...и три согласия

«Послать всех, — абсолютно не по-епископски думает больше не святейший Кошон, — к чёрту и уехать на другой конец страны. Замечательный план. Лучший из возможных». Жаль, что пока что невыполнимый. …Первым ему звонит Жан, годами не виденный младший брат. Пьер едва ли удивлён — благо слухи всё-таки успевают достичь его ушей — глаз? — раньше. — Меня пригласили ко двору, — говорит Жан, едва уделив время бессмысленным приветственным расшаркиваниям. В семейном кругу формальности можно и опустить, с сарказмом думает Пьер. Сколько лет они не разговаривали?.. — Очаровательно, — с такой выверенно чужой вкрадчивостью отвечает он, что Жана откровенно перекашивает. Очевидно, при дворе необходим священник, а запоминать новую фамилию чересчур сложно… Ну, этого Пьер уже не говорит. Он слишком мало знает о талантах брата, чтобы преуменьшать их. Впрочем, для некоторых выводов довольно самого факта пресловутого звонка. С Изабо Жан вполне найдёт общий язык. Пьеру, к счастью, уже известны и другие дворцовые сплетни, ибо Жан делиться ими не спешит. Самая пикантная затрагивает потерю влияния блистательной мадемуазель Сорель. Связано это, как известно Пьеру, с некой юной особой, представленной королю шевалье де Ре. Версии её происхождения разнятся: племянница или дочь самого магистра? А если так — не единоутробная ли сестра Карла VII? Или, может статься, — ангел с кротким девичьим лицом, хранящий французский престол? Впрочем, святые и ангелы вызывают ныне головную боль не у одного только Пьера Кошона, и при дворе теория не пользуется популярностью. Любимой же Пьер выбирает версию, гласящую, что это всего лишь маленькая химера, недавно покинувшая алхимический чан… Джон в дверях гостиной по другую сторону от ноутбука изображает некий вопросительный жест. Пьер благодушно кивает. Впрочем, весь его облик говорит сам за себя: во время официальных созвонов Кошон всё же поостерёгся бы появляться с небрежно перекинутой через плечо растрёпанной косой. Когда Джон Тэлбот мелькает в кадре, чтобы поставить рядом с Пьером кружку кофе и тарелку с бутербродами, а после целует Пьера в щёку и получает мурчащее «Merci, mon cher», щёки и уши Жана идут пунцовыми пятнами. Пьер поджимает губы, пряча улыбку, и смотрит в экран с задумчивым интересом. Ханжеское возмущение Жана — отражение его собственных прежних чувств, абсолютно идентичных, пусть и куда глубже сокрытых. Интересно, как сильно Жан разозлится, если упомянуть об их сходстве вслух?.. Брата спасает неразборчивый голос за кадром, взывающий, верно, к помощи. — Две минуты, — бросает Жан. Пьер снисходительно кивает и отпивает кофе. Впрочем, поле зрения камеры пустует недолго. Не успевает Пьер заскучать, как над краем стола появляются две тряпичные куклы. И, постойте, это что, он и Джон?.. Пьер цепенеет и запоздало понимает, что краснеть всё ещё способен не хуже младшего брата. Сцена, разыгрываемая перед ним, оскорбительно вульгарна. Пьер, не в силах отвести взгляд, досматривает её до конца, и шут, прятавшийся до поры под столом, выглядывает и смотрит на него с издевательским прищуром. Что ему сделать? Похвалить правдоподобие, сделав вид, что он не знает, как пылает его лицо? Отчитать без надежды на раскаяние? Пьер Кошон никогда не одобрял грубых выходок любимца Изабо, но это… Он молчит, не в состоянии придумать достойный ответ. Шут складывает руки в молитвенном жесте, так и не выпустив куколок, вминая их друг в друга, и смотрит на него с укором, потом падает на колени и трясёт сложенными руками над головой, бьётся об пол… Возмущённый вопль Жана прерывает импровизированное представление. Шут с досадой шлёпает себя по бедру куклой-Кошоном, задумчиво разглядывает её, ухмыляется в камеру и на четвереньках уносится прочь. — Это… можно как-то прекратить? — нервно спрашивает Жан и хмурится. Пьер отмирает. — Вряд ли, — говорит он, прижимает к губам палец, тяжесть перстня на котором была ощутима почти так же, как ныне — отсутствие, и тут же убирает. — Он… просто оказывается там, где ему не положено быть. Жан неуютно ёжится, и Пьер в самом деле ощущает сочувствие к нему. Они прощаются без теплоты, но с некоторым неуверенным пониманием, способным, может быть, однажды дорасти до подобия братских чувств. Подумать только, когда-то его так увлекла перспектива дипломатической карьеры, что он не заметил, как рвутся привычные нити связей между ним и другими людьми, как становятся ненужными, лишними все, кого отсекал его разум… Но это, рассеянно думает Пьер, поигрывая кончиком косы, заплетённой с утра ему, заспанному, неожиданно увлечённым Джоном, это, по счастью, неискоренимо. Словно сорная трава, нашедшая трещины в асфальте. Новый входящий звонок высвечивается в углу экрана — на этот раз из посольства. Пьер торопливо перекидывает косу за спину, сводит до хруста лопатки, сдвигает тарелку с нетронутыми бутербродами за край поля зрения камеры и отвечает.

