Коррупция в сфере чувств

      Они молчат и с утра, не сталкиваясь друг с другом в раздражённом сонном коматозе лишь благодаря шестому чувству. Но оказавшись в одной машине прижимаются тесно; Зоя цепляется за Ксюшино предплечье, Ксюша кладёт голову ей на плечо.       На улице моросит дождь, и стук капель по стеклу с гудением двигателя почти убаюкивает. Ксюша плотнее кутается в пальто, глубоко вдыхая запах Зоиных духов — чтобы отпечатался на подкорке. Мысли тянутся медленно, не позволяя задаваться вопросами.       Зоя выходит первая:       — Удачи, — подмигивает, закрывая дверь, и следующие двадцать минут Ксюша борется с ощущением, что в машине стало холоднее — и дурно пахнуть промозглой кожей.       — Антифриз протекает, — бросает Ксюша чужому водителю, когда тошнотворный запах усиливается после работы дворников.       Как будто ничего не изменилось. Ксюша думала, что это вызовет в ней облегчение, но заходя в министерство, она напугана до чёртиков.       Пока монетка летит в воздухе, ты уже знаешь, какое решение хочешь принять.       Она приходит раньше всех — как обычно, но все уже на месте, что заставляет её замереть в коридоре и удивлённо обвести взглядом компанию с перекошенными в предвкушении лицами. Конечно, Джемма всем всё рассказала. Женька раскрывает объятия, бабы широко лыбятся за одним его плечом, Илюша неправдоподобно изображает учтивость за другим — у Инги получается куда лучше; рядом дрожит Скворцова, чуть поодаль мягко смотрит Максим Максимович и неловко оглядывается Синицына.       — Ну привет, — вздыхает Ксюша, дёргает руками — но обниматься ей непривычно, и она складывает их в карманы пальто, отводя взгляд.       Женька начинает лопотать о том, как он соскучился и как рад её видеть — и сжимает в объятиях, из которых вдруг невозможно вывернуться — только глаза понимающе прикрыть и по спинке погладить отрывисто. Бабы галдят и прыгают вокруг, Инга лебезит, а Илюшу снова никто не слушает. Ксюша похлопывает Женю по плечу, что-то отвечает, но косится на застывшую Соню, смотрящую на неё во все глаза сквозь свои большие очки.       А в Женькином кабинете уже стол накрыт — с чаем, правда, и кофе, и Ксюше торт и пирожные ненастоящими видятся, пластилиновыми, картонными. Не может это всё из-за неё быть…       Коллеги, на удивление, про дурку подробностей не спрашивают, даже бабы; все сплетни какие-то обсуждают, погоду, кино… Ксюша на Женин стол косится, где бумаги должны были лежать, но общее веселье прервать не может, хоть и верит в него с трудом.       Подумаешь, радость — заммминистра, стерва и ведьма, а теперь ещё и сумасшедшая из больнички на работу вышла. Порядок наводить будет — задницы их от пожара спасать. Ксюши всего две недели не было, но предчувствие катастрофы назревало куда дольше, и теперь все словно выдыхают — надеются на лучшее. Ксюша думает, что они сейчас на дне, и радоваться сил нет. И все не идиоты — видят её каменную улыбку и запавшие щёки — она теперь их и за сто лет не наест — чувствуют, что мыслями она далеко где-то, и боятся этого. Ничего же не знают — а она не расскажет. Она не готова. Даже когда Илюша выступает, откашлившись, салфетку из воротника вытянув и руки перед собой сложив, кончиками пальцев соприкасаясь.       — Простите, что празднество прерываю, — тянет, взглядом по низу водя, и все замолкают в предвкушении взрыва. — А с вашим диагнозом, Ксения Борисовна, государственную должность занимать можно?       Женька кашляет, озираясь беспомощно, а Ксюша ухмыляется, удобнее в кресле устраиваясь, и джулом затягивается. Смотрит сквозь пар на Илюшу пытливо, зная, что его не проймёшь.       — А с твоим?       Ксюша впервые в жизни перед ним себя неловко, неуверенно чувствует, потому что затронул то, что раньше не обсуждалось. Плевать на Илюшу — тут все сидят. Знали они, конечно, что у Нечаевой беды с башкой, но без конкретики и по приколу скорее. Ксюша думает, что сейчас карты на стол могла бы выложить, реальный диагноз свой назвать и причины обрисовать вкратце, только реакция остальных ей нахрен не сдалась, что бы Тамара Степановна ни говорила.       Проще подыграть и сделать вид, что ничего не было. Как всегда.       Ксюша усмехается снова, заминкой всеобщей пользуясь, от стола отодвигается:       — Ну, посидели и хватит, — говорит, вставая, взглядом всех обводит строго и на часы смотрит. Половина десятого уже. — Работать надо, страну мы уже поудивляли по самое «не хочу». Что у нас на повестке? — обращается к Жене, и тот тоже встаёт спешно, горло прочищает и к уборке Ингу с Синицыной приобщает, а сам Соню подзывает и вместе с ней в Ксюшин кабинет идёт.       Сонечка в него как к себе домой проходит, за стол садится, чтобы документы было удобнее показывать. Женя вкратце пересказывает то, что Ксюша и так от Зои знает, нервничает — видимо, на Соню, как на неё не полагался, о разговорах с Премьером утаивал. Ксюша в пол-уха слушает, оглядываясь.       Она себя в своём кабинете чужой чувствует. Он теперь розовым чем-то наполнен, бессмысленным, но нежным, и Ксюша хоть и понимает, что Соня в её кресло от безысходности села, потому что некому больше, но всё равно раздражение и обиду чувствует. А Женя ещё масло в огонь подливает:       — Основные вопросы я тебе рассказал, Ксюш, а в полный курс дела тебя Софья Андреевна введёт.       И на какое-то заседание очередное сбегает, Ксюшу с Соней наедине оставляя: хищника и жертву.       Ксюша на край стола присаживается, на Соню сверху вниз смотрит, улыбаясь криво:       — Ну что, зайчоночек, рассказывай: как вы тут без меня?       Соня дрожит и запинается привычно, перед Ксюшей немея. Хотя та догадывается, что без её взглядов Соня уверенней себя вела — потому что некому уличить в неправоте было, некому было сказать: «ты можешь лучше», «нужно лучше», некому было на спинку кресла откинуться, джул закуривая, и выдохнуть: «не ну дерьмо всё это, не пойдёт». Не за кем тянуться было, нервы на кулак наматывая.       На мелочёвку с последнего кабмина много времени не уходит и ещё меньше на то, чтобы Ксюша поняла, что не в такую уж глубокую они задницу провалились. По факту проблема основная в том, что Тихомирова вице-премьером сделать хотят, а он, вроде как, ответа своего ещё не дал. Тянуть нельзя, откажется — в немилость впадёт, и тогда точно пизда им всем; ну ему как минимум, чего Ксюша тоже допустить не может. А согласится — коллеги Зоины непосредственные в Нигерию его сошлют, чтоб порядки не расшатывал и настроение свободолюбивое не вносил. В Саратов было бы неплохо, если уж до этого дойдёт… Но вообще, чем дальше от власти, тем лучше, чтоб со временем мысли честолюбивые в Тихомирове не укрепились и на глазах у Премьера он больше не мелькал.       