, мнётся, выдыхает. Ксюша мажет губами по коже, дрожь унять пытаясь.       — Со мной по-человечески можно было, если что, — выпаливает и язык прикусывает, жмурясь.       Зоя не отвечает.       Зоя…       Ксюше нравится её имя на языке перекатывать, и она вслух его пробует произнеси:       — З-з-о-я-а… — растягивает, чувствуя, как звуки звенеть продолжают, как гласные оседают теплом на коже, и улыбается. Зоя морщится. Ей идёт и не идёт одновременно, ещё одна нескладная черта. — З-зоя-а…       — Прекрати, — шлёпает по бедру и отодвинуться пытается, но Ксюша её ловит.       — Заставь, — шепчет на ухо жарко, целует мочку уха, отчего Зоя вздрагивает — и руками Ксюшу обвивает, щекочуще пальцами по лопаткам проходясь, целует в губы мокро, глубоко, весь запал и возбуждение нарастающее вбирая. — И я буду стонать его так громко, что уши заложит.