Сезон Откровений

Было так невозможно нормально думать. Как будто внутри головы играло нечто металлическое, с отчаянным лязгом пробиравшееся всё глубже и распространяя всё больше своих шипов, ядовитых и разъедающих сознание. Будто громкие, одновременно звонкие и глухие звуки ржавых пластин, разбивались с каждым ударом вдребезги, но не собирающиеся останавливаться. Мелкие кусочки отбившихся от них падали прямо на другие, и, кажется, они тёрлись друг о друга, издавая ещё более омерзительную композицию раздора. Во сне я был как в бреду, поэтому я проснулся весь мокрый и потный, с разбитой от боли головой, тело ломило, волосы стали от влажности сальными, ещё и вонял как скотина. Ещё ранним утром, когда мой разум начинал отходить ото сна, но не хотел просыпаться полностью, мои руки начали снимать с себя всю одежду от невыносимой жары. Теперь же в одних трусах, в полудрёме, я начал вставать с постели, увидев на полу разбросанные штаны и футболку, а перевернув одеяло ещё и носки, я было махнул на это рукой, пока не понял, что мне до жути не комфортно без одежды, будто слетела пелена защиты, прикрывавшая от самого же себя. Подобрав смердящую от пота одежду, я бы с радостью пошёл в душ, только вот, это деревня, и душа нормального у нас в доме никогда не было. Есть разве что баня, но топить её долго и трудозатратно. Разумеется, есть ещё один великий народный способ помыться - "в тазике". Правда в моём больном состоянии лучше просто позавтракать. Поставив электрический чайник, располагавшийся, что логично, на кухне, где он стоял на плоской, сделанной из дсп столешнице, белого, чуть желтоватого от всяких пятен и времени цвета, над которой находилось большое, деревянное, с потрескавшейся краской, цвета мела окно, метра может два в ширину и высоту, и начав делать себе бутерброд с колбасой, меня вдруг начало подташнивать. Привкус во рту сделался неприятным, я понял, что не хочу сейчас есть. Стремительно налив воды из под крана в первую попавшуюся кружку, я выпил её не спеша. Мне казалось если бы я сделал это быстрее, то точно что-нибудь из меня вышло. Немного очухавшись от этого, я стал заваривать себе чай. Тут же меня посетила мысль, что тот самый чай, которым поила меня Катя, заварен в моём маленьком, металлического окраса заварном чайничке. Открыв крышечку и