Монетка давно уже в воздухе, может где-то в стратосфере застряла, а Ксюша ответ знает. Тихомирова вице-премьером делать надо, какими бы последствиями это чревато ни было. Менять что-то надо. Глобально.       Когда Соня свое изложение заканчивает, то молчит и перед собой пялится, словно в пустой лист, пальцами нервно перебирает, чуть ноготочками по бумаге постукивая. Ксюша усмехается, курит, обратный отсчёт начиная и на семёрке слышит уже привычное, робкое «Ксения Борисовна…»       Ксюша чувствует, как внутри тумблер переключает.       — Ты предательница, Скворцова, — бросает между затяжек, и та на неё голову резко поворачивает, смотрит глазами огромными, от накатывающих слёз блестящими.       — Я как лучше хотела… — бормочет единственное своё оправдание и мотивацию: ей-богу, веселее было бы, если б она на Ксюшино место метила. Но эта девочка хотела всех спасти и, как все супергерои, вдруг получила жалобу на разрушенный город и счёт на пару миллиардов в качестве компенсации за моральный ущерб.       Ксюша языком по кромке зубов проводит, Соню взглядом прожигая:       — А подумать ты не хотела? Знаешь, куда благими намерениями дорога вымощена?       Но Соня упрямо своё гнёт, глазки не опуская; удивительно даже. Ищет что-то на Ксюшином лице: подтверждение того, что несмотря на всё Ксюшино недовольство и обиду — почти детскую — она всё же правильно поступила. Как хорошая девочка.       — Ксения Борисовна, вам же правда лучше!..       Ксюша усмехается, хмыкает, плечами пожимает, пар глубок вдыхая — и выдыхая медленно.       — Не-а… Ни-хре-на мне, зайчоночек, не лучше.       У Сони словно весь мир рассыпается — радужка трещинами исходит и по лицу онемение ползёт.       — А… как же тогда… Вы же…       Ксюша её добивает, затягиваясь:       — Мне и плохо-то особо не было.       Привирает немного, но она к своей боли привыкла, а в Сониных глазах паника такая отражается, что Ксюша себя снова садисткой чувствует. Хочется, чтобы у Сони розовые очки окончательно спали, чтоб разбились, осколки в пыль истёрлись от придавившего осознания, а пыль развеялась.       — Вы Россию, — шепчет Соня, буквы давит, масштаб проблемы голосом удержать пытается, — по-де-ли-ть хотели!..       Ксюша смотрит с едким прищуром:       — А я как лучше хотела, — выдыхает пар, и её улыбка лукавой становится. — И всё ещё думаю, что это рабочая идея, — кивает сама себе, с Зоей спор вспоминая. Соня выглядит так, словно снова в скорую позвонить хочет. — Притворять её в жизнь, конечно, не буду теперь, есть идея получше.       Соня, кажется, задыхается от ужаса, не веря, что между той Нечаевой, которую она в дурку отправила в тот злосчастный вечер, и сегодняшней разницы почти никакой нет. Ксюша эту разницу чувствует, хоть и понять до конца не может, но не показывает.       Она Соню по плечу хлопает, посмеиваясь:       — Не парься, шучу я, — от мысли, что теперь каждое её слово, каждое действие будет под лупой рассматриваться, что если Тихомиров что-то придумает — то он идиот, а Нечаева теперь — сумасшедшая, во рту кисло и горько становится. Соня губы поджимает, взгляд опуская. — Только, зайчонок, прежде чем со своим «как лучше» ко мне лезть, спросила бы, надо оно мне вообще.              А Соня хмурится сильнее.       — Да знаю я, что вам вообще ничего не надо, — выплёвывает зло обиженно, глаза поднимая на Ксюшу. — И никто вам не нужен! Только вы почему-то отчаянно боитесь, что тоже никому не нужны. А как иначе, Ксения Борисовна?       Ягодный пар в глотке застревает, и в голове Зоины слова звенят.       «Ты нужна мне».       Она тогда обнимала, прижимала к себе крепко-крепко, поцелуи отпечатывая, ничего больше не просила, не говорила, только: нужна, вот так. Ксюша челюсти сжимает, дрожь сдерживая. Пальцы сгибает и разгибает, вспоминая, что на долю мгновения, пока Ксюша не осознала, что это именно Скворцова скорую вызвала — она на реальное спасение надеялась, что Соня сейчас соберётся, как она умеет, и объяснит, что всё с Нечаевой в порядке. От унижения и слабости спасёт, от одиночества и разрушенного мира.       — Ты мне тогда нужна была, Соня, как друг, — выдыхает Ксюша, джулом по губам постукивая. Смотрит перед собой, в голове всё по сотому кругу прокручивая. Когда в больничке думать связанно смогла, в небытие не проваливаясь — она о Зое первым делом подумала, и том, что той до Ксюши никакого дела нет и не будет, и смысла за неё цепляться уже нет. А Сонечка в любви признавалась — и пусть Ксюша ей взаимностью ответить не сможет, это что-то должно было значить? — А ты меня этим сдала, сама даже ничего решить не попыталась. Знаешь, в конце концов, я же не с ножом бегала — я маркером на карте чертила не план по захвату мира и геноциду.       Не то чтобы Ксюше там до смерти плохо было. Выкарабкалась, справилась… Как всегда. Но мысль о том, что легче могло бы быть, проще, что ответственность за это не на воле случая лежит — на Соне, Ксюшу гложет, зубами по сердцу проходится, как по камню, царапины с глухим скрежетом оставляя, теперь с удвоенной силой, когда Соня перед ней сидит, душераздирающая такая.       Соня очки снимает, лоб потирая, и вдруг по-настоящему взрослой кажется, с отпечатком усталости на лице и смирением с собственным бессилием, а не суетой и паникой.       — И что вы от меня теперь хотите? — спрашивает хрипло.       Ксюша джулом затягивается. Она над этим вопросом тоже думала долго, но так ничего почувствовать не смогла.       — Уже ничего, Сонь, уже ничего.       Соня скукоживается, и Ксюша думает: сейчас заплачет, не сдержится, а ей что — снова успокаивать и по головке гладить? Ксюша могла бы. Она всё ещё ответственность свою за Соню чувствует, за планы свои, потому что прямо сейчас соврала на пятьдесят процентов, как минимум, и вину свою перед Соней какую-то чувствует. Только всё же за чужие решения она ответственности не несёт.       Но Соня вздыхает только, очки складывает и с кресла Ксюшиного встаёт.       — Тогда я работать пойду, Ксения Борисовна.       Ксюша брови удивлённо выгибает, Соню взглядом провожая, и дёргая уголком губ. Неужели выросла девочка?       Ксюша Сонины вещи в коробку складывает и ей молча относит, а потом в работу вникает ещё раз, ожидая Женькиного возвращения. Ей подробности с самого первого его разговора с Премьером нужны, не говоря уже о том, что ей Зоя рассказала; нужно план действий выработать, стратегию — и на этот раз Ксюша с Женей откровенной хочет быть, чтоб не трястись над ним, как над малым ребёнком без тормозов — а как на коллегу рассчитывать, партнёра по ограблению. Ксюша думает, что им втроём поговорить надо — с Зоей тоже, её поддержкой заручиться, чтобы те, кто сверху, под удар всё не подставили.       