...и три согласия

В любви нет страха — так сказано в послании Иоанна. Но любовь, думает Пьер Кошон, это и есть вечный страх — и вечная же над ним победа. Он так и эдак вертит эту мысль в голове долгой бессонной ночью, не в силах позабыть, что ощутил, увидев плотные полосы бинтов на руках Джона Тэлбота. Он пробует уснуть, но сон не идёт к нему, несмотря на долгий, полный утомительных разбирательств день. Он пробует работать, но дела, требующие его единоличного участия, скоро подходят к концу. А королевский двор спит — и спит приход в Бове. Днём, ожидая если не решения, то очередных вопросов комиссии, собравшейся на заседание, Пьер Кошон выходит в сад. Высунуть нос за пределы дворцового комплекса он всё ещё не решается, и даже королевские сады будто грозят ему бедой. Но днём сопровождать его неожиданно вызывается Дюнуа. Они молчат, всегда молчат, но сама высокая фигура рядом, будто созданная для доспеха, уже кажется Пьеру своеобразным символом прощения. Да ещё иногда, но редко, и уж точно не у всех на глазах, ему составляет компанию Агнесс Сорель. Раньше общество этой женщины претило Кошону, словно могло запятнать его, но теперь у них есть общие тайны — Пьер знает, не один десяток почти общих трепетных тайн, отправленных с телефона, и ещё несколько — запечатанных в конверт. Пьер Кошон не хочет знать, что Агнесс посмела поверить одной только бумаге. Он не желает слышать её исповедь. По счастью, мадемуазель Сорель не слишком рьяная католичка. Её больше забавляет мысль получить епископа в поверенные и соучастники. И, в отличие от него, она не торопится в Англию: ей приходится по вкусу эта невинная и разом порочная игра. Чем дольше Пьер наблюдает за ней, тем больше ему кажется, что вовсе не влияния Жанны д’Арк следовало опасаться королеве-матери. Так или иначе, теперь, ночью, никто не согласится разделить бдение с ним. Что ж, повинуясь этой мысли, Кошон становится на колени в тёмной спальне, повернувшись лицом к иконам. Он привычно ждёт, что в нём не найдётся слов, но — они, ожидающие в темноте за висками, рвутся наружу, не спросясь. Разве не подозревал ты, Пьер Кошон, разве не чувствовал, как вызревает в тебе, как набухает этот чудовищный плод? Это почти невыразимо, и так много, что молитва его по иронии едва ли не бессловесна. Позволь мне вернуться, шепчет он, Господи, только позволь мне… Но иконы немы, а дворцовые полы холодны, несмотря на покрывающие их ковры. Поднявшись, Пьер пошатывается и долго растирает колени. На покрасневшей коже остаются следы складок и ворса. Сколько времени? Уже почти утро. Ему бы следовало хоть немного поспать, но по правде в этом как будто нет смысла. Он сказал всё, что мог, но дни складываются в недели, и сумма их уже превысила всё сказанное. И он бездумно кивает на вопросы комиссии, и ждёт, и он застрял здесь, и… Нажимая кнопку вызова, Пьер мысленно просит, чтобы он не взял трубку. Чтобы он спал. Он неискренен — ведь, в конце концов, он всё-таки звонит. Джон снимает трубку не сразу, и в этом есть тревога, оборачивающаяся спокойствием, словно задремавшая змея. Пьеру Кошону не хотелось бы знать, что Тэлбот целыми днями и ночами дежурит у телефона. — Не спишь, любовь моя, — непринуждённо констатирует Джон. — Ещё или уже? Какой ответ будет правильным? Пьер проклинает свою осторожность и признаётся: — И то и другое. Не мог уснуть. Ты?.. — Только встал, — утешает его Джон. — Хочу приготовить завтрак. Его новое увлечение по нраву Пьеру Кошону. Он сказал бы — по вкусу, но Джон далеко, и всё, что доступно Пьеру, — любоваться его заляпанным то ли мукой, то ли чем-то похожим носом. Тэлбот ставит телефон, чтобы освободить руки. Телефон тут же падает, открывая Пьеру вид на приоткрытые шкафчики и сидящего на столешнице кота. Они с котом обмениваются вкрадчивыми неодобрительными взглядами, будто делят