Ты мой парень

      Оставшиеся дни до окончания тура они не спали вместе. Юра весь был как оголенный провод: дотронешься – отбросит. Если бы они начали выяснять отношения, поругались, может быть, даже подрались в запале, стало бы легче. Но в этой чуждой среде непреодолимые сложности коммуникации нарастали у них не только с немцами, но и друг с другом. Юра предпочитал держать холодный мир, сухо общаясь только на рабочие темы, а в остальном обмениваясь лишь малозначительными фразами.       Отрешенный и замкнутый, он передвигался по номеру с бесшумной плавностью черной пантеры. Когда он садился, то подбирал под себя ноги, как бы желая уменьшиться, стать невидимым. Из чувства милосердия Юра больше не расхаживал перед Аркашей в одних трусах. Он носил темный трикотажный костюм, но и этот костюм ничего не мог приглушить, скрыть под собой. Он лишь передавал в своих мягких складках и Юрину мягкость, нежность, теплоту, обнимая тканью его формы, знакомые Аркадию до мельчайших линий. У него даже ладони горели от фантомного въевшегося осязания Юриного тела.       Ловя на себе затяжные взгляды, Юра молился, чтобы Аркаша спустился уже наконец в ближайший бар и склеил кого-нибудь. Здесь это проще простого. Ну неужели эти малахольные европейчики откажутся от экзотики в лице голодного краснодарского мужика? Но у Кудряшова и в мыслях не было куда-то выходить одному.              «Он еще выкрутит тебе все кишки», – вспомнились Аркадию слова Валентины Николаевны Тазекеновой. В последний их приезд в Оренбург у них неожиданно состоялся разговор по душам, после того как Аркадий помог ей разгрузить компьютерное оборудование для интерната. Тазекенова отпустила водителя, они сидели в машине, Кудряшов делился с ней своими печалями о том, что Юра не ночует дома без предупреждения, где-то пропадает, дерзит.       - Но если ты его бросишь…       - Валентина Николаевна, мы не… – Кудряшов хотел было отпираться, но Тазекенова прервала его и, сжимая ему локоть, заставила смотреть в глаза.       - Аркадий, я не вчера родилась, – говорила она. – Но если ты его бросишь, он сойдет с ума. Они ведь, знаешь как… Они ведут себя несносно. Специально провоцируют, чтобы их быстрее бросили. Чтобы не надеяться впустую. Потому что у таких детей доверие заслужить очень сложно.       - Но я все для него делаю! Только для него все.       - Юра очень ранимый мальчик, в глубине души он очень домашний, семейный, у него сердце чувствительное. А его всю жизнь отталкивали, перекидывали друг другу. С ним нельзя так обращаться.       Аркадий сглотнул комок. Когда обнажалась эта сторона Юриной жизни, у него самого сердце рвалось.       - Ты думаешь, почему я им с Кузнецовым не давала общаться? – продолжала Тазекенова. – Потому что они чем-то там занимались? Нет. Это еще не самое страшное. Я в своей профессии всякого насмотрелась. А когда они надоедают и их бросают – вот это куда страшнее.       Кудряшов уставился на нее. Он и не думал, что эта женщина, педагог старой закалки, так проницательна в этих их подлых понятиях.       - Кузнецов был человек молодой, интеллигентный. Юра мог бы обрести в нем… – она запнулась, – близкого человека. Ты не думай, у нас здесь это происходит стихийно. Но когда я поняла, что это за натура, что для него это все ненадолго, я Юру от него оградила.       - Но я…       - Более того, Кузнецов начал манипулировать им, подавлять его волю. Ославил его на весь город. А Юру кто-нибудь спрашивал? Нужна ему была такая огласка? У него в жизни все еще могло измениться, а молва идет впереди человека.       Кудряшов ей и слова вставить не успевал.       - Ты, я вижу, другой человек, – убедительно говорила она, все еще удерживая его руку.       «Да какой я другой… – думал Аркадий. – Такой же извращенец, как все. Извращенец и эгоист. А может, не я другой, а с Юрой по-другому?..» Или это ее педагогические приемы? Воспитание личности, работа на опережение. Он почувствовал себя школьником на выволочке у директора. А позже брат и вовсе выдаст ему, что со стороны их общение выглядит так, будто Тазекенова – его теща.       - Об одном тебя прошу – дай ему возможность завести своих детей. Не отводи глаза, Аркадий. Ему с предками не повезло, пусть хотя бы будет потомство. Нельзя, чтобы такой человек остался пустоцветом.       Чтобы спрятать от нее взгляд, он утыкается лбом в спинку переднего сидения, как будто его тошнит. Его и правда начинает тошнить от ревности. Он открывает дверь, чтобы вдохнуть воздуха.       - А мне что делать?! – его голос сорвался. Он как будто бросился в пропасть на ее глазах.       - Твоя мама умеет вышивать?       - Что? – не понял он. – Причем здесь это?       - Ты знаешь, как в вышивке… – отвечала Валентина Николаевна успокаивающим, размеренным голосом. – Есть канва, на которой вышит узор. Ты, Аркадий, это канва. Она незаметна, но на ней все держится. Изнанка красивой картины, которой все любуются, понимаешь? Понимаешь, о чем я говорю?              - Аркаша…       Кудряшов не сразу понял, чей голос его зовет, – так отчетливо в голове прокручивался разговор с Тазекеновой.       - Ты спишь?       - Нет.       - Я не полечу с тобой завтра в Москву, – сказал Юра.       Он очень надеялся, что Аркаша сейчас разорется, включит свет, устроит разборки. Чтобы хоть что-то между ними сдвинулось с мертвой точки. Но теперь и Аркадий тягостно молчал.       - Я улетаю в Ригу, – Юра осторожно расколол давящий бетон тишины. – На прошлой неделе мне позвонил Тимчук, предложил несколько концертов в Прибалтике.       - Я не понял, почему он звонит тебе?       - Он просит, чтобы я приехал один. Приезд сопровождающих лиц в смету не заложен.       - В смету?.. Ясно.       - Райдер он знает, технический тоже.       - Проще говоря, я там не нужен.       Юра зажег свет и пересел к нему на кровать. Пришло время поговорить глаза в глаза – как они это делали раньше. Разговор назрел давно, но Аркадий боялся его начинать, чтобы не услышать слов, после которых он не будет знать, как жить дальше.       - Тимчук говорит, что ты меня компрометируешь...       - Тимчук лезет не в свое дело, – отрезал Кудряшов.       - …Что если так будет продолжаться, у меня не останется ни одной поклонницы.       - Я тоже могу тебе сказать, что поклонницы бывают разные. Каждая находит свое. Поверь мне, если мы объявим, что у тебя есть девушка, их станет еще меньше, – Аркадий говорил это каким-то мертвым голосом. Как мог, он оттягивал тот момент, когда эти слова должны быть произнесены вслух.       Ему казалось, что вся эта болтовня о девушках и обязательной женитьбе, навешанная на уши журналистам (половина из которых, чинно спрашивая Юру об этом, много лет сами мечтали дать ему в рот), – события какого-то далекого необозримого будущего. Но как бы ни хотелось Кудряшову остановить время, календарь продолжал свой неумолимый, неустанный бег, отбрасывая назад месяцы и годы.       Юра глубоко вздохнул, взял его за кончики пальцев, отпустил… Взъерошил волосы, потер подбородок, серый из-за сплошной щетины. Его движения стали мелкими и беспокойными, как у человека с аддикцией, надолго отлученного от источника удовольствия. Аркадий двумя руками сжал его плечи, тряхнул как следует:       - Ну что ты мечешься?! Ты ведь и сам измучился, и меня измучил.       Через это крепкое пожатие Кудряшов снова обозначил ему свою силу, свою власть и твердость.       - У меня уже борода растет, а ты все еще трахаешь меня, как подростка! – в отчаянии сказал Юра. – Как девочку, – прибавил он тише.       - Не девочку. Ты – мой парень, я – твой. Все просто.       - Абсурд…       - Пусть абсурд. Но, Юра, не руби сплеча, – уговаривал Кудряшов. – Может, жизнь сама подскажет решение, как нам с тобой быть. Ну ведь хорошо нам вместе! Не противься судьбе.       Юра одновременно и пугался, и удивлялся тому, что Аркаша ведь абсолютно уверен в своей правоте. И он испытал то малодушное чувство, когда невозможность выбора приносит облегчение. Но Юре действительно было хорошо с ним – спокойно, легко, надежно. Он усмехнулся – насколько и в правду все просто, если отбросить наносное, навязанное.       Аркадий обратил к себе его лицо, разгладил непослушный кустик в основании левой брови, который у него с детства, такой родной, только у него такой есть. Юра смущенно улыбнулся, обнажив чуть западающий резец и выступающий клычок – еще одна неизменная Юрина черточка. Внутри все поджимается, когда взгляд цепляет его узнаваемые, неповторимые черты, в которые Аркадий влюблен беззаветно.       Кудряшов взял его за шею, прислонился лбом ко лбу. Юру обдало грубым, шероховатым мужским теплом. Он закрыл глаза, взволнованно начала подниматься его грудь, напряглись крылья носа. Инстинкт, заложенный в детстве. Как отпечаток грязного сапога на ландышевой поляне, след растления на майском цветке, стыдливом и нежном, ядовитом и опасном. Вот его снова укладывают на спину, и он не противится. Он сдается, цепенеет. И взрывается.       - Если не хочешь на спине, ложись на живот, – слышит он шепот в ухо. Звездочкой надежды в ухе блестит серьга.       Одна его нога свешивается с края, другая подогнута. Помедлив, Юра подтягивает обе ноги, упирается в матрас и разводит колени. Жар ударяет Аркадию в голову и стекает вниз, распаляя и закручиваясь воронкой в паху. Он вспоминает, что у него только один презерватив – тот, из клуба (остальные давно закончились). Лежит где-то в сложенных джинсах, в сумке, задвинутой под кровать. У Юры тоже где-то должен быть свой, но спрашивать его сейчас об этом немыслимо. Аркадий боится, что, если он собьется с курса или выпустит его из рук хоть на миг, Юра ускользнет, растает в воздухе. И он удерживает его одной рукой, второй – вслепую нашаривает сумку, расстегивает нужную молнию, безошибочно находит эти чертовы джинсы…. Вот он – последний гондон, как последняя спичка для замерзающего путника. Белье уже сброшено на пол, и они снова вместе.       Наискось поперек кровати, головой к изножью, в своем суматошном счастье после всех Юриных загонов, измотавших нервы... Нескольких неровных толчков оказывается достаточно, и Аркаша не сдерживается. «Черт…» – его колотит дрожь. Юра испуганно смотрит на него: «И это все?» Но он хотел не так...       Уняв дрожь, Аркадий снял резинку и, отшвырнув в сторону, снова вошел в него без защиты и просто продолжил. Юра еще шире распахнул на него глаза, ведь он сам его учил: никогда, ни с кем, ни при каких обстоятельствах.       - Не бойся, мы оба отрицательные, – Аркадий произносит последние слова и ловит его губы.       Недавно они проверились здесь, для максимальной анонимности, и Аркадий подвел за собой Юру к новой ступеньке близости, чтобы вместе ступить на нее.       Исполосованный широкими влажными следами, выгнув тело, Юра отпустил свои зажимы и отдавался ему, судьбе, электрическим разрядам внутри, закинув голову назад и подставив холодящему воздуху чувствительную грудь, покрытую бисером пота. Он получал свой необходимый кайф, в котором было все: уплаченное им вознаграждение, его привычка, его пристрастие.       В эту безмолвную ночь, пока розовая полоска рассвета не начала отражаться в Юриных зрачках, они повторили все свои любимые прелюдии и позы, и снова прелюдии… Как в ускоренной перемотке пленки, отснятой Кудряшовым за все годы, когда включенная на столе камера оставалась работать ночь. И Юра сам подавался на него и выбивал свои оргазмы. От одного только осознания, что он чей-то, принадлежит кому-то. Кто будет рядом всегда. Всегда.