Ксюша вздыхает глубоко, чувствуя, как катастрофа снова приближается — без повода, без тела, вклинивается в карусель мыслей, подгоняя, подгоняя, подгоняя… Ещё чуть-чуть и с петель сорвёт снова. Ксюша на спинку стула откидывается и в телефон смотрит: будильник, что про таблетки напоминать должен, только через полчаса зазвонит. Ксюша отвлекается на яблочный смузи и раздачу указаний бабам.       Женя возвращается к обеду, проходит в свой кабинет, что-то Инге на ходу бросив — и на Ксюшу не посмотрев. Та, джулом затягиваясь, из-за стола встаёт и за Женей проскальзывает. Он, бумаги из дипломата выкладывая, делает вид, что её не замечает, вздрагивает даже, когда она к столу подходит, и в улыбке расплывается:       — О, что-то хотела, Ксюш?       Она на край стола привычно присаживается, ногу на ногу закидывает и джулом по губам мажет.       — Уже две недели прошло, а ты всё ещё здесь. Ничего рассказать не хочешь?       Наигранная беспечность с него мигом спадает. Женя смотрит на неё виновато, губы поджимает, вздыхает и в кресло опускается, дипломат обнимая. В колени Ксюше вдруг лбом утыкается, отчего та вздрагивает — а Женя скулит, как собачонка побитая, и трясётся.       Ксюша, джул отложив, его по макушке гладит, утешить пытаясь. Женя всхлипывает, глаза на неё поднимая печальные.       — Он через неделю снова архаровцев своих прислал, — начинает, на удивление, ровным голосом, только отчаянным настолько, что у Ксюши внутренности сжимаются, на дно опускаясь. — А я что? Раневскому сказал, что мне время нужно, дела в Москве уладить, чтоб не прикопались — не мог же я вас всех вот так вот бросить? С тобой посоветоваться хотел… — снова вздыхает и, в сторону смотря, брови к переносице сводит. — А он: «Опять время тянешь, Тихомиров», — тяжёлому старческому голосу подражает, — «Что, хочешь и рыбку съесть, и на хой сесть?» Но он добрый, я знаю, сказал до Нового года ждёт… Саратов — это, конечно, хорошо, — улыбается мечтательно, — сидел бы там спокойно, а не вот это вот всё, — рукой раздражённо вертит, морщась, и Ксюша усмехается, понимая. — Но ведь вице-премьер — это ре-аль-ны-е возможности! — на сипяший шёпот срывается, в Ксюшу взглядом на мгновение впивается, чтобы и до неё дошло, а потом сутулится, снова вздыхая. — Только антикоррупционную программу вспомнил. Кто мне что сделать даст? Он вон — какой срок мотает, думаешь, по своей воле? А с другой стороны надежда умирает последней. Ну я ему и сказал: решение у меня есть, только озвучить сейчас не могу. Попросил ещё подождать, пока ты не вернёшься. Куда я без тебя, Ксюш?       Он снова ей на колени падает с тяжёлым вздохом. Ксюша усмехается, голову запрокинув. Свет от люстры слепит сетчатку, и она жмурится, снова Женю по затылку поглаживая.       — Уверен, что я хороший советчик теперь?       — Что ты хочешь этим сказать? — бурчит в ткань брюк, но ответить не даёт: — Если ты про больницу, то нас всех туда упечь давно пора, а у тебя единственной мозги как надо соображают, — поднимается, дипломат на стол кладёт, смотрит в сторону серьёзно, губы пожав. — Соня эта, твоя, конечно, молодец, но не доросла ещё… Хотя вон, Дударя воспитала.       Ксюша хмыкает.       — Ну а чего ты меня ждал? Сам сказал: надежда умирает последней. В конце концов, на Новый год сам ему речь толкал, и Саратов вернул, нашёл, как выкрутиться.       Она джулом затягивается, на Женю искоса поглядывая, а у него в глазах недоверие.       — Ксю-уш?.. Ты что, обиделась что ли?       — Я? — она смеётся. — Да за что?       Женя неловко плечами поводит, к столу отворачиваясь.       — Ну… что тебя изначально не послушал… — говорит тихо, дипломат со стола убирает, бумажки уже на столе сортировать начинает. — А ты потом… того… перенервничала. Ты же из-за Саратова страну делить начала? Из-за меня получается… А теперь ещё что-то требую от тебя…       Он вздыхает на каждую паузу, и плечи его ходуном ходят, волнение выдавая. У Ксюши брови сами на лоб ползут от удивления и неверия: неужели Женя правда себя в этом всём винил? Да и было ли в чём?.. Губы в усмешке дёргаются, в горле ком встаёт, и Ксюша сглатывает, эмоции сложные под беспечность маскируя.       — Же-ень, нет. Нет, — он смотрит недоверчиво, и Ксюша вздыхает. — Ну Жень, ты — это ты, я привыкла, а… там не только из-за тебя. По большей части я сама виновата, таблетки не пила, по улицам бродила вместо того, чтобы спать, — перечисляет — искренне, но вина, как неделю назад, на грудь не давит. Ксюша Женю по плечу хлопает ободряюще. — Так что заканчивай самобичевания и соглашайся на что там тебе Премьер предлагал. Будем страну масштабно удивлять.       У Жени в глазах такой шок отражается, с детским восторгом граничащий, и Ксюша усмехается: как мало человеку для счастья надо. Только то, чтоб в него поверили.              — Правда, что ль? — Женя приосанивается, взгляд опуская, точно кокетка институтская, и Ксюша со стола спрыгивает.       — Правда, правда. Только как Премьер всё изложит, нам с одним человеком переговорить надо. План нужен будет, Жень, чёткий и подробный, от которого шаг вправо, шаг влево — расстрел, понимаешь? — Женя кивает послушно, а Ксюша знает: всё равно он хрен на их с Зоей старания положит — если она вообще Зою убедить сможет — и на чистой импровизации выедет. Ксюша молиться готова, чтобы это снова сработало, но припугнуть обязана.       — Ксюш? — снова тянет, смотрит печально. — Ты правда не обижаешься?       — Лунная призма, дай мне сил!.. — не сдерживается, руки в поясницу упирая. — Да за что, Жень?.. — он плечами пожимает — добрый слишком. А у неё и так совесть зудит, его самобичевание лишь глубже иголки под кости загоняет. Ксюша ближе подходит, Женю обнимая, и он льнёт к ней — как она к нему когда-то. — Ты же… всегда меня оберегал. Как я могу…       — Если бы я знал, что тебе настолько… Я бы… Ты, если что, всегда ко мне можешь…       — Я знаю, Жень. Спасибо.       У неё «проехать» не получается. Хотелось выкинуть это всё, словно не было больницы, срывов её, словно она всегда нормальной была и ни в помощи, ни в поддержке не нуждалась. Ксюша чужое сочувствие терпеть не может — словно она ничего не стоит, зря свою должность занимает, существует зря — не справляется.       Ксюша знает, что к разговору этому под страхом смертной казни не вернётся, не позволит больше никому в своей силе усомниться; но вспоминает разговор с Тамарой Степановной, и из Жениных рук не спешит вырываться. Не столько для себя, сколько для него.