***

«Догадываешься ли ты, Джон Тэлбот, насколько я ревнив?» Пьер пытается проникновенно заглянуть Джону в глаза — что не так-то просто сделать, сидя в кольце его рук, спиной к груди, — получает смазанный колючий поцелуй в ухо и бросает это гиблое дело. На коленях его, стиснутых с боков ногами Джона Тэлбота, лежит раскрытая на середине книга: возмутительно художественный, не лишённый изящества английский, дающийся ему сложнее сухого канцелярита, — но Пьер не читает, только лениво скользит по страницам взглядом, выцепляя отдельные слова. Наткнувшись на слащавое «воркование», он морщит нос. Да, чем-то вроде того они тут и занимаются. Вообще-то, Пьер в самом деле садился за чтение, и в телефоне у него открыт переводчик, заменяющий тяжеловесный словарь. Впрочем, ему успела надоесть и романтическая витиеватость литературы эпохи Регентства, и морализаторство эпохи Викторианской. Ему, столкнувшемуся с острым кризисом веры, хочется чего-то, что не отдавало бы так явственно пресловутым библейским каноном. Историй об озёрных конях с развевающимся гривами, о королях, обращённых цаплями, о девах с глазами тюленей — всех до единой ведьмах, но об этом старые сказки молчат. Они не ставят клейма. Истории Джона о том, как он жил эти недели — не один, но без Пьера, — неожиданно хорошо утоляют эту жажду. Ты ведь, любовь моя, вечный английский варвар, дикий сын земель почти у границы Уэльса, с нежностью думает Пьер. Джон рассказывает тихонько, почти мурлычет ему на ухо, хотя изначально обещал просто послужить подпоркой под спину, и его руки в самом деле разминают поясницу и лопатки, стоит Пьеру начать ёрзать и хмуриться. Но знаешь ли ты, Джон Тэлбот, насколько я ревнив? — думает Пьер, склоняя голову к нему на плечо. Посмотри, ты прекрасно обошёлся без меня, и ничто не приносит мне столько облегчения — и столько боли. Посмотри, mon cher, ты пока не признаешься в этом, но ты ведь реже думаешь обо мне теперь, non? У тебя столько дел, столько позабытых поводов для радости, для — жизни. Мне не занимать терпения, а вот милосердия всегда недоставало, но ради тебя я соберу всё, что есть. Я смирю гордыню и не упущу момент, когда мне пора будет отойти в сторону. Позволить тебе жить дальше спокойно и счастливо — без меня. Даже если для ревности и тоски, как для дипломатии, нет ничего священного. Кто любит меня, Джон Тэлбот? Ты или твоя тоска, порождение войны? Пьеру, разумеется, и в голову не приходит усомниться, кого же любит он сам. Потому что — ему нравится каждое мгновение этой хрупкой, не по делам доставшейся ему жизни. Боже, думает Пьер, прикрывая глаза, когда уголки начинает щипать, кого я обманываю? Я буду так тосковать, когда он оставит меня. Я уже тоскую, я всегда был хорош в том, чтобы смаковать заранее любую боль. Я лгал себе, что от этого она сделается меньше, но страдания только множат сами себя и никогда не изживают. Вопрос Джона: можем ли мы?.. — хрупкая тростинка, позволяющая ему удержаться на поверхности. Но Пьер не верит в серьёзность ли, в осознанность его намерений — по крайней мере, не до конца. Что, конечно, не мешает ему, переступая через страх, взять на себя все тяготы организации. Однажды я стану обузой для тебя, душа моя, Джон Тэлбот, но я не посмею произнести этого вслух, потому что в начале всегда бывает слово, и если я скажу — ты и сам заметишь, уродливая правда выйдет на поверхность, и что же мне тогда делать? — Я думал, ты хочешь почитать, — хмыкает Джон, наматывая прядь его волос на палец и легонько натягивая. — Я всё-таки мешаю? — Нет, — бормочет Пьер, не открывая