Коррупция в сфере чувств

      Теперь они всё больше молчат. Перебрасываются какими-то маленькими бытовыми словами, словно всё это не важно. Ксюша наблюдает за тем, как её вещи смотрятся в квартире Зои, и снова пытается уловить что-то, что ускользает — самую малость не успевает. Ксюша смотрит на две зубные щётки в стакане — и два тюбика пасты — ну не выкидывать же? — и в голове только что-то стереотипное вертится, а Ксюша знает — это не правда, не про них. Но что же тогда?       Она вообще удивлена, что Зоя её к себе притащила. Не насильно: спросила в такси, не против ли — а Ксюша не против. У Ксюши под кожей снова зудит от желания бежать, срочно, спешно, лишь бы не споткнуться: зверем диким себя чувствует, открытую дверь в клетке почуявшим. Только Ксюша всё ещё не знает куда и зачем, поэтому принимает предложение Зои, руки её крепкие принимает и голос спокойный, чистый — а слабость свою ещё нет. Зоя не упрекает, ведёт себя, словно всё так и должно быть, словно в прядке вещей то, что руки у Ксюши трясутся немного, что губы сохнут и мысли туго-туго от мозга к языку тянутся.       Ксюше от Зои вдруг ни на шаг отходить не хочется — в Зоиных движениях уверенность титаническая, хоть Ксюша и замечает, как иногда она кистью дёрнет, как плечом поведёт и голову резко повернёт, как голос оборвётся или скомкается… Ксюше хочется ей в грудь уткнуться и не отпускать, сказать, чтоб прекратила сильной для неё быть — Ксюша не маленькая, справится. Но Ксюша взгляд отводит, по кромке зубов языком проводя, и пытается нормальной быть.       За ужином Зою о работе вынуждает рассказать.       Зоя ворочает вилкой макароны под мясным соусом, — они доставку заказали, — и взглядом по столу мечется.       — Тихомиров твой в Москву вернулся, довольный, сука, — усмехается едко, хоть с чего-то начиная. — Его поначалу прибить хотели — не знаю, слышала ли ты: его сепаратистские речи по всем каналам крутили, словно новостей больше не осталось, блять. Но Премьер его ещё во вторник… — она морщится, вилка о тарелку стучит, — помиловал, — кривится, в голос яд просачивается, — а в среду вообще Раневский всплыл. Никто его не топил, лохнесское чудовище местного разлива ловил, блять, маразматик старый. Его ваш этот — фсбшник откопал. Ну и всё, — кистью по кругу поводит, на Ксюшу взгляд поднимая. — Вроде как он потом лично с Премьером беседовал — я теперь у начальства не на особо хорошем счету, поэтому деталей не знаю. На кабмине последнем какой-то хуйнёй загрузили по мелочи, а до этого вспомнили, как в начале года он деятельность вокруг всего подряд развести хотел, в пятницу с какой-то программой межведомственной выступил, ну его по голове погладили и мелочовку минфиновскую скинули, чтоб не отсвечивал.       Зоя в тарелке ковыряется, Ксюша тоже есть особо не хочет, хоть пахнет вкусно и они, вроде как, вместе всё выбирали.       — По документам ты на больничном, а ио твоя — девчонка там какая-то, ваша же вроде. Я им ещё мягко намекнула, что под них СК копает, сейчас особенно положение неустойчивое, и Тихомиров, походу, задумался даже. Притих он без тебя, но знаешь, остальные-то помнят.       — Ты его на Площадь вызывала?       Зоя опускает голову и качает ею едва-едва, судорожно вздыхая. У Ксюши ком нервов в желудке сворачивается.       — Я к ним в понедельник приехала, когда ты всю неделю в сети не появлялась, секретарша ваша про больничный говорила что-то невнятное, и дома тебя не было, — голос затихает, и Зоя бросает на Ксюшу быстрый — виноватый — взгляд. У Ксюши ком в горле встаёт, Зоя сглатывает. — Миленько у вас, только пусто для одиннадцати человек штата, разве расширение с января не обещали?       — Да замяли после проёба с коррупцией, — хрипит Ксюша и наконец засовывает в рот макароны. Вкусно… Зоя кивает рассеянно.       — Я на Тихомирова надавила, он для вида поломался, но сдался в итоге. Сказал, что тебе это на пользу должно пойти, но… Не поверила я в шизофрению. У меня самой… ПРЛ и невроз на неврозе, я кое-что, но понимаю. Психотерапевта твоего выцепила через — как же её — девочку твою; врач с ней вроде консультировался…       Зоя смотрит вопросительно, не решаясь дальше продолжить; Ксюша знает, что та во всю подноготную её залезла, вторглась в личное и частное без всяких на то прав — как всегда делала. А теперь вдруг хочет, чтобы Ксюша ей это позволила постфактум, сняла обвинения — и Ксюше терять уже не чего.       — Она мне шизотипическое неуточнённое ставила и генерализованное тревожное. Но я уже ни в чём не уверена.       Они едят в тишине. Ксюша делит общую кучу макарон на маленькие и считает, сколько ещё раз ей придётся открыть рот. Зоя словно занимается тем же самым, только медленнее, срываясь на вздохи и стакан с вишнёвым соком — уже второй. Ксюша на Зоины острые скулы и тонкие запястья иначе смотрит, но всё ещё не спрашивает.       У неё за рёбрами отчаянно ноет от осознания, что Зоя её правда искала. Не смирилась, не забыла, не выкинула, как сломавшуюся игрушку. Ксюше странно это — свет под неправильным углом преломляется, не те оттенки цветов — искусственные, не те запахи, не тот вкус. Они вроде болоньезе заказывали, а Ксюша чувствует на языке только спёртую горечь дважды заваренного лимона.       Она когда из больницы вышла, телефон уведомлениями взорвался. В основном новостными, чего Ксюше так не хватало, чтобы хоть иллюзию контроля над ситуацией чувствовать. Тихомиров что-то писал, дочка его: спрашивали, как она, не зная, что связи там не было, как в Саратове. Бабы несколько видео тупых прислали: как они в Дударя мокрой бумагой плевались, как у Илюшиного кабинета воду разливали. «Без вас совсем делать нечего, Ксения Борисовна», «#развлекаемсякакможем», «Возвращайтесь скорее, Ксения Борисовна». От Зои десятки пропущенных вызовов и почти полсотни удалённых сообщений.       — О чём ты мне писала? — спрашивает Ксюша, не успев заткнуть рот едой.       Зоя вздрагивает и смотрит на неё почти испуганно. Вздыхает.       — Сначала убить тебя хотела; думала: ладно, человеческое можешь игнорировать, это же только мимоходом было, так, к слову, — бормочет и прикусывает губу — и на её щеках проступает румянец. — И попеременно… волновалась. Потому что… в последние месяцы — это работа мимоходом была. Писала, удаляла и писала по новой. Обижалась. Ругалась. Пыталась объясниться и получить объяснения, — чеканит, взгляд от тарелки не поднимая. — Где-то между узнала, что ты в дурке и… я же не знала, что у тебя в голове творится. Тоже подумала, что ты подлечиться не против, у меня так знакомый из МИДа делает, только он в гастро ложится: диета, витаминки и амитриптилин в качестве успокоительного, — она пожимает плечами и криво усмехается. — И к этому моменту я дозвонилась до твоего терапевта и… боялась, — голос таким тихим становится, что Ксюше вслушиваться приходится. — Ты прости, что сразу не приехала, лично не спросила. Это было… как минимум непрофессионально. Как максимум я вела себя как стерва и не всегда это в моменте осознавала, — Зоя совсем в сторону смотрит — в стену, губы поджимая; потом на Ксюшу с широко распахнутыми глазами, словно оправдываясь: — Я работаю над этим! Видишь? Я должна была в тот же день приехать, как ты трубки брать перестала… или хоть в среду, если бы я успела…       Ксюша кривит губы и не сдерживает усмешки — сама этот сценарий в голове безмерное количество раз прокручивала, а потом до туалета ползла, слабость свою выблёвывая и пресную овсянку. Думала, что Зое на неё плевать: амбиции — другую найдёт, секс — тоже, а их разговоры безмолвные, холодные объятия и взгляды болезненные словно приснились. Но теперь Ксюша на Зою смотрит: в домашней футболке растянутой и коротких шортах, без украшений, без макияжа выразительного, на такую неуверенную, угловатую смотрит, словно у той внутри всё дрожит и царапается, смотрит и теряется в своих убеждениях.       Зоя губы поджимает, вилку до белых костяшек сжимает.       — Всё это кажется безумной, огромной катастрофой, — шепчет, едва губами шевеля. — Скажешь что-нибудь? Я чувствую себя сопливой идиоткой, изливающей душу.       Ксюша думает, что Зоя даже своему психотерапевту не доверяет. Ксюша, если честно, просто не верит.       Ксюше хочется бросить, что Зоя может ничего ей не говорить: они выше долгих драматичных разговоров и признаний, что станут ложными через пару недель.       — Я ценю это, — говорит вместо, потому что правда нуждалась в этом.       Зоя нервно дёргает уголком губ и пытается вернуться к еде.       У неё стола нормального нет — небольшой полуостров с высокими стульями, и они сидят друг на против друга слишком близко. Ксюша видит, что еда на её тарелке сто лет как остыла, а та и половины не съела. Ксюше вдруг хочется у Зои спросить всё, что она у неё в своей голове спрашивала: про план, про доверие, про «вместе» — но Зоя в реальности ничего этого не знает. Она опоздала, а теперь слишком рано.       — Всё в порядке, — зачем-то говорит Ксюша, и Зоя усмехается.       — Ты правда Россию поделить хотела? — выпаливает, и Ксюша чувствует, как горячая тревога проходится по внутренностям, опаляет, распирает.       — Правда. Там… — она смотрит на Зою вопросительно; половину уже всё равно не помнит — осталось на листах в её квартире, разрозненными мыслями, непонятно откуда возникшими. Зоя кивает:       — Расскажи.       Ксюша втягивает воздух шумно. И рассказывает с самого начала, с тех пор, как поняла, что все в этих пиджаках пыльных и галстуках лишь притворяются и ничего полезного не делают. Зоя слушает внимательно, наконец-то доедая.       «Замуж — это вообще не про тебя».       «Про девочек уже ближе».       «Чёрт, Ксюш, остров? А ты времени зря не теряла».       Зое бы пошло солнце и солёный воздух, океанская пена и песок. Только белый.       Когда Ксюша непосредственно до плана доходит, Зоя языком по нёбу ударяет: серьёзно?       И они, блять, спорят. Потому что Зоя, оказывается, фанатка глобализации.       Ксюша выдыхает устало; её идея всё ещё кажется рабочей — и Зоина, но ей уже откровенно плевать. Желания действовать нет никакого, только сидеть на попе ровно и чтоб никакая сука тронуть не вздумала.       Ксюша понимает, что рано или поздно должна будет вернуться на работу — а там Тихомиров с перспективами вице- стать — то ли в Саратове, то ли над всей Россией, и всё к одному: чтобы она на его место села.       Нет, конечно, он снова спросит, с собой в Саратов позовёт — и хорошо там… она могла бы… Только вот одна она туда не поедет.       Можно называть это как угодно: болезнью, зависимостью, глупостью, только Зоя ей тоже нужна, рядом — чтобы кожей её чувствовать, чтобы видеть — и на остальное внимания не обращать.       Ксюша ей с уборкой помогает: тряпкой стол вытирает, на котором откуда-то крошки взялись, пока Зоя посуду моет. У неё, в одиночку живущей, посудомойки нет, только Ксюша посуду мыть до тошноты терпеть не может, а Зоя возится с губкой и горячей струёй воды, медитируя. Ксюше подойти к ней со спины хочется, обнять, крепко к тонкой спине прижимаясь, губами к шейным позвонкам, но боится её потревожить.       