***

      С приближением вечера в Ксюшу снова прокрадывается тревога, и это уже с ума сводит. У них в министерстве — тишь да гладь, причин задерживаться нет, жопу к пятнице рвать не нужно — можно домой со спокойной душой поехать… Только дом Ксюши — если она так это место назвать может — у Зои в квартире, а про ключи они ни вчера вечером, ни сегодня с утра не проговорили; они у Зои остались, а когда она заканчивает — Ксюша без понятия. И что, ей теперь писать, звонить или самой звонка ждать? На Площадь ехать или Зою здесь дожидаться — что? Ксюша себя вдруг загнанной в угол чувствует, хотя никто от неё ничего не требует, руки ей никто не связывал и нигде не запирал.       Зоя её ни о чём не просила, и Ксюша понять не может, легче от этого или хуже.       Ксюша внутрь себя копает и на комок из эмоций натыкается, в горле застрявший, по лёгким корни колючие пустивший. На каждый вдох стягивает, впивается, когда она думает, что её вчера заставило с Зоей поехать — в субботу, что сейчас её колебаться заставляет, что на самом деле все их разговоры надрывные значат.       Летом всё просто было. Легко и беспечно — единственное, что на Ксюшу не давило, и она тянулась к Зое сильнее, чем к таблеткам и психотерапевту. Потому что затраты минимальные, а результат все ожидания превосходил. И Ксюше снова себя так же почувствовать хочется, только теперь за словами короткими политика совсем иного рода скрывается.       Ксюша гадает, смогут ли они снова сделать вид, что никаких недосказанностей не существует.       «За тобой заехать?», — пишет Зоя. Как чувствует. Ксюша джулом затягивается, пишет отрывисто:       «Если не сложно».       «15 минут».       Ксюша пальто надевает, сумку подхватывает и к лифту идёт, хотя знает, что десять минут под пронизывающим ветром простоит — но смутная тревога по нервам бьёт, импульсы посылая, двигаться заставляет. И Ксюша на ходу всем «пока-до-завтра-ага» бросает, в лифте ногой постукивает, думая, что по лестнице сбегать быстрее было бы; вспотеть успевает, и, когда из здания выходит, холод по ушам бьёт, вновь о шапке заставляя задуматься.       Ветер листья гонит, морось противную, и Ксюша ёжится, голову в плечи втягивая. Носом шмыгает, но джул не достаёт, только руки в кулаки в карманах сжимает-разжимает и старается не думать о том, как с Зоей себя теперь вести.       Совпадение или нет, но минут через пять на тротуаре и Сонечка появляется. На Соню смотреть тепло: на волосы её золотистые и пальто бежевое, словно пушистое, как шерсть собачья. Соня что-то в телефоне смотрит, в ухе — наушник, как сама Ксюша носить привыкла, и очки на нос сползли. Соня их поправляет неловким жестом, пальцами по носу проходясь, подушечками в стёкла впечатываясь, хотя, казалось бы, должна уже машинально это делать — а ей всё равно не привычно.       Соня её взгляд ненавязчивый замечает и вздрагивает, едва телефон из рук не роняя. Ксюша усмехается, головой качая, и отворачивается, Зоину машину высматривая. Интересно, а у неё права есть? Ксюша сама водить так и не научилась, только что в студенчества баловалась с парнями…       Знакомая марка и номер вдруг улыбнуться заставляют. То ли от того, что Ксюша согреется наконец, то ли от необходимости с Соней разговаривать сбежит, то ли правда — потому что там Зоя.       Зоя сидит, голову откинув, но на Ксюшу смотрит, и за усталостью тёплая улыбка проскальзывает. Ксюша к ней ближе двигается, чувствуя, как по коже мурашки от тепла ползут, и Зоя, как утром, её под руку берёт, носом в висок тычется, губами прижимается:       — Навела порядок?       Ксюша пожимает плечами, голову у Зои на плече устраивая.       — Там не всё так плохо было. Надо только что-то с Тихомировым делать. Премьер, похоже, серьёзно настроен.       — Блять, — выдыхает Зоя и запрокидывает голову. И смеётся, а звуки тупыми выходят, квадратными, о рёбра бьются. Ксюша на неё смотрит, рукой поперёк груди обнимает и над воротником пальто целует. У неё губы ещё холодные, у Зои кожа тёплая, и Ксюша так и остаётся сидеть, большим пальцем по Зоиному плечу круги вырисовывая.

