...и три согласия

Кольцо Джону Тэлботу Пьер покупает из чистого чувства противоречия. Отчаяние густой, душной волной нарастает внутри, пока не заполняет грудную клетку целиком. Он едва может дышать. Ты не вернёшься, шепчет мерзкий голос, Пьер Кошон узнаёт его, этот голос — его собственный. Ты не вернёшься из Франции, а он не сумеет жить без тебя, ещё нет. Пьер Кошон упрямо стискивает зубы и покупает кольцо. А ещё, не сказав Джону, связывается с Вик и просит присмотреть. Он попросил бы других тоже, написал бы всем им, но не ему раскрывать чужие тайны. Так что он делает всё, что в его силах: строит планы, в которые не верит сам, из ночи в ночь притворяется спящим, хотя от липкого ужаса слабеют ноги, и прижимается к плечу Джона, игнорируя жар густого летнего воздуха. Солнце шпарит так, что за ночь каменные стены не успевают остыть, только стыдливо исходят к утру быстро испаряющейся росой. Первые недели осени не торопятся брать своё. Будто это последнее лето в мире. Может, думает Пьер Кошон, для него оно и правда последнее. Он всматривается в темноту. На плечах у Джона — небрежная россыпь веснушек, Пьер щурит глаза, пытаясь заучить их все. Но, конечно, забывает уже к утру. Может быть, всё, что дано ему, — короткое и зыбкое летнее счастье. Горячее плечо, ровно вздымающееся под его щекой. Шершавые пальцы, касающиеся во сне тыльной стороны его руки. Быстрые влажные поцелуи спросонья. — Какой ты ласковый, — хрипловато шепчет Джон, щуря глаза на чересчур яркий утренний свет. — Я же говорил, как кот. Пьер, памятуя о своих подозрениях, кусает его за ухо и в кровь расцарапывает спину. Ещё Пьер, с вопиющей халатностью задерживая ответ на письмо, прямо в рабочее время берётся помогать Джону готовить. Подаёт непривычно заточенные и разложенные по порядку ножи, ложки и баночки с пахучими специями. — Скоро снова будет бардак, — смеётся Джон. — Как только я привыкну и расставлю как удобно, а не как красиво. Пьер рассеянно кивает, прилежно помешивая доверенный ему соус, побулькивающий в сковороде. И готовится восхищаться, каким бы ни был результат. Потому что Джон — Джон выглядит счастливым, но в этом нет болезненного исступления и ожидания скорого конца. Он счастлив так спокойно и по-домашнему, что у Пьера щемит сердце. А его ошарашенное лицо срабатывает лучше любых комплиментов. — Нравится, — говорит Джон утвердительно. Пьер целует его в испачканный мукой от соуса нос. Собаки вертятся под ногами, будто специально ожидая, когда на них наступят. В день его отъезда друзья Джона вваливаются в их — больше не их, шепчет тот же голос — дом шумной ватагой. Джон не спрашивает ни о чём, а они ничего не объясняют, только Вик выразительно подмигивает Пьеру. А после Чарли отводит Пьера в сторону и страшным шёпотом просит передать письмо и его адрес красивой фрейлине по имени Агнесс. Пьер чувствует себя настолько потерянным, что соглашается сразу, едва удостоив Чарльза прекраснейшим в рейтинге Джона Тэлбота закатом глаз. Собирать вещи приходится, отбиваясь от собак — Томми так и норовит залезть в чемодан. Пьер, смешно сказать, увозит даже меньше, чем привозил ещё тогда, давно, собираясь в короткий, ни к чему не обязывающий отпуск. Будто его одежда в шкафу, любимая кружка на столе, щётка в ванной — обереги, способные отвести бурю. Ричард и Гарри дружески перешучиваются, припоминая, смог бы Гарри в своё время уложиться в такой минимум. Мэри понимающе хмыкает и хлопает Джона по плечу так, что тот показательно кривится. Но в аэропорт они всё-таки едут вдвоём. И сидят в машине долгие несколько минут, не смея нарушить тишину. — Пришли мне фото собак, — первым просит Пьер и неловко клюёт Джона губами в заросшую щёку. — Я напишу вечером. Позвоню — если получится. Тэлбот сжимает его руку так сильно, что перстень врезается в кожу. Не провожай меня дальше, любовь моя. Не смотри, как я ухожу. В раскалённом снаружи блестящем самолёте всё же прохладно, но Пьер недовольно хмурится, пытаясь устроиться в кресле. Нужно было брать билет на паром, устало думает он. Там хотя бы есть на что посмотреть. Проблема не в кресле — ему не хватает чужого тёплого плеча, чужого дыхания, чужого присутствия. Ничего, думает Пьер, подумаешь, несколько ночей без сна. Измученный, он засыпает, едва самолёт отрывается от земли. Ему снятся чайки, их дробный тревожный крик над сизым простором Па-де-Кале.