глаз и позволяя отвлечь себя от тягостных мыслей. — Живой разговор даже лучше для языковой практики. — Языковой практики! — голос Джона звучит разом восхищённо и оскорблённо. — И это, по-вашему, языковая практика, мессир? Практики Пьер получает сполна, в этом он может поклясться несколько долгих поцелуев спустя, когда губы у него начинают ныть, исколотые короткой щетиной, а книга вместе с телефоном бесповоротно теряется в складках покрывала. Джон с удовлетворённым урчанием ложится щекой ему на бедро и лукаво посматривает снизу вверх. — Не против, любовь моя, познакомиться ещё кое с кем из… моего окружения? — спрашивает он и тут же досадливо морщится: — Если не хочешь, отказаться будет непросто, но я выкручусь. До Пьера, засмотревшегося на него, не сразу доходит смысл сказанного. — Что? — переспрашивает он. Это то, о чём он думает? Представление его английскому двору? Джон перекладывается поудобнее и задумчиво пробегается пальцами по его бедру. Вот уж что точно не способствует концентрации внимания. — Солсбери, Саффолк и Уорик напросились на ужин, — с тяжёлым вздохом признаётся наконец Джон. Пьеру требуется несколько мгновений, чтобы сопоставить титулы с именами и фамилиями, известными ему по военным сводкам. Пьер выдыхает. Английские маршалы. Не так страшно, как он думал.

***

Английские маршалы! О чём он только думал? Пока Джон, презрев доставку, заканчивает колдовать над ужином, Пьер мужественно берёт на себя развлечение гостей. Задача как раз для будущего графского супруга, цинично думает он. От некоторых привычек так просто не избавишься — например, от привычки снова и снова тревожить и без того ноющее сердце. И разумеется, именно сегодня его ненормированный рабочий день всё никак не закончится, так что Пьер не может оторваться от телефона, вынужденный разрываться между ним и гостями. Очень жаль, что он не засёк, сколько времени двум английским графам и одному герцогу потребовалось, чтобы дойти до обсуждения разных видов охоты. Обсуждения! В основном Уильям де ла Поль, герцог Саффолк, откинув за спину хвост густых чёрных волос, поддевает Солсбери, младшего из всех, за любовь к соколиной охоте. — Экзотическая диковинка, вот и всё, — весело доказывает он и подмигивает Пьеру и мрачноватому Уорику, демонстрируя, что сам не верит в сказанное. — Ещё скажи, что новомодная! — оскорбляется Томас Монтегю, граф Солсбери. — Разница в том, что собаку мог держать кто угодно, но ловчие птицы испокон — привилегия знати! Герцог Саффолк комично всплёскивает руками и весело поглядывает на Пьера. — Ну уж вы-то, мессир, выберете псовую охоту? — спрашивает он и кивает на трёх собак, дремлющих у ног Пьера. Мэри приоткрывает глаз, и Томас Бошамп, граф Уорик, сидящий ближе всех, почёсывает её за ухом. Пьеру Кошону не нравится охота как таковая: шум, толпа, душный тяжёлый запах пота лошадиного и человечьего… — Во всяком случае теперь — несомненно, — выворачивается он и возвращает де ла Полю улыбку. — И вы, мессир, — тут же оживляется тот, — полагаете, что охоту на лис следует повсеместно считать первоклассной? У Пьера Кошона нет мнения по этому поводу, но он достаточно времени провёл при дворе, чтобы не признаться в этом. В голове у него вертится совершенно оскорбительная — по отношению к Джону Тэлботу, а оттого непозволительная вдвойне — шутка про битву при Пате. Пьер прикусывает язык, и его опережает с ответом Уорик. — Мне кажется, — говорит он, — Мэри вполне могла бы загнать оленя. — На оленей, мой дорогой Уорик, ходят не с фоксхаундами, как ты легко можешь заключить из их названия, — торжественно