***

      — Я об этом ещё в январе, сука, говорила, — взрывается, едва они порог квартиры переступают. Пальто под вешалку бросает, каблуки скидывает, оставляя их на коврике валяться. — Быстрее надо было, быстрее, блять.       Ксюша ёжится, вспоминая, как то же самое говорила Зое — только в болезненном бреду, мечтая, чтобы тошнить от капельниц перестало. Зоя фурией по квартире носится: на кофе-машине кнопки нажав, пиджак на стул бросив, ванну пробкой заткнув и воду включив, босыми ногами по плитке шлёпая, жилет на ходу расстегнуть пытаясь, но в пальцах и пуговицах путаясь, ещё сильнее раздражаясь, у кровати замирает.       — Или у тебя план какой-то есть? — на Ксюшу оборачивается, сощурившись опасливо, на сипящий шёпот переходя. — А, с самого начала это придумывала?       Ксюша только вздыхает, ботинки расшнуровывая. Зоину обувь вместе со своей ставит ровно, пальто их вешает.       — «С самого начала», — передразнивает, рукава пиджака закатывая, — мне это дерьмо не нужно было. Но когда Тихомиров об этом в первый раз сказал, пришлось напрячься.       Она Зоину чашку достаёт, кофе доделывая, напор и температуру воды настраивает, пока Зоя Набережную матом кроет, и Площадь, и до Премьера добирается, всё никак с жилетом не справляясь. Ксюша к ней с лёгкой улыбкой подходит, чашку в руки заставляя взять, и сама за пуговицы принимается. У Зои дыхание перехватывает, и она на Ксюшу ошарашенно смотрит, но не сопротивляется.       Ксюша видит, как у Зои еле-еле пульсирует над грудью от бешеного сердцебиения.       — Кофе пей, — говорит, самой себе поражаясь: как смелости хватило к этой женщине дикой подойти? Но ладони ей на талию кладёт и улыбается шире, дрожь скрывая, а Зоя под руками расслабляется ощутимо и отпивает наконец.       — Ну и что ты придумала? — спрашивает уже спокойнее, но в голосе вызов чувствуется, непринятие.       — Всё, что ты хотела, — шепчет Ксюша, — руками Тихомирова. Он, конечно, идиот неконтролируемый, но в нужное русло направить проще будет.       — Ксюш, — на лице Зои ужас отображается — как Ксюша и думала. Она тоже на шёпот переходит — глубокий, пугающий, со свистом: — Он же всё к хуям похерит. Ты реально с катушек слетела?       — У нас и так всё к хуям похерено, Зой. Хуже уже не будет.       Зоя языком по нёбу ударяет, вздыхая и снова в потолок смотря.       — У меня такое ощущение, что мы о принципиально разных вещах говорим.       Ксюша кивает. Зоя о системе думает, Ксюша — о её последствиях. И если во втором хаос невооружённым глазом видно, то в первом он скрыт надёжно, по бумагам всё чисто да гладко. Зоя думает, что всё досконально менять не обязательно, достаточно лишь лица заменить, чтобы те в нужную ей сторону смотрели, другие иллюзии создавали. Ксюша вдруг оголённой правды хочет — только нежно.       Ксюша рукой выше двигается, жилет с правого плеча стягивая, и Зоя чашку в одну руку берёт, потом в другую.       — Кто меня весной в трусости упрекал? Что мне на вторых ролях норм? А сама? — Ксюша брови вопросительно выгибает, Зое в глаза смотря, а пальцами пряжку ремня нащупывает, расстёгивает.       В голубой радужке плещется что-то, волной находит и отступает.       — А ты не сольёшься?       — Слишком поздно.       Ксюша брюки с неё снимает, ладонями бёдра и ягодицы широко оглаживая, и Зоя вздыхает шумно, локти разводит, Ксюшу в объятия ловя; губы её ловит, целует медленно, нежно, вдыхая глубоко, а Ксюша её за бёдра к себе притягивает.       — Почему ты ещё одета? — ворчит Зоя в поцелуй и отстраняется, чтобы посмотреть недовольно, точно отчитывать собирается. Ксюша усмехается:       — Хотела задать тебе тот же вопрос.       — Блять…       Зоя ей чашку в руки отдаёт и по той же схеме пиджак с неё снимает, брюки — дёргает резко, нетерпеливо. Только у Ксюши футболка, а между ними двумя — чашка с кофе, из которой Ксюша отпивает, поверх которой смотрит лукаво, улыбается.       — Издеваешься?       — Немного.       Зоя чашку на себя тянет, допивая, и забирает. Они у кровати стоят, слишком далеко от всех поверхностей, даже до стеллажа, и Зоя чашку в сторону кухни бросает — та о плитку раскалывается звонко, но Ксюша вздрогнуть не успевает, как Зоя её лицо обхватывает ладонями и целует крепко, как вниз руками спускается, под футболку забираясь, и в губы ей стонет, один вкус на языках мешая. И Ксюша уже не думает ни о какой чашке, так глупо разбитой; думает только о Зоиных пальцах, на коже мурашки оставляющих, о губах и дыхании рваном, о теле тонком, остром, которое Ксюша объять наконец-то может.       Она Зою к кровати толкает, пока та от футболки избавиться помогает, потом лечь заставляет, коленом между ног наступает. Зоя в пояснице выгибается, её к себе притягивая, за плечи хватается, и Ксюша на неё едва не падает, на локти опирается, близко-близко оказываясь, обнимая. Мажет губами под ухом, ниже ведёт, одной рукой лифчик расстегнуть пытаясь. Желание горячей волной по телу от Зоиных прикосновений отрывистых расходится и тяжестью внизу живота собирается, в голову ударяет — целовать только, целовать-целовать-целовать, словно самое необходимое, словно в первый и последний раз.              Зоя руку в волосы запускает, пока Ксюша над её грудью склоняется. Наконец-то губами прикоснуться может — сосок в рот втянуть, языком его к нёбу прижать, посасывая, зубами прихватить легко, заставляя Зою ахнуть, хныкнуть и руку в волосах сжать. Наконец-то ничего не мешает. Ксюша её рёбра оглаживает, грудь в ладони сжимает, большим пальцем по соску проходясь, в грудину целует мокро, носом по коже ведёт, ласкать руками не переставая. Зоя чем-то нежным пахнет, горько-молочным, кондиционером для белья, гелем для душа и чувствами своими; духи где-то на ключицах и шее осели. Ксюша отрывается, на прямые руки опираясь, и смотрит. Зоя на тёмно-сером покрывале бледным пятном выделяется, кожа её тонкая, волосы золотистые, а на щеках румянец лихорадочный, губы алые-алые, припухшие, и грудь часто-часто вздымается.       Зоя хмурится, рукой к Ксюше тянется, в поцелуй возвращая, а сама с неё лифчик стягивает — неожиданно ловко, и на себя роняет. Ксюша жмурится от тепла, её объявшего. Зоино тело всем своим чувствует, изгиб к изгибу, движение к движению. Они сплетаются, на бок заваливаясь, и Ксюша улыбается Зое в губы — слишком счастливой себя здесь и сейчас чувствуя. Зоя ей в глаза смотрит, в эмоции вникая, и улыбку сцеловывает. Ксюша глаза закрывает, позволяя Зое сверху оказаться, в руки её отдаётся, быстрые, жаждущие, льнёт к ней, имя одними губами беззвучно шепча, сдаётся.       Зоя ей нужна — до одури, до мольб и слёз, сильнее, чем поддержка с Площади, сильнее, чем посторонняя, с которой постель делит.       