***

«Надо было выкручиваться до последнего, — думает Пьер Кошон. — Ссылаться на занятость, на отсутствие взаимозаменяемости, прецедентов, отлаженности рабочих процессов, на что угодно, только не ехать — сюда». «Надо было давить на то, что нет вопросов, не решаемых удалённо, — думает Пьер Кошон. — Придумывать отговорки, тянуть время, требовать официальных запросов. Может быть, они сдались бы первыми. Почти наверняка». «В конце концов, надо было обратиться к королевскому двору, — думает Пьер Кошон. — Джон — граф, и если бы он сказал…» — У меня всё нормально, — говорит Пьер Кошон. Тэлбот так выразительно вскидывает брови, что даже зернистая картинка не мешает любоваться. — Не хорошо, — делает ударение Пьер. — Просто нормально. Но звучит, видимо, не слишком похоже на правду. Пьер делает вид, что увлечённо разглядывает, как за плечом Джона Тэлбота Гарри-пёс с ворчанием учит Гарри-человека правильно держать палку, чтобы приличной собаке было удобно её грызть. Хорошо, что они остались с ним, думает Пьер Кошон. Одной горой меньше на его плечах. И если, о, если он всё-таки не вернётся… — Это значит — ожидаемо плохо? — переспрашивает Джон. Пьер трёт переносицу так долго, что это, видимо, считается за ответ. — Если тебя нужно забрать оттуда — только скажи. — И что? — мягко уточняет Пьер. — Начнёшь ради меня новую войну? Джон Тэлбот смотрит оценивающе, словно святейший епископ Пьер Кошон — вполне достойная причина для нового витка Столетней войны. — Нет, — говорит Пьер, на секунду опережая Джона и не давая мысли быть озвученной. — Всё нормально. — Чем ты вообще там занят? — спрашивает Тэлбот после долгой паузы, исполненной сомнений. — Танцуешь на балах в собственную честь? Пьер скептически косится на собственное лицо в углу экрана. Видео, по счастью, не передаёт синяки под глазами, и может, Джон не в состоянии оценить небрежный пучок, кое-как завязанный на затылке… — Наслаждается французской кухней, — подсказывает из-за кадра Вик. Джон показательно кривится и машет на неё рукой: кыш, это я разговариваю с Пьером. Пьер довольно щурится. Даже на расстоянии ему нравится наблюдать за кулинарными изысканиями Джона. И ещё он рад, что тема снова вильнула в сторону. Что тут расскажешь? Что он не смеет выйти за пределы дворца, потому что люди, простые люди, походя избавленные им от войны в угоду собственным низменным чувствам, ненавидят его? Как он раз из раза повторяет одни и те же слова и доводы, будто зачитывая инквизиционной комиссии одну и ту же сказку об Орлеанской деве, и от долгого повторения слова утрачивают смысл, он сам уже почти не верит в свои же аргументы? В этой сказке ему, бесспорно, отведена роль злодея. Да, он счёл заявления Жанны д’Арк о являвшихся ей голосах оскорблением Церкви, ересью или вовсе ведьмовством. Да, разумеется, он инициировал процесс против неё. Да, ему известно, что процесс был проведён не по всем правилам — в силу особенностей военного времени. Он не видел возможности дожидаться прибытия уполномоченных лиц. В любом случае окончательное решение оставалось за Римом, куда он направил все свидетельства и документы, касающиеся дела. Вмешательство англичан? При чём