территорию. Впрочем, Пьер готов проявить некоторое снисхождение. В конце концов, на руках Джона Тэлбота больше нет бинтов. Джон поправляет телефон и снова появляется в кадре. Из-за края столешницы торчит собачий нос с раздувающимися ноздрями. — Почти чувствую запах твоего кофе, — со вздохом признаётся Пьер. Густота слов в голове сменяется поднимающейся откуда-то снизу головной болью, такой сильной, что, кажется, у него сводит даже челюсть. — Ради тебя готов поделиться рецептом со французским двором, — подмигивает Джон. — Нет, — злорадно говорит Пьер. — Они не заслужили. Джон ухмыляется в ответ. — Хочешь о чём-то поговорить? — спрашивает он. (я, думает Пьер Кошон, всегда хочу говорить с тобой) — Не что-то конкретное, — задумчиво говорит Пьер. — Хочу посмотреть, как ты готовишь. Хочу увидеть, как проходит твоё утро. Как ты справляешься без меня. Хочу на мгновение отогнать страх и всепожирающую тоску. Он устраивается в ворохе небрежно составленных в изголовье кровати подушек и почти задрёмывает под мерное позвякивание посуды. Кажется, примерно на каждый пятый раз, когда у него хватает сил разлепить веки, приходится процесс вынимания кошачьей морды из пиалы. Может быть, на самом деле это происходит даже чаще. Будильник звонит так внезапно, что сердце заходится заполошным стуком (его бедному сердцу только кофе и не хватало). Пьер со стоном выбирается из повалившихся подушек и потягивается. Джон следит за ним неожиданно жарким взглядом, и Пьер не отказывает себе в удовольствии покрасоваться ещё. — Тебе пора, любовь моя, — напоминает Тэлбот, судя по улыбке, прекрасно понимающий, что представление устроено для него. — Мне, — соглашается Пьер Кошон, степенно одёргивая перекосившийся ворот, — пора.

***

Когда комиссия наконец выносит свой вердикт, Пьер Кошон не верит ушам своим. Никакого нового разбирательства с Римом, всего лишь оправдание — для Жанны, лишение сана — для него. Причиной официально названы грубые нарушения церковного права, хотя вряд ли кто-то кроме троих доминиканцев и самого Кошона способен по-настоящему разобраться в заковыристых формулировках. Пьер Кошон наблюдает за крушением своих юношеских надежд, и на душе у него легко. О, конечно, уязвлённое самолюбие ещё напомнит о себе, но теперь... Он пытается скрыть облегчение. То, как он торопится покинуть французский двор в частности и Францию в целом, скрыть не выходит никак. Много ли у него вещей? Одежда, папка с документами, ноутбук — даже книги скачаны на телефон. Он берёт неприемлемо дорогой билет на ближайший, неудобно ранний рейс, едва ли представляя, как успеть добраться до аэропорта. Паром… может быть, однажды. Может быть, с Джоном Тэлботом. Он не знает, сколько времени де Ре и Дюнуа любуются его суматошными сборами, прежде чем он замечает их, стоящих в дверях. — Это, — с мерзкой улыбкой говорит Жиль, — чтобы не забывал родину окончательно, — и вручает ему дорожную подушку в форме круассана. Пьер кисло улыбается в ответ. Что это был жест, обозначающий перемирие, он понимает гораздо, гораздо позже. Агнесс Сорель не приходит попрощаться, только прижимает к губам палец и набожно складывает ладони, стоя за плечом Его зевающего Величества. И смеётся. Ей смешна его торопливость, его щемящая нежность, его любовь, не похожая на игру. Но Пьер Кошон по-кошачьи улыбается в ответ и вращает единственный перстень, оставшийся на пальце. И, в конце концов, короткое сумбурное прощание с королевским двором, позволяющее ему всё же успеть на рейс, жест уже её доброй воли. Поистине, эта женщина ведьма похлеще некоторых. Пьер ничего не говорит Джону Тэлботу. Только желает, как обычно, доброй ночи, дрожащими пальцами едва попадая по клавишам. Только горячечно молится, до боли сжимая подлокотники кресла. Его ли молитвами, вместо безбожных, но привычных почти пяти часов, он выходит в