Зоя без каблуков не сильно выше — какие-то пару сантиметров, а чувство, что она ближе на целую жизнь стала. Станет. Ксюша об этом думать пока не решается.       Пока Зоя им кофе заваривает, Ксюша садится с выписным эпикризом разбираться. Как-никак, она оттуда не сбежала: у неё и настоящий больничный есть, не закрытый пока — наверное, первый в её жизни, и список рекомендаций, который врач ей вслух настойчиво проговаривал, на Зою косясь недоверчиво. Ксюша даже ради приличия слушала и запомнить пыталась, чтобы сообразить потом, что из огромного перечня препаратов ей вообще не нужно, а что заменить стоит; завтра к своему психотерапевту пойдёт. А пока пьёт то, что резкой отмене не подлежит и тащится в ванную — греться.       Зоя её тяжёлым взглядом провожает, корицу в кофе добавляя.       У Зои ванна и правда в комнате стоит, но не для мытья — для расслабления, и Ксюша под душ в обыкновенной ванной комнате встаёт — не кабина, а уголок с панелью стеклянной лишь с одной стороны и поддоном невысоким. Спиной о стену холодную опирается и глаза прикрывает и дышит ртом под горячими струями, слабо в макушку, грудь и плечи бьющими. В голове лишь шум воды — Ксюша укутывается в него и наконец-то расслабляется.       Она знает, что впереди, может, даже завтра, в понедельник, её какое-то дерьмо неизменно поджидать будет; может, даже через десять минут, когда она из ванны выберется и с Зоей лицом к лицу столкнётся; она всё ещё не знает, чего ожидать от их отношений. Но сейчас Ксюше тепло и спокойно, нервы словно большой расчёской расчёсывают, и она улыбается даже — легко, до кончиков пальцев этот момент пытаясь прочувствовать.       А потом сквозить начинает, и Ксюша открывает глаза. Зоя с полотенцем в руках стоит и на неё смотрит — заворожённо. Ксюшу усмехнуться тянет — что она там не видела? — но вспоминает, что правда они друг друга полностью обнажёнными не видели. Ксюша стеснения не чувствует, усмехается, склоняя голову к плечу:       — Присоединишься?       Зоя бровь выгибает — медлит.       — Уверена? — переспрашивает, и Ксюша фыркает, от стены отлипая:       — Раньше ты что-то не сомневалась.              Она ответную колкость ждёт, но Зоя с себя вещи молча скидывает, бортик переступает, от воды щурясь, и на расстоянии ладони замирает, Ксюше в глаза смотреть пытаясь. Капли по её лицу стекают, по губам приоткрытым — словно она сказать что-то хочет, но не решается. Ксюша большим пальцем по нижней проводит:       — Скажи что-нибудь, — шепчет, но слова в шуме воды тонут. Зоя её за руки берёт, к губам поднося — целует костяшки пальцев.       — А то ты сама не понимаешь.       Ксюша вздыхает. Она понимает — и то, что Зоя то же самое чувствует, о том же думает — успокаивает. Ксюша её обнимает, прячет эмоции на острых плечах, щекой прижимаясь, водит ладонями по спине и снова глаза прикрывает. Зоя её в ответ обнимает, тоже голову на плече устраивая. А с верху вода льётся и льётся — но объятия всё же теплее — и воздух влажным, тяжёлым становится, паром наполненным без запаха.       Ксюша всё равно Зоину сладость чувствует, носом по шее ведёт, губами прижимается, вдыхает глубоко. Это — что-то уже не про страсть, не про долг, но всё ещё про необходимость болезненную, про тягу и остроту, про чувственность. Зоя пальцами в Ксюшины волосы зарывается, к себе крепче прижимая, и стона не сдерживает тихого, задушенного. У Ксюши это что-то из груди рвётся, но она молчит, не зная, какими словами это выразить можно.       Только понимает, что ни одна из них сегодня к сексу не готова, хотя ещё две недели назад только это их и связывало, помимо навязанной Зоей сделкой о кресле министра. Ксюша так и не знает, что бы та после потребовала. Потребовала ли бы вообще?       Зоя меняет одну безразмерную футболку на другую и спать ложится без штанов, а Ксюша натягивает фланелевый костюм с рубашкой, за длинной которого кончиков пальцев не видно. Ксюше кажется, что из дурки она так и не вышла — словила галлюны, слишком яркие, слишком сильные — в конец чокнулась. Смотрит на Зоины ещё влажные пряди, как та лицо кремом мажет, и не моргает, картинку эту опечатывая, глазам не верит. На ступни босые смотрит, на коленки — как и плечи — острые, на виднеющиеся синеватые ниточки вен — до чего Зоя худая.       — Я думала ты что-то шёлковое-атласное предпочитаешь, — хмыкает Ксюша, рядом на кровать садясь, ноги под одеяло прячет.       Даже постельное бельё у неё обычное — хлопковое, серое с чёрно-карими квадратами и бело-красными кругами.       Зоя кривит губы, к подушке пробираясь; футболка плоские ягодицы прикрывает в розовых хбшных трусах.       — Это неудобно, если некому его с меня снять.       — Это был камень в мой огород?       Зоя качает головой и падает на подушку, а потом глаза широко распахивает:       — Бля, кофе! — и смотрит на Ксюшу с почти детской обидой — на собственную память.       — Ты хочешь кофе?       Зоя кривится:       — Уже нет.       Ксюша с улыбкой ложится рядом, укрывая её одеялом, Зоя руку вытягивает, чтобы свет погасить.       — Тогда спи.       Но Зоя словно сильнее всматривается в неё, лишь очертания видя во мраке. Ксюша её лицо на ощупь находит, пальцами наугад щеки касаясь, и Зоя вздыхает прерывисто, её ладонь своей накрывая, сжимая, снова костяшки целуя. Ксюша к ней ближе жмётся, их руки переплетая.       — Я разучилась с кем-то в кровати засыпать, — признаётся.       — Я тоже.       О том, почему вдруг так важно это друг с другом, они молчат. Смотрят, пока глаза к темноте не привыкают — а потом не закрываются от усталости.       Ксюша спит двенадцать часов и снов тревожных не видит.