Зоя языком круги на её груди выводит, ладонью по животу и бёдрами гладит, но под бельё не забирается. Ксюша дышит тяжело — она с Зоей чувства делит, одни и те же, блять, в равных пропорциях, одинаковые — так ведь не бывает. Ксюша её к себе привлекает, в губы целует, жмётся теснее: чувствуешь? понимаешь? Зоя своим лбом с её соприкасается, дышит с ней в унисон, и Ксюша пульс её на кончиках пальцев ощущает собственным сердцем и стонет в голос жалобно.       Зоя её в живот целует мягко, ладонью по бедру вверх-вниз ведёт, коленку оглаживает, губами у кромки волос мажет, выдыхая тяжело. Ксюша дрожь еле-еле сдерживает, дышит рвано. Ногу в колене сгибает, и Зоя, с кровати сползая, перед ней на колени садится, за бёдра обнимает, к себе притягивая — удерживая, целует невесомо, отчего Ксюша вздрагивает в её руках, пальцы в волосы запускает — но не давит. Зоя поцелуи по внутренней стороне бёдер рассыпает, сама стонет, заставляя Ксюшу задыхаться от нежности; губами клитор прихватывает, языком между губ половых проводит, смазку собирая, а пальцами кожу нежит — живота, бёдер, косточки тазовые обводит, до куда достаёт. Ксюша её руки перехватывает — чувствует, что долго не продержится, а Зою ощущать сильнее хочется. Сжимает Зоины пальцы в своих, большими по костяшкам водит, пятками в постель упирается неловко, пальцы на ногах поджимая. Зоя языком ласкает — широко, настойчиво, от самой промежности до клитора, стоны из груди выбивая — к оргазму медленно подводя.       Ксюша хнычет, бёдрами теснее к её губам прижимаясь, ноги дрожью сводит, дыхание прерывая, и они обе замирают. У Ксюши в голове звенит: ЗояЗояЗояЗояЗоя… и за рёбрами тянет. Она на локтях приподнимается, её пальцы из своих наконец выпуская — и руки влажными остаются; садится, ноги на пол опуская по обе стороны от Зои, а та на неё с улыбкой смотрит, такой довольной, что Ксюша в ответ не улыбнуться не может. Волосы растрепавшиеся Зоины поправляет, дыхание переводя, и Зоя вздыхает шумно. Потом поднимается, трусы снимая, и к Ксюше на колени садится, за плечи держится, обнимая, и целует — эмоции бурлящие пополам разделяет. Ксюша её за бёдра обнимает, нежит… Лишь бы не прекращалось всё это.       Ксюша поцелуями по её шее мажет, долго губами на коже задерживается, как можно больше вобрать пытаясь, словно потом правда катастрофа какая-нибудь случится — разговор словами через рот — и не будет больше ни чувственного, ни нужного, ни самозабвенного. Зоя пальцами за плечи цепляется, на колени встав, равновесие удержать стараясь, выгибается, телом ближе к Ксюше прижимаясь. Та снова её грудь ласкает, тычется поцелуями беспорядочными, ладонями по бёдрам шарит — Зоя навстречу дёргается, мычит призывно, и Ксюша пальцами между ног скользит, горячую влагу чувствует. Клитор массирует мягко — ближе-дальше, кругами, задевает едва и подушечками пальцев жмёт, движется, кончиками пальцев преддверие задевая, и Зоя стонет глухо, несдержанно, дрожит. Ксюша её под рёбрами целует, другой рукой за талию обнимает, удерживая, и двумя пальцами проникает на всю длину, на клитор ладонью давит смазано; двигается неспешно, а у Зои коленки подгибаются, и она в ритм попасть не может, покачивается в Ксюшиных объятиях, стоны с шипением и всхлипами мешая.       Вслух вдруг ничего не говорит, только имя Ксюшино в глотке застревает, каждым толчком обрывается.       Ксюша её к себе крепче прижимает, двигаться не давая; смазка у Зои по бёдрам растекается, Ксюше на ладонь — и ей губами собрать всё хочется, целовать Зою медленно, прерывистое её дыхание слушая, но не останавливается. Жмурится, Зою изнутри чувствуя, губами её живот напряжённый чувствуя, бёдра каменные, судорожные прикосновения рук на собственной спине и сердцебиение заполошное. Чувствует, как Зоя её пальцы сжимает, как звук с губ срывается и тянется, как она в Ксюшу сильнее вцепляется и дрожит крупно. На колени оседает и в изгиб шеи утыкается, Ксюша её по спине гладит — и что со второй рукой мокрой делать не знает.       Зоя её ладони находит, пальцы переплетает, и Ксюша ей в плечо улыбается. Целует, носом по шее ведёт, в волосы зарывается — дышит. Зоя теперь терпким пахнет, горьковатым — травой какой-то и химией. В дыхание Зоино вслушивается, размеренным становящееся — убаюкивающее, с журчанием воды сливающееся…       Ксюша смеётся, вспоминая, что они ванну набирали, и стопой по полу шлёпает, проверяя, не натекло ли, и Зоя отстраняется, смотрит на неё рассеянно — а взгляд ещё поволокой возбуждения поддёрнут.       — Ванна, — объясняет сквозь улыбку широкую, и Зоя глаза широко распахивает, но не дёргается даже.       — Блять, — выдыхает. Ксюша её в линию челюсти целует, за руки на себя тянет — но ближе некуда.       — Пойдём?       Зоя кивает, сползает кое-как с Ксюшиных коленей и матерится сквозь зубы на свои затёкшие ноги, в ванную неловко идёт за полотенцами, а Ксюша, на осколки чашки косясь, выключает воду. Лишняя уже битый час мерно через перелив вытекала — спасибо современной сантехнике. Сливает ещё немного, чтобы они вдвоём там поместились, и забирается в горячую воду, озябшие от холодной плитки ступни грея. Зоя к ней присоединяется, позади садится, со спины обнимая и к себе на грудь укладывая. Ксюша голову ей на плечо запрокидывает, губ губами касается коротко, Зоины руки своими накрывает.       Ксюше тепло и хорошо, а главное — спокойно. Она себя наконец в безопасности ощущает — не спрятанной в стенах больнички, не сбежавшей от проблем на семь тысяч шагов, не вынужденной постоянно оглядываться и проверять: а точно безопасно-то?       Ксюша предательски о Соне думает. Что с ней всё по-другому было бы, не так — и Ксюшу от этой мысли воротит. От того, что сравнивает их вообще, от того, что с Соней, наверное, правильнее было бы, здоровее — только сомнения Ксюшу поедом ели бы, спать с открытым глазом бы пришлось, потому что Ксюша самой себе не верит, а Соню обидеть не хочется.       С Зоей она про это вообще не думает. Не получается как-то. Хоть природа их отношений только к осторожности и располагала, и тон Зоин и каждое движение её выверенное, манерное, об этом говорили: не трогай, не приближайся, под микроскопом её рассматривай в противочумном костюме. Это иллюзия всё, такая же фикция, как и реформы их, и проекты, долбаная чёрная бухгалтерия…       Ксюша не понимает, как так вышло, что теперь они в ванне обнимаются, цепляются друг за друга и молча доверие делят — с головой в него рухнув, друг в друга рухнув. Не в сексе же дело…       Ксюша знает, что Зоя на её вопрос не ответит, диалог только колкий, болезненный выйдет, нутро их вскрывая насильно. Ксюша всё ещё не готова. Она к Зое прижимается теснее, трётся щекой, глаза прикрыв. Зоя её в лоб целует.