возражает Саффолк. И только увидев на лице старшего из Томасов кривую ухмылку, понимает, что попался на крючок, и смеётся. Мэри издаёт утробное ворчание и поворачивается, подставляя под почёсывания живот. — Я полагал, что вы предпочитаете регату, — задумчиво говорит Саффолку Пьер. Уорик и Солсбери стонут в один голос и хватаются за головы. — Регата, мессир, это совсем другое, — проникновенно говорит Саффолк, касаясь запястья Пьера кончиками пальцев. — Вы поймёте, если увидите. Если Шрусбери не захочет, я готов сводить вас сам. — Премного благодарен, Ваша Милость, — прохладно отвечает Кошон и убирает руку. Ему кажется, улыбка герцога несколько меркнет от столь официального обращения. Пьер мог бы сократить дистанцию, но сегодня он особенно безжалостен. Он уже десять минут пытается внести все правки в присланный документ. У него болит голова. И он догадывается, что все трое пришли просто посмотреть, что за трофей привёз из Франции Джон Тэлбот. Вот пусть и любуются. Спящий у дивана Ричи ворчит, бодая Уорика лбом, и граф послушно сползает с дивана на пол, предоставляя собакам обе руки. На Пьера Кошона он смотрит снизу вверх задумчиво, будто хочет что-то спросить — но так и не говорит. Его место на диване тут же занимает Солсбери, неловко задевая колено Пьера. — Прошу прощения, — коротко извиняется Пьер и наконец отправляет злополучное письмо. И что атташе стоило прислать его на пару часов раньше или позже?.. — Вы когда-нибудь были в Уилтшире? — спрашивает его молодой граф. — Томас, — закатывает глаза Уорик, — далось тебе… — А что? — оскорбляется Солсбери. — Там красиво! И Солсберийский собор… Да, раннеанглийская готика, освящённая в честь Девы Марии, Пьер Кошон в курсе, но сердце его уже принадлежит маленькому Шрусберийскому собору с его неслучившимся шпилем, с прозрачными витражами и вековой тьмой, скопившейся под потолком. И не хватало ещё, чтобы они начали мериться графствами! Его спасает Джон Тэлбот. Он выглядывает из кухни, обводит гостиную насмешливым взглядом и весело щурится: — Поможешь мне, святой Пьер? Как же горят щёки. Джон Тэлбот перестал именовать Пьера «Его Преосвященством» (разве что за закрытыми дверьми, горячечным шёпотом, губами касаясь мочки уха), но вот так, при всех, святым Пьером — voilà. — Как тебе? — вполголоса спрашивает Джон, когда они остаются наедине. Помощь ему вряд ли нужна, но Пьер машинально составляет на поднос бутылки и бокалы, рассеянно вздёргивая бровь: не перебор ли это? — Я не думал, что буду так скучать по светским приёмам, — признаётся он. — А теперь?.. — ухмыляется Тэлбот. Пьер вздыхает: — Скучаю ещё больше. Там я был епископом. Кто я теперь? И потом, я им не нравлюсь. Джон странно смотрит на него несколько долгих секунд, по-собачьи склонив голову к плечу, а после ухмыляется: — Когда мы поженимся, любовь моя, и представим тебя двору, светских приёмов у тебя будет сколько душе угодно. Но — не нравишься? Серьёзно? Да они же флиртуют с тобой! Флиртуют? С ним? Они?.. Мрачноватый, с пренебрежением относящийся к этикету Уорик, душа компании Саффолк, даже Солсбери, похожий на младшего из их псов, Солсбери — сколько ему лет, Пьер слышал о нём как о приближённом принца Генриха, разве нет?.. Но ведь и в Компьени ему потребовалось так много времени, чтобы понять… Видимо, его лицо выдаёт достаточное отсутствие энтузиазма по этому поводу, чтобы Джон, сняв с руки прихватку, зашёлся бесшумным, но искренним смехом. — Я бы сказал, — шепчет он, привлекая Пьера к себе, — что дело тут скорее в том, чтобы досадить мне, но беда в том, что ты