здесь это? О, ему всего лишь потребовалось содействие Его Величества Генриха V, чтобы место содержания подсудимой было передано под его юрисдикцию. Руан, как известно, на тот момент относился к области двойной монархии. Им нечего предъявить, устало думает Пьер. Условия — настоящие условия их с Джоном Тэлботом уговора — не зафиксированы ни на одной из бумаг. Всем очевидно, кому было выгодно снятие Жанны д’Арк с поста полководца — будто она занимала его официально! Как это злило его когда-то и как удачно развязало ему руки. Но последний круг отличается от прочих. Глава комиссии, прибывшей из Рима, долго смотрит Кошону в глаза и спрашивает, собирается ли тот оспаривать решение, признающее Жанну д’Арк невиновной. О, когда-то он, наверное, боролся бы до последнего. Но ревность и гордыня если и не перегорели в нём, то, хм, сменили фокус. А война окончена, эту искру не так-то просто будет разжечь снова. …если, конечно, Джон Тэлбот не решит примчаться сюда, наплевав на недавно установленные границы. Пьер разговаривает с ним каждый вечер. Вертит кольцо на пальце, пьёт дрянной кофе, когда-то казавшийся ему вкусным, пытается через экран ощутить прикосновения чужих шершавых пальцев. Вертит кольцо. Когда Кошон, едва скрывая торжество от потрясения, вызываемого его словами, любезно подсказывает уважаемой комиссии, что готов оставить сан, если папа сочтёт итоги проведённого им процесса юридически ничтожными, он уже знает, что победил. И это, несомненно, стоило нескольких бессонных ночей. — Я думал, ты будешь настаивать на пересмотре дела, — неохотно, медленно говорит Пьеру Жиль де Ре, не глядя в глаза. Это — первые слова, сказанные им с приезда Кошона. Пьер прикусывает язык и не признаётся: ему всё равно, что будет с девицей из Домреми теперь. Пусть уходит в монастырь, если таинства Церкви сумеют заменить ей языческую радость личного откровения. Или выходит замуж за Дюнуа, если так ей будет угодно. Или находит какой угодно иной путь — подсказанный ей Господом или нет. Уже когда де Ре уходит, Пьер понимает, и понимание это так внезапно, что ему приходится остановиться посреди галереи. Боже, да ему, — им, им всем: де Ре, Дюнуа, Карлу, — им ведь стыдно! Ни один из них не осмелился до конца оспаривать решение Кошона тогда, а теперь, когда они намеревались взять реванш, он сдался без борьбы. Это так глупо, что его разбирает смех. — Скажи честно, любовь моя, — вздыхает Джон Тэлбот; сегодня он в комнате один, лучи заходящего солнца золотят отросшие волосы и аккуратно выбритую бороду, — ты уехал отмаливать свои поруганные обеты и целые дни проводишь в Нотр-Дам-де-Пари? Нет, думает Пьер Кошон, если бы куда я теперь и пошёл искать прощения, то только в Сен-Пьер-де-Мини, ибо мне ли ходить в места, посвящённые Деве? Но в голосе Джона Тэлбота — смех и наигранная небрежность, скрывающие натянутую, готовую порваться стальную нить тревоги. Пьер видит, как он неосознанно подаётся к экрану, ожидая ответа. И потому: — Да, — говорит он. — Как только отмолю — приеду обратно. Нужно же мне с кем-то грешить дальше, мессир. И впервые, впервые по-настоящему позволяет себе почти поверить, что и в самом деле вернётся.