***

      Ксюша не может перестать думать о том, сдала бы её Скворцова в дурку, если бы между ними что-то было. Что-то с намёком на серьёзность, что-то стабильное и продолжительное. Ксюша эту мысль весь вторник по кругу гоняет, себя предположениями и фантазиями изводя: делать всё равно особо нечего. Женька сказал, что Премьер сам на связь выйти обещался, и Ксюша почему-то думает, что раньше пятницы трепыхаться не стоит. Она кое-какие заметки лениво накидывает, буквы в порядок приводит, а на задворках сознания — это:       Если бы началось, то когда?       Ксюша думает, что в январе самый идеальный момент был, когда Сонечка своё «я» в достаточной мере обрела, а Ксюша для себя, вроде как, всё решила. До того, как они гадостей успели друг другу наговорить — или сразу после. Или когда Тихомирова депрессняком накрыло и он на еноте отыгрался за всю программу антикоррупционную. Везде эти еноты, блять. А может — ещё раньше, когда с переездом маялись, когда Сонечка из-под её крыла выпорхнула, в директора внешних коммуникаций превратившись, когда разочаровалась, про остров узнав… Ксюша их разговор обновлённый с трудом представляет — и ещё сложнее представить то, что после было бы. Потому что в чувства и открытость Ксюша не умеет, а год назад даже мысли о том, чтобы попробовать, допустить не могла — словами резкими кидалась и за большой и важной работой, которую никто, кроме неё не сделает, пряталась.       А позже Зоя появилась, и теперь все «а если бы» — неуместны до тошноты.       В среду солнце выглядывает яркое и тёплое, бабье, и у Ксюши как-то слишком много энергии появляется. Безрассудства.       Она даже сумку с плеча не снимает — из своего кабинета в Сонечкин врывается и с порога бросает:       — Собирайся, Скворцова. У нас сегодня однодневная командировка.       Соня на неё глаза огромные поднимает от компьютера:       — Куда? — хрипит, а сама уже приподнимается.       — В зоопарк, Скворцова.       И выходит, у лифта джулом затягиваясь и машину обратно вызывая. Соня через минуту рядом оказывается, на ходу в сумку диктофон и блокноты с ручками запихивая. Ксюша усмехается, что-то на ностальгию похожее чувствуя. Куда они на самом деле едут, Соня больше не спрашивает, снова перед Ксюшей оробев, но понять пытается, на дорогу всматриваясь.       — Мы что, правда в зоопарк? — выпаливает, когда они к главному входу подъезжают.       Ксюша из машины выходит, Соню не дожидаясь — поспешить её побуждая.       — Ага.       — Зачем?       Ксюша молчит. Удачную формулировку она так и не придумала. «Отношения выяснять»? Так вроде уже обо всём поговорили. «По делу»? «Для разнообразия»? В принципе, всё это не важно, раз уж они приехали — всё одно — с лёгкой толикой безумства. В середине октября в будний день с утра народу у касс совсем немного, и Ксюша к первому освободившемуся окошку быстро подходит.       — Один взрослый билет, пожалуйста, и один детский.       Кассирша на Сонечку косится — а та в очках своих и с пучком лет на тридцать выглядит, но краской и правда, как ребёнок, заливается от возмущения.       — Ксения Борисовна!       Та усмехается и два взрослых просит, но женщина пенсионного возраста добрее на них не смотрит, но билеты протягивает и желает хорошего дня.       — Ксения Борисовна, — шепчет Соня, заговорщически, когда они турникеты проходят. — У нас здесь встреча с кем-то?       Ксюша её взглядом удивлённым смеривает и усмехается:              — Кого ты тут встречать собралась?       — Ну… я подумала, может это секретное что-то… из-за Синицыной, то есть Котовой, или того, что Евгений Александрович в Саратове устроил, он с того дня нервный какой-то. Думала, что за вас переживает, но вы как вышли…       — Эх, Скворцова, — вздыхает Ксюша, руки в карманы обратно пряча и направо от входа сворачивая. — Завидую я твоей фантазии. Нет, мы к животным пришли, вон, птички там, о, капибара. Ты же там что-то про зоорелаксацию говорила?       — Н-ну, там животных гладить надо…       — А я помню, что на скотном дворе вроде за козочками погоняться можно и жирафа на чупа-чупс приманить.       — А вы тут раньше были?       Ксюша кивает и рассказывает: с учительницей биологии ездили — добрейшей души женщина была, за кого-то из учеников, кажется, даже сама платила… А Ксюша тогда ходила с открытым ртом, от вольера к вольеру бегала и никто ей не кричал «не бегай», и «веди себя как девочка», и «никакой сладкой ваты».       — Сладкой ваты хочешь?       Соня кивает и, кажется, о всякой работе забывает, о том, как странно, когда твоя типа начальница тебя в зоопарк ни с того, ни с сего ведёт — женщина, вдвое старше, которой ты в любви признавалась, которую в дурку сдала…       Ксюше об этом не думать сложнее — на фоне всё равно мелькает, но не зудит и тошнотой не отзывается, как могло бы быть. Скорректированное лечение действует, похоже, и Ксюша с Соней над пеликанами смеются, обсуждают, кто из министерства на какое животное походит, и пальцы липкие облизывают — только без толку, на языке тоже сладость рассыпчатая. У Ксюши обычная, у Сони — клубничная.       И осень сейчас какой-то совершенно другой представляется, Ксюша сентябрь, оказывается, мельком помнит — пару дней всего, грязные листья и запах костров. Лужи все вчерашние высохли, только земля чуть влажная и от неё холодом веет, и шерстью и горьким навозом еле уловимо от вольеров пахнет — детством каким-то глубоким, солнцем слепящим пропитанным, беззаботным.       Соня рассказывает тоже: как она сюда с родителями приезжала лет в десять, наверное, как отец её украдкой на фотоаппарат с лошадьми снимал, а мама всё причитала: «Соня, тут тигры, лемуры, слон — посмотри, а ты — лошади, у бабушки в деревне их целый табун!..» Только табун тот из старой клячи весь состоял, а хозяин её злющий мужик был…              А Ксюше всегда кошачьи больше нравились: сильные, независимые, грациозные. Волки ей нравились, неприступные, и ласки — маленькие свирепые хищники… Но это всё как-то мимоходом было, слишком далеко, потому что в первую очередь учёба всегда, репутация, а животные будущего не обеспечат. Ксюша так ни о ком заботиться и не научилась.       Они мимо большого пруда, наверное, раз пятый проходят, пока всю старую территорию осматривают, и в какой-то момент молчание повисает, и Ксюша Соню к мосту на другую сторону ведёт.       — У меня к тебе деловое предложение, Сонь, — говорит, горло прочистив. У неё, на самом деле, причин Соню в зоопарк звать не было ни одной, и даже этот разговор — просто предлог, чтобы что-то более важное скрыть, насущное. У Сони беспечная улыбка с лица сходит, и она очки поправляет. — Не сегодня завтра Тихомирова вице-премьером назначат. Меня на его место. А я хочу, чтобы ты моё заняла.       — Первого зама?.. — восклицает, едва о ступеньку не спотыкаясь. Ксюша кивает, джул в кармане находя.       — Ухум.       — Но Ксения Борисовна, я…       Ксюша отмахивается, затягиваясь, на Соню не смотрит.       — Да, знаю: молода, беспечна и тупишь иногда по-чёрному. Только человека с улицы я брать не буду, у баб мозги не варят, да и они — двое из ларца, их разлучать нельзя. Не себя же мне клонировать.       Соня молчит ожидаемо, и Ксюша на неё взгляд короткий всё же бросает, хмурость замечает и плечи опущенные.       — Значит, вы только потому, что некого больше, — заключает Соня, что-то под ногами высматривая, и Ксюша не сдерживает возмущённого вздоха.       — Ну вот опять, Скворцова, издеваешься что ли? Потому что из всех вариантов ты — самый лучший, — отрезает, посреди перехода останавливаясь и на Соню в упор смотря. — Я тебе доверять хотя бы могу. Могу же?       Соня кивает часто-часто, а в глазах всё равно неверие сквозит и что-то пронзительно голубое. Ксюша затяжку ещё делает, выдыхая уже спокойнее, и идти продолжает не спеша.       — Ну вот. К тому же с моим замещением ты справилась — десять дней, а никто никого не убил и страна цела, удивительно даже. А там разгонишься, в колею войдёшь, я штат нам всё-таки выбью. Разворачиваться пора…       — Ксения Борисовна… — вклинивается Соня робко и, от встречной группки людей увернувшись, плечом в плечо Ксюшино врезается. — Вы только не ругайтесь, но…       — Да говори уже, Скворцова.       — А в какую сторону разворачиваться будем?       Ксюша про себя кивает, знает, что Соня об увеличении масштабов коррупции подумала. Обидно даже. Но она сама от себя такой прыти не ожидала, думала, что выбило всё в те несчастные двадцать пять, когда розовые очки первый раз стёклами вовнутрь разбились.       — Ну, вы с Тихомировым реально что-то полезное делать хотели, вот и займёмся.              — А разве нам… позволят?       Ксюша думает о том, что Зое всех агитировать нелегко будет, тем более когда она с Тихомировым уже проебалась жёстко. Но Ксюша в них отчаянно верит. В дурке наверняка не долечили.       — Позволят, куда они денутся, — усмехается, с перехода спускаясь и вдаль вглядывается, вольер с жирафами отыскивая, но за деревьями не видно ничего, даже турью горку.       Они снова направо сворачивают — к кенгуру, и Соня рассказывает, как в цирке была, и там с кенгурёнком фотографировалась, и обнимала его, и какой он плюшевый на ощупь был…       Ксюша, пока они идут, на пруд смотрит, хоть в маленьком только утки и гуси, а всё равно забавные… и в поле зрения лавочка попадается, а на лавочке — пятно серое, отчего-то до боли знакомое. Ксюша моргает, щурится, ком угловатый сглатывая — неужели опять галюны? Но макушку эту, с корнями плавно темнеющими, где угодно узнает — хоть только её и видит. Ксюша Соню чуть с ног не сбивает, ей наперекор к Зое срываясь — сгорбленной, покачивающейся, локти между грудью и колеями зажавшей, а в торчащей наружу кисти сигарета дрожит.       Ксюша чувствует, как с ума сходит, как деревья нависают низко-низко и воздух тяжёлым холодом в лёгких оседает. Она перед Зоей на корточки садится, колен осторожно касаясь.       — Зой?       Она головой качает, и Ксюша думает, что всё — докатилась, обозналась, но Зоя шепчет отрывисто, нервно:       — Дерьмо твоя идея, Ксюш, — голову едва поднимает, на Ксюшу смотря — дико, загнанно, словно вся из боли состоит — и морщится, взгляд отводя тут же. — Дерьмо полнейшее, блять.       Ксюша губы поджимает, боясь хоть что-то предположить. Всматривается только в то, как Зоя затягивается судорожно, поверхностно — сигарета тонкая, едкая, ментолом отдаёт, и Зоя дым выкашливает, точно рвотный позыв сдерживает. Сигарету комкает неловко пальцами неслушающимися и под ноги бросает, сильнее скукоживаясь.       — Не сработает это, Ксюш. Не-а, — тянет обречённо, лбом в колени упираясь — в Ксюшины пальцы.       Ксюша вздыхает прерывисто, чувствуя, как мир рассыпается в очередной раз — как сигарета скомканный.       — Что случилось, Зой?       — Пизда, блять, — выдыхает, и Ксюша понимает, что у неё и голос дрожит, зуб на зуб не попадает. Зоя распрямится пытается, но у неё руки трясутся, и она даже пальцы в кулак сжать не может. Ксюша рядом садится, к себе её крепко-крепко прижимая. — У тебя успокоительное есть? Я две таблетки выпила, но чёрта с два…       Ксюша в сумку за фенибутом лезет, а потом понимает, что запить нечем, оглядывается в поисках ларька и Соню замечает.       — У тебя вода с собой есть?       Сонечка бутылку с готовностью протягивает, пока Ксюша таблетку на ладонь выдавливает, Зое в рот вкладывает и бутылку к губам подносит. И опять в свои объятия прячет, слушая, как Зоя свои похождения по Площади пересказывает, какой там срач развели — и как она по сотому разу выслушивала, что проебалась, что только хуже сделала, хотя ей шанс исправиться дали, что турнуть не могут, только потому что в этом месяце и так дохера народу уволили.       — Его, блять, назначат, но я до пятницы не доживу, — сипит, слёзы сдерживая. — Я же не должна была этого допустить, у м-меня полтора дня осталось, а я, блять, ровно противоположным занималась.       Зоя Ксюше в грудь утыкается, горло спазмом сводит.       Ксюша знает, что значит Зоин диагноз, знает, что у той всё тоже не налажено, не отточено, что внутренний голос, о её никчёмности нашёптывающий, сейчас кричит и словами до рассечённой кожи бьёт, а у Ксюши рук не хватает, чтобы Зою укрыть.       Зоя не говорит, что ошибку совершила, что зря Ксюшиному плану доверилась, что изначально права была и Тихомирова сливать нужно было, что Ксюша всё испортила-испортила-испортила. Зоя держится, в Ксюшиных руках беззвучно трясясь, а Ксюша не знает, какими словами её успокоить.       — Доживёшь, — чеканит, гладит по спине и плечу, крепче к себе прижимая. Над словами не думает и с языка что-то импульсивное, бесполезное срывается — у чего-то чужого подсмотренное: — Я рядом, Зой, я помогу.       — Чем блять?       Ксюша усмехается, отчаяние и страх первобытный смаргивая. Соня перед глазами бледная стоит, ошалевшая, в ремешок сумки обеими руками вцепившись.       — Ну, я же умная, придумаю что-нибудь.       Зою истерика накрывает, и она не то плачет, не то смеётся, всхлипывает тонко и звук в глотке клокочет. Ксюша её в лоб целует.       — Я серьёзно, мы в этом деле вместе.       Зоя ёжится, слова комкает шёпотом:       — Сворачиваться надо, пока не поздно.       — И позволить патриархату выжить? М? — Ксюшу саму внутри трясти начинает, горло от напряжения болит. — Всё хорошо, Зой, будет, слышишь?       Зоя кивает судорожно, но Ксюша не знает, верит ли. Зоя двигается, за Ксюшино предплечье цепляется, и та руку опускает, Зоины пальцы сжимая, гладит другой по спине и плечу, в волосы зарывается, в макушку целует. Она не знает как, но до Площади доберётся и всё до конца доведёт, и Зоину карьеру под откос пустить не позволит. Пора пыль с этих пиджаков встряхивать.