***

      Просыпается она от солнечного света и чужого тепла под своей щекой — у Зои на руке; её собственная на Зоиной талии покоится, другая — где-то между ними Зоиной сжатая. Зоя по плечу лениво поводит, по участившемуся дыханию чувствуя, что Ксюша проснулась; Ксюша изворачивается и на голубые глаза натыкается, ясные, задумчивые, складку между бровей замечает.       — Пялишься?       Зоя её в лоб целует и обнимает крепче. Словно из страха.       У Ксюши внутренности сворачиваются и за рёбрами тянет. Кривая мысль проскальзывает о том, что каждое утро таким может быть. Она быт делить разучилась, если вообще когда-то умела; Зоя на неё не заглядывается, словно постоянно кого-то из больниц на передержку берёт. Ксюша думает, что знает, что это не так, но теперь уже не удивилась бы, если бы Зоя девушке своей завтрак на работу собирала и записки милые оставляла.       Они не завтракают — только кофе вчерашний пьют, в микроволновке разогретый, и на вкус он всё ещё неплох. Потом Зое звонит кто-то и она с ним благим матом ругается, по квартире широкими шагами расхаживая; Ксюша не вслушивается, прогноз погоды в телефоне смотрит, понимая, что на приём скоро.       — Лунная призма, дай мне сил, — выдыхает Зоя, руками в поясницу упираясь — словно крылья выгнутые — и в потолок пялится. Из всего Ксюша поняла, что ей на Площади надо быть, иначе Белоруссия не только в НАТО войдёт. — Чык-чырык, блять.       Ксюша смеётся, одежду подходящую подыскивая — и ничего, кроме своего костюма привычного не находит. Соня ей сумку в больницу собирала — с пижамами, домашними футболками и спортивным костюмом.       Ксюша не помнит, почему в тот вечер вообще в рабочей одежде оказалась.       Зоя сводит брови к переносице, замечая Ксюшину возню:       — А ты куда собралась?       — К психотерапевту. Потом домой заехать надо… — Ксюша замолкает, оставляя невысказанный вопрос в воздухе висеть. Зоя на неё пытливо смотрит, в глазах прочесть пытается.       — С тобой съездить? — спрашивает сама, и голос непривычно надломленно звучит. Ксюша только головой качает. И Зоя спрашивает дальше, невыносимо горячее в груди поселяя: — Во сколько вернёшься? А то у меня ключи одни.       — Не знаю, часов… — она прикидывает время на дорогу и горячую ванную, — через пять, наверное?       Ксюша чувствует, что дома застрять может — или в округе. И вообще страшно снова одной оставаться, но так чертовски нужно, чтобы мысли в порядок привести. Хоть Ксюша и знает, что все её мысли вокруг Зои вертятся и работы, и нужно с ней разговаривать — так долго, пока язык не отсохнет и от боли в груди дышать невозможно станет; с Тихомировым, с Плотниковым… с Соней.       — Тогда ключи пусть у тебя будут, я там до победного походу, блять, — вздыхает и в ванную идёт, себя в порядок приводить.       Ксюша кончики волос оттягивает: вьются, черти, и пушатся. Она их расчёсывает только, решая на укладку времени не тратить и на макияж.       Костюм, что раньше второй кожей казался, теперь лишь неуверенности добавляет. Мешковатым кажется — Ксюша чувствует, что в весе потеряла за последние недели, но адекватное питание никогда не было её сильной стороной. Ксюша на себя в зеркало смотрит и чужой видится, словно врёт сама себе, окружающим — одним своим существование врёт, потому что ни джинсы со свитером, ни рубашка, ни футболка пижамная, ни спортивный костюм ей не идут точно так же.       В кармане пиджака Ксюша джул находит и вспоминает, как сильно хочется затянуться — но только в руке его сжимает. Всё равно не поможет.       Когда Зоя из ванны выходит, Ксюша на стуле на кухне усаживается и искоса наблюдает, как та одевается. Тело у Зои болезненно худое, кожа на солнце просвечивает и косточки выпирающие блики выхватывают; у Зои скелетов в шкафу нет — она сама скелет этот, только с губами алыми и маленькой треугольной грудью, которая и в лифчике-то не нуждается, но Зоя надевает — сегодня обычный, белый, без кружева, и жилет на голое тело, и остроносые каблуки, от которых косточки краснеют и пальцы немеют.       — Интересно? — кривит губы в ухмылке, закончив. Ксюша со стула слазит, неторопливо к прихожей подходя.       — Безумно.       Зоя её за плечо цепляет и целует в губы коротко.       — А тебе идёт, — улыбается, кончики вьющихся волос перебирая.