лондонском аэропорту едва ли через три. Авиакомпании клянутся, что восстановление инфраструктуры Парижа и улучшение логистических цепочек позволят сократить время перелёта почти до часа. Пьер небрежно надеется, что ему не придётся узнать этого на личном опыте. И, боже, стоило бы удосужиться получить водительские права только ради этого дня, потому что сидеть, судорожно сжимая пальцы, так что перстень впивается в мякоть ладони, сидеть и бесконечно смотреть, как холмы за окном сменяются холмами, дубовые рощи — рощами, как солнце пробивается косыми лучами через тучи, — нет, это невыносимо. Пьер кусает губы, пока они не начинают ныть. Когда машина останавливается у их дома, ему едва ли хватает терпения, чтобы не бросить чемодан прямо во дворе. На часах нет и шести утра. Картина, открывающаяся его глазам при входе в дом, — синтез преувеличенных представлений о подростковой вечеринке, военного лагеря и псарни. Джон, его англичане, его собаки спят вповалку на разложенном диване. Пьер, кое-как разувшись, перебирается через них, Томми-пёс встявкивает во сне и взмахивает лапой. Мэри-собака приоткрывает один глаз, удовлетворённо ворчит и переворачивается на другой бок. Он почти добирается до Джона, когда неудачно опирается ладонью о спящего под одеялом кота, тот шипит и тут же впивается в ладонь Пьера всеми когтями. Перед глазами от внезапной боли вспыхивает алым, Пьер машинально встряхивает рукой — может быть, чересчур сильно. Кот отскакивает в сторону, вздыбив шерсть и прижав уши, и зло шипит. Это может подождать — как неразобранные вещи, как ноющий от голода живот, как разодранная рука. — Я дома, Джон, — шепчет Пьер, утыкаясь носом Тэлботу в шею. Джон пахнет порохом, табаком, специями и кофе — домом. Джон, Джон, Джон… — Ух ты, — хрипло бормочет Тэлбот, щуря на него глаза. — Такие сны мне ещё не снились. — Это не сон, — шёпотом отзывается Пьер и целует его. Джон, распихивая остальных и путаясь в одеяле, подминает его под себя. — Пожалуй, и правда не сон, — признаёт он, пять минут непрерывных поцелуев спустя. — Эй, хоть предупредили бы, вас оставить одних? — сквозь зевок спрашивает Гарри. То есть, Гарри-человек. — Нет, — предполагает Пьер. — Да, — возражает Джон. — И напишите Мэри и Вик, чтобы пока не спускались. У Пьера алеют уши — но англичане смеются и вправду уходят: может быть, гулять с собаками. А его уши нежно и часто целует Джон. Отросшая щетина восхитительно царапает кожу. Они выходят на кухню полтора часа спустя — столько же, сколько мог бы занять перелёт, мстительно отмечает Пьер. Видимо, кто-то тут же отписывается Вик и Мэри, потому что они не заставляют себя ждать. — Слава богу, — язвит Вик, — я уж думала, придётся вылезать из спальни через окно. Пьер ждёт, что кто-нибудь ещё не сможет смолчать, но то ли усталость, то ли опьяняющее счастье делают его бесстрашным, будто бы ничьи слова больше не сумеют ранить его. Но: — Перезастегни рубашку, — только и советует ему Чарли. — Пуговицы перепутал. О. Пьер Кошон читает облегчение в его глазах. В глазах всех остальных. — Не надо, — тут же ухмыляется Джон и прижимает ладонь к его ключицам. — Мне нравится. — А, у нас ещё одна жертва, — оценивает Гарри его подранную котом руку. — Боевое крещение, Ваше Преосвященство. Пьер улыбается. Не Его Преосвященство. Больше нет. Просто Пьер Кошон. Серый кот щурит на него глаза и раздражённо машет хвостом. Пьер, чересчур много прочитавший о кошках за последнее время, специально смотрит на него прямо и в упор. Это глупо — но он не может отказать себе в удовольствии. — Пожалуй, — ехидно и разом задумчиво говорит Вик, выразительно поглядывая на царапины, украшающие плечи Джона и видимые даже из-за ворота футболки, — если хозяин не найдётся, мы с Мэри заберём кота себе. У Джонни один уже есть. Пьер прячет торжествующую улыбку за кружкой с кофе.