так хорош, и я не могу быть в этом уверен. Можно я скажу им потом, что ты не заметил? Зрелище будет душераздирающее. Когда они возвращаются в гостиную, Пьер смотрит на собравшихся маршалов иначе. Может быть, шутка про оленя была бы не такой оскорбительной, как ему казалось, — но озвучивать её в любом случае не стоит. Как и того, что все они, завидев его, делают почти охотничью стойку, а потом смотрят на Джона провинившимися щенками. Тэлбот прав. Душераздирающе. С появлением Джона его главная задача — не давать разговору перейти на тему войны. Как только кто-нибудь из них (Уорик, почти всегда это Уорик) пытается припомнить остальным очередную историю, кажущуюся ему забавной («Помнишь, Солсбери, после Орлеана… а, тебя же тогда так контузило, ну, тогда Саффолк…»), Пьер делает нарочито скорбное лицо, напоминая о присутствии среди них француза. Это удобно, думает он, нужно почаще пользоваться этим. Когда он говорит Джону: — Merci, mon cher, — забирая у него бокал, Солсбери едва не роняет свой, а Саффолк и Уорик странно цепенеют. Пьер не совсем уверен в их реакции, пока не замечает лукавую и довольную ухмылку Тэлбота. О. Вот оно что. — Может, потанцуем? — предлагает вдруг Солсбери, когда ни одна из припасённых Джоном бутылок не оказывается лишней. Пьер, цедящий едва ли третий бокал, полагает, ему просто надоело бестактное упоение, с которым Уорик снова и снова пытается воскресить в памяти всех присутствующих самые страшные их ранения. — Сначала, — нравоучительно возражает ему Саффолк, — выпьем за помолвку Шрусбери, — и касается губами кольца на пальце Пьера, будто это до сих пор епископский перстень, и как бы случайно забывает отпустить. Пьер мысленно шипит. Ему не нравится, когда чужие люди прикасаются к нему. Руку его у Саффолка, делано угрожающе хмурясь, отбирает Джон Тэлбот. Они чокаются. — Теперь, — щёлкает пальцами Саффолк, — можно и потанцевать. В четыре руки — Пьер стоит в стороне, с иронией наблюдая за ними, Солсбери в основном путается и мешает, Уорик отходит с бокалом к дивану, но почему-то садится не на него, а снова на пол, — они сдвигают столик в сторону. Саффолк с неожиданной педантичностью выбирает музыку. Пьер думает о том, что последний бокал был всё-таки лишним, и, доводя эту мысль до логического финала, разувается и снимает носки. И — ладно, ладно, он, конечно, скучает по нудным, поминутно расписанным придворным вечерам, но это тоже оказывается неплохо. Пол приятно холодит голые ступни, Пьер отставляет бокал, Уорик тянется наполнить его снова, но роняет, стекло отзывается чистым тонким звоном, и от этого звона рвётся натянутая, напряжённая, фальшивая струна у Пьера Кошона в груди, и белое вино проливается на столик, на пол, несладкое, но всё ещё липкое. Мэри с обиженным ворчанием заползает за диван, Томми суёт в лужу нос и звонко чихает, заставляя Солсбери рассмеяться… Пьер смеётся тоже, уходя от чужих жадных рук, пытающихся коснуться его. Нет, думает он, нет, я стану танцевать только… Джон Тэлбот ловит его за талию, притягивает к себе и мажет вдоль ключицы пальцами, почему-то тоже испачканными в вине. Так пахнет, думает Пьер, откидывая голову ему на плечо, цветущий виноград, и тающий воск, и май, и крепкие сигареты, и три моих отказа — и все согласия, сколько их есть и будет. Отчего это, думает Пьер, я же не настолько пьян? Уорик у дивана прищёлкивает пальцами в такт музыке, звучащей, кажется, громче и громче. Когда Джон Тэлбот роняет его на свои руки, заставляя проскользнуть пятками по гладкому полу, Пьер смеётся — и понимает, что это называется счастьем.