***

      Приём, вышедший за рамки обычного часа, превращается в бесконечное чередование «так больше нельзя» и «надо что-то менять». Ксюша вспоминает Лося и рассказывает обо всём, о чём молчала последние две недели до дурки. Психотерапевт качает головой и говорит, что на фоне стресса и нерегулярного приёма препаратов такое вполне могло случиться. Разовая акция. Ксюшу это не то чтобы успокаивает — её и раньше это особо не волновало, некогда было.       Они в час не укладываются. Тамара Степановна мат изо всех сил сдерживает, читая Ксюшины заключения из больницы, и головой качает, не понимая, на основании каких данных они это всё делали. Ксюша вспоминает, что не особо врачу тому о своём состоянии рассказывала: он только и знал, что об отчёте бригады скорой да Сонечкиной песне, которая, племянницей представившись, не поскупилась на рассказы о Ксюшиных причудах на работе. Хорошо, что не обо всех знала.       Тамара Степановна на Ксюшу так сочувственно смотрит, так жалостливо, будто расплачется сейчас, и Ксюша жалеет, что джул так и не зарядила. Сжимает его только в кармане пиджака, пытаясь всю эту катавасию с капельницами и белыми халатами из головы выкинуть. Ксюша просит закрыть больничный, чтобы завтра в министерство вернуться — всё на свои места вернуть. Тамара Степановна на отдыхе настаивает, отдыхе и ещё раз отдыхе, а Ксюша чувствует, что тогда точно с ума сойдёт. Чем она заниматься будет? В Зоиной-то квартире… Ксюша плечами поводит, обещая без переработок — Тихомиров, наверное, её выгонять будет, если за всей суетой не забудет. Обещает режим соблюдать и таблетки принимать исправно, и техники все эти делать, и питаться нормально, да-да-да…       Ксюша честно хочет хотя бы попробовать. В бездонной пустоте, в которой она сейчас барахтается, собственное здоровье — то немногое, за что она реально ухватиться может, чтобы дальше идти. То, что она на самом деле в силах контролировать.       Тамара Степановна с тяжёлым вздохом закрывает ей больничный.       — Та женщина, что звонила мне… — начинает будто бы мимоходом, печатая протокол осмотра. Ксюша напрягается всем телом: о своих сексуальных предпочтениях она не говорила, закрыв тему личной жизни на том, что её это в принципе не интересует. Возможно, психотерапевт всё понимала и просто не лезла без острой необходимости. — Было бы неплохо, если бы ты смогла принять её помощь. В одиночку не так сложно, Ксюш.       Ксюша прикрывает глаза, послушно считая до трёх. Давит из себя кривую улыбку: не ваше это долбаное дело, Тамара Степановна. Не Зоино. Ксюша одна со всем справится.       — Ксю-уш, — тянет настойчиво, повернув голову и смотря поверх очков, сползших на нос. — Я знаю, ты думаешь, что я не смею тебе указывать, тем более, каких людей впускать в твою жизнь — и это правда. Но как врач я тебе советую завести друзей. Перестань защищаться от тех, кто не желает тебе зла. У тебя специфическая работа, там сложно доверять коллегам, я знаю, но если я правильно поняла, большинство твоих коллег как раз заслуживает твоего доверия.       Ксюша заставляет себя вслушаться. Ещё в самом начале терапии, когда она — как обычно отвратительно сдерживая рыдания — рассказывала о своей бесполезности и бессилии, не верила в то, что заслуживает существования после всего случившегося дерьма, Тамара Степановна поила её чаем, придерживая кружку, и просила верить ей — как специалисту — если уж самой себе Ксюша не доверяла. И Ксюша отчаянно пыталась верить — и выковывала из себя ту, которая ни в чьей поддержке нуждаться не будет.       Проще предупредить болезнь, чем лечить её. Видимо, Ксюша что-то не поняла за все эти годы.       Она послушно кивает, прикусывая внутреннюю сторону щеки за неимением джула.       — Мне кажется, я топчусь на месте. Мы с вами уже пять лет, а я… — она усмехается, проводя языком по кромке зубов, — из дурки вышла.       Тамара Степановна молчит несколько секунд, словно обдумывая ответ, но в её тёплых глазах уже сквозит понимание.       — У тебя много проблем, Ксюш, и мы не можем решить их все за раз. От чего-то мы избавились, что-то ты приобрела, о чём-то не догадывалась, пока не сработал триггер… — она улыбается, морщинки расползаются по её веснушчатому лицу; она сжимает Ксюшино запястье: — Медленно, но верно, Ксюш, медленно, но верно. Главное не опускай руки.

***

      До дома Ксюша едет в автобусе, прижавшись виском к холодному стеклу, и гул двигателя и шепотков пассажиров заглушают лишнее в голове. Запахов слишком много, много линий и пятен, движущихся хаотично — ничто не напоминает о чём-то конкретном.       А Ксюше руки опустить очень хочется — невыносимо. Только этим она в больнице и занималась: лапки сложила, даже не удосужившись мысль допустить, что стоило только один вопрос задать — и её бы никто держать не стал, и ни взяток, ни давления связями бы не понадобились. Она могла бы уйти оттуда, а вместо этого похоронила там свою жизнь — и, кажется, всё ещё не воскресла.       Ксюше забыть всё хочется — лечь в горячую ванну и не думать о том, как быт свой налаживать, как Тихомировскую задницу прикрывать — и всё их министерство, и всю Россию, блять… Ксюша чувствует, что задыхаться начинает, вздрагивает, осматривается, пути к отступлению ища — но автобус битком забит, на соседнем кресле — бабуля с пакетами, куда их тянет вечно…       — Ты выходишь, детка? — улыбается бабуля, заметив Ксюшины метания, и та головой вертит — но снова непонятно: — Сейчас-сейчас, — суетиться бабуля, сумки подбирая с пола и колени в проход поворачивая, — проходи, дорогая, давай.       И Ксюша выходит, протискивается сквозь людей, вспоминая, почему она ненавидит общественный транспорт. До её дома ещё две остановки, и она снова идёт, выдыхая тепло.       Улицы серые, устланные тяжёлой, холодной пылью, истершимися под подошвами грязными листьями и мокрыми пятнами луж. Ксюша не помнит, когда шёл дождь. Ветер поддевает тонкую плёнку воды, бьёт по ушам и носу, морозя воздух в глотке. Ксюша ёжится, ускоряя шаг, и становится жарко — а голове больно, и она втягивает голову в плечи.       Все нормальные люди в шапках ходят, а она от дома до работы на такси передвигалась, короткими перебежками от двери до двери, и чтобы волосы под шапкой не растрепались, дуру из неё не делая… Это зайчата, вроде Скворцовой и Синицыной могут себе позволить запыхавшимися приходить, от тулупов дутых вспотевшими и подштанники с начёсом снимать под столом — потому что холодно, блять, в минус тридцать в капроновых колготках.       Ксюша юбки давно не носит. И каблуки не носит, и помада яркая, и укладка — не для того, чтобы на себя внимание обращать и власть над мужиками иметь. Ксюше в шкафу своём придётся очень долго рыться, капитально всё меняя.       Масштабно. Хоть заново стены исписывай — только карты собственного сознания у неё нет, и смутно представляет Ксюша, что там ещё в порядок приводить можно. Ничего же не осталось…       Ксюша отчаянно не хочет ничему соответствовать. Проще вообще не существовать.       Ей кажется, что она зря забрала у Зои ключи. Что она сейчас в своей квартире делать должна — вещи собирать? Ксюша переезжала к кому-то целую вечность назад — это попросту кажется глупым. Ей наоборот ту сумку забрать было нужно и теперь по местам всё раскладывать, а не новую формировать. И что, ей пальто зимнее брать, сапоги, кофты тёплые домашние — как долго это продлится? Нужно ли вообще? Или Зоя совсем не это имела в виду?       Ксюша чувствует себя студенткой первокурсницей, только предвкушающей весёлую жизнь в общаге, свидания и вот это вот всё — и зрелой женщиной, которая вспоминает те беззаботные годы, когда ошибки были простительны, когда было время и силы, чтобы их исправлять…       Телефон булькает о сообщении, вызывая раздражение.       «Тёплых вещей можешь не набирать, когда отопление включат, жарко будет — пиздец».       Ксюше хочется кинуть телефон в стену.       Ну что ж, ответы на свои вопросы она получила, спасибо, Вселенная.       Ксюша Зое не отвечает. Закидывает телефон куда-то, куда уже не помнит спустя пару минут и набирает горячую ванну. После «Роскосомоса» ощущения были совсем не те. Пока та набирается, методично собирает одежду — но её немного, Ксюша образы не меняет: несколько пар сменных брюк и пиджаков, да вариации монохромных футболок, пара рубашек. На всякий случай берёт и джинсы, и свитера, блейзеры, которые сто лет не носила — но вдруг что-то реально поменяется?       Ксюша даже предположить не может что, и мысль эта бродит в тумане по голове. Ксюша ложится в ванну, закрывает глаза и медленно курит еле-еле зарядившийся джул, каждый вдох стараясь прочувствовать. Чувствует, как копчик в дно упирается, а пятки — в стенку, как вода между шеей и подушечкой плещется, волосы задевая, чувствует, как на живот и бёдра массой своей горячей давит, как круги от каждого движения груди расходятся, как вкус ягод по обеим сторонам языка у щёк мажет и саднит на корне. В голову воспоминания наплывами лезут.       О Сонечке, всё ещё душераздирающей — даже ещё больше, стоит только сравнить её нелепые блузки и причёски диснеевских принцесс в начале практики и строгие, зализанные пучки, тяжёлые очки и облегающие юбки чуть выше колена сейчас. Ксюше хочется её переодеться отправить: девушки в двадцать три джинсы носят зауженные и футболки с тупыми принтами на два размера больше, или топы, живот оголяющие, и кроссовки белоснежные. Соне бы, конечно, оверсайз большее пошёл, чтоб как в объятиях она себя чувствовала. Не Ксюшиных, к сожалению. Ксюшу всё ещё отчаянно бесит, что Соня быть не собой пытается — а кем именно, ещё не до конца решила. Дело-то молодое, найдёт себя — лишь бы не потерялась сильнее. Ксюша почему-то за неё ответственность чувствует: с того самого «всё, моя теперь»; и ведь хватило у Сони смелости о переводе попросить…       О том, что Соня Вышку так и не закончила и, по факту, без образования осталась — и работать у них права не имеет, Ксюша вспоминает внезапно.       О-па.       Джемма на них тогда косо смотрела, когда Ксюша Соню по службе вверх двигала; «это вам не сетевой магазин», но глаза, как на всё и всегда закрывала. Это на Ксюшину совесть не давит — у Ксюши моральная дилемма не в этой области.              Ксюша вспоминает о том, что любить не умеет. На неё чистые Сонечкины чувства давят, а Ксюша понять не может, чем они от всех остальных отличаются. Ведь и до этого практикантки были, которые ей в рот смотрели, и были те, которых она на своём столе трахала, позволяя немеющими ладошками себя за талию обнимать, под лифчик руки запускать и ягодицы оглаживать, которых в губы целовала, следов не оставляя. Ксюша все Сонины взгляды вспоминает, не зная, чем они от других отличались: ведь и те лишь внимания жаждали, и те большого и светлого для страны хотели, и те из кожи вон лезли, умом блистать пытаясь. То ли в Соне всего это больше намешано, ярче, то ли ещё что-то, то ли появилась она в неудачный момент, когда у Ксюши крыша окончательно подтекать начала, когда все механизмы защитные сбой дали. Может, это Женька виноват — привил ей привычку о чужих задницах беспокоиться…       Ксюша вспоминает испуг в Сониных глазах — панику и мысли свои обрывочные; только сейчас всю кутерьму эмоций осознаёт и в жар её уже не бросает; горячее воды некуда.       «Нельзя на неё положиться всё-таки», — думала Ксюша, когда поняла, что Соня из квартиры куда-то делась. Надежду испытала вместо раздражения, когда в дверь снова позвонили, и плевать было, с кофе Скворцова вернулась или без. «Мать твою за ногу», — подумала, мужиков небритых увидев, на Соню загнанно посмотрела, не успев выводов сделать. «Дура», — подумала, когда Соня, заикаясь, сказала, что ей обязательно помогут. Мужики на неё пошли, а Ксюша пятилась, от Сони взгляда не отрывая. Мир из-под ног уходил, и Ксюша за стены цеплялась, за бумаги, думая, что всё сейчас рухнет — она всё потеряет, всё-всё, совсем всё. Из-за Сониной тупости и трусости. «Предательница», — думала; «я так и знала», — думала; «видишь, зайчонок, не справилась», — думала, и кричала, потому что на какой-то момент разочарование с головой захлестнуло.       Ксюша не признается в том, что ей бы всё же хотелось, чтобы Соня справилась. Сколько бы ей понадобилось — месяц, полгода? Ксюше уже торопиться некуда было, остров утонул и всё к простому бегу в колесе свелось. Только Соня сама с собой еле справлялась. Может, у неё лучше получалось бы, будь Ксюша по-настоящему рядом. Ксюша не знает, оправдывает её справка из дурки или нет. Может, подели они всё на двоих, проще было бы. Но кто-то должен был оказаться смелее; звёзды должны были сложиться, чтобы они и эту смелость поделили. А сложилась катастрофа.       Ксюша не знает, хочется ли ей Соню в презрении утопить, надавить на все и без того ноющие — ноющие же? — точки чувством вины. Ксюше справедливости отчаянно хочется, чтобы у неё не болело больше — и, может, если у Сони болеть начнёт, то на неё саму запасов Вселенской боли не хватит.       Ксюша вспоминает о том, как сильно болит у Зои в груди. Той не нужно говорить об этом, Ксюше и диагнозы её знать не нужно было, чтобы надломленность в движениях видеть, в изгибе губ и бровей, в глазах голубых, как лёд острых, холодных. Ксюша, о чём эта боль, не знает, догадывается только, и подальше от неё держатся пытается, уважая чужое пространство. Ксюша не любит, когда к ней в душу лезут, и с этим делает, как мама учила: поступает с другими так, как хочет, чтобы поступили с ней. Теперь, думает, не получится. Придётся залезть — невольно, подглядеть, постфактум спросить и о своей рассказать. Иначе Ксюша не знает как — но и разговаривать по-нормальному тоже давно разучилась — с детства самого.       Когда вода остывает, у Ксюши ещё часа полтора остаётся, солнце в окно слишком ярко для октября бьёт, но уже на другую сторону неба завалившись. Ксюшу в сон неимоверно тянет — брови и веки тяжёлыми становятся от необходимости двигаться — в чужую квартиру, в новую жизнь, и переодевшись в домашнее, Ксюша на кровати под одеялом устраивается. Вспоминает, что не было большего наслаждения, чем проснуться в выходной и понять, что никуда идти ни надо, ничего решать не надо, ни о чём беспокоиться, и на другой бок повернуться, в одеяло кутаясь. Но то давно было, в школе ещё… А как старше стала, градус ответственности ни на секунду не спадал. Ксюша даже не знала, что сбежать могла, как однокурсники — в анархию, в музыку, в алкоголь, в травку…       Ксюша об этом мире слишком поздно всё узнала.

***

      Ксюша просыпается от настойчивой трели дверного звонка — и ей кажется, что она проваливается во времени. Она захлёбывается воздухом и скатывается с кровати, подаваясь инстинктивному импульсу заткнуть то, что выводит из себя. Выходит в коридор, прижимая ладонь к ноющему затылку и морщась; вокруг слишком темно и холодно; звук словно ввинчивается под крышку черепа, и Ксюша готова подраться с тем, кто стоит за этой долбаной дверью, не прекращая звонить — можно же было один раз, сука, нажать…       Зоя вздыхает прерывисто, когда Ксюша открывает, — вцепляется взглядом, и Ксюша наконец осознаёт, что происходит — смутно, потому что увидеть Зою на пороге своей квартиры она не ожидала. Она же должна была вернуться…       Зоя сжимает руку в кулак, и на лице её — что-то болезненное, острое, что она отчаянно пытается скрыть за гипсовой маской.       — Я звонила тебе, — выдыхает, и голос её колеблется. Ксюша никогда не слышала в нём хрипотцы, но от дрожащего излома в нём хочется провалиться под землю, от чего-то, что дёргает под рёбрами. — Уже за полночь.       Ксюшу бросает в жар — то ли от резкого подъёма, то ли от стыда, что она забрала Зоины ключи и пропала… Она не успевает пробормотать извинения — Зоя хватает её за плечи и прижимает к себе в судорожном объятии. Жмётся щекой к щеке, жмёт ладонями между лопаток, цепляясь пальцами за съёжившуюся ткань, вздыхает прерывисто. И отстраняет от себя так же резко, всматривается в лицо, ищет что-то оценивающим взглядом, а зрачки такие огромные и дрожат.       У Ксюши прерывает дыхание от того, как выглядит Зоино беспокойство.       Ей не нравится мысль о том, что её теперь будут контролировать — но она ничего не может сказать против, смутно чувствуя чужой страх и одновременно не веря в то, что он вообще может существовать. Разве может быть Ксюша настолько важной?       — Извини, — давит она, но звука не выходит, только тяжёлый хрип, и Ксюша отводит взгляд, натыкаясь на Зоины ключи. Они кажутся слишком холодными. — Держи.       Зоя смотрит на них недоуменно, словно вообще забыла об их существовании. Потом на Ксюшу всё так же — через порог, и Ксюша косится на распахнутую дверь. Зоя мнёт связку в кулаке, перебирая отдельные ключи и брелок.       — Ты останешься здесь? — спрашивает тихо, скребя металлом. Но в её глазах куда больший вопрос, и Ксюше кажется, что ответ будет значить слишком много, что ей сейчас надолго вперёд нужно обдумать всё… А она не готова.       — Да зайди ты уже, — бросает отрывистое и сама уходит на кухню. — Кофе будешь?       Она тянет время, хотя знает, что пару минут её не спасут. Её в их с Зоей отношениях устраивало всё целиком и полностью, и что-либо менять кажется просто неуместным. Ксюшу начинает тошнить при мысли о том, что из-за её слабости, из-за Сониной трусости всё пошло под откос. Или же ещё раньше — когда она впервые у Зои осталась на ночь, её дрожь в своих руках удерживая?       Зоя на вопрос так и не ответила, но теперь стоит серым пятном, о стенку опираясь и кухню оглядывая. Ксюша в принципе никого не привыкла видеть в своей квартире, и теперь Зоино присутствие маячит на периферии зрения застрявшей в глазу соринкой. Слишком огромным куском паззла — из другого набора. Ксюше только на него смотреть и хочется.       — Так кофе будешь или нет?       — Буду, — сипит Зоя, от стены отлипая и за стол садясь. Он у Ксюши маленький, но есть, даже с двумя стульями — зачем-то… Под окном стоит.       Ксюша перед Зоей кружку горячую ставит и рядом садится, фигуру сгорбленную изучая. Зоя голову ладонью подпирает, на Ксюшу косясь, кружку за ручку цепляет, к себе ближе двигая. Ждёт, что Ксюша «да» ответит, что у себя остаётся, что между ними с Зоей — снова работа только, Тихомиров и смутный план по улучшению атмосферы среди пыльных пиджаков; только быстрый, горячий секс и влажно-нежные фантазии во сне; и запах блядских персиков. Ксюша это всё себе представить пытается — и не может. Что-то между строк остаётся, двадцать пятым кадром, скрытым смыслом, в горле комом встаёт, не давая ни слова по делу сказать.       Ксюша хочет «да» ответить, что она наедине со своей жизнью снова остаётся, с министерством, с таблетками… Тревога до слёз на глазах душит. «Одна» — в голове, в груди болезненно бьётся, дыхание перехватывая, чернотой оглушающей угрожая, ходящими по комнате мыслями и тревожным жаром. Ксюша не знает, от чего сильнее желудок сводит: от того, что она снова с этим одна встретится, или от того, что это от чужого человека скрывать придётся. А если нет — то как?       Она голову запрокидывает, дышит глубже, эмоции лишние смаргивая. Любимый кофе почему-то опять ожиданием худшего пахнет. Зоя его тоже не пьёт — на Ксюшу смотрит.       — Я доверяю тебе, Ксюш, искренне, — говорит тихо. — И хочу, чтобы ты тоже могла мне доверять.       Ксюша не понимает, как Зоя такие слова говорить может. Зоя, Z, женщина с Площади — манипуляторша и лицемерка… Ксюша Зою совсем не знает. Только обрывки её эмоций и чувств, кривое отражение в зеркале — и делать какие-то выводы права не имеет. И доверять, по сути, не должна — и Ксюша уже рот открывает, чтобы сказать об этом — на совет Тамары Степановны плюнуть, потому что Зоя даже не её коллега…              У Ксюши губа начинает подрагивать и в носу щипать. И кроме опустошающего страха она ничего не чувствует. Притягивает Зою к себе, руку ей на затылок положив, но целует не в губы — по щеке мажет и в изгиб шеи носом утыкается, обнимая обеими руками. Зоя обнимает в ответ.       — И я, — сипит Ксюша, ответить ей пытаясь, но звуки в горле даже не образовываются. Ксюшу трясти начинает, и Зоя её обнимает крепче. Целует за ухом и шепчет:       — Не хочется прерывать момент, но мне завтра на работу.       Ксюша усмехается, отстраняясь.       — Могла бы раньше сказать, — и наконец пьёт кофе, сразу полкружки, ловя напоказ недовольный Зоин взгляд. Ксюша надеется — изо всех сил верить пытается — что та не всерьёз. — Кстати, нам. Я закрыла больничный.       Ксюша допивает кофе за два огромных глотка и уходит в спальню переодеваться. Слышит стук Зоиных каблуков следом.       — Ты уверена?       Ксюша чувствует, что на её губах куда больше вопросов застывает: Зоя на возмущения никогда не скупилась, но сейчас замирает в дверном проёме настороженно и только смотрит.       — Уверена, — говорит легко, потому что правда себя в этом убедить пытается. Всё лучше, чем в болоте собственных мыслей вариться. — К тому же, сама сказала: там пиздец. Должен же его кто-то разгрести.       — Ксюш, — вздыхает, — я не… — запинается, неопределённо поводя кистью, Ксюша поворачивается, поправляя кофту, и встречается с пронзительным Зоиным взглядом. — Не это имела в виду, — заканчивает тихо.       Ксюша подхватывает с пола сумку, вставая с Зоей лицом к лицу, чувствует её прерывистое дыхание.       — Неужели не хочешь наконец действовать? — давит голосом, щурится, намекая на все Зоины революционные речи. На то, что собственная нерешительность Ксюшу изматывает, заставляя по сознанию метаться и себя на ноль делить. Зоя смотрит на Ксюшины губы, словно воплощение смирения.              — Хочу.       Ксюша целует её коротко, чувствуя, что это правильно — логично, закономерно, привычно, как глоток воды в сильную жажду — когда от усталости не понимаешь, что пить хочешь, есть, спать… Зоя мажет губами по губам, словно убеждаясь в том, о чём они ещё не поговорили.

***

      Они снова неуклюже обнимаются, устраиваясь под одним одеялом. Ксюша спешит прижаться к Зое и провалиться в сон, где неопределённость не будет мучить в обрывках разговоров, вздохов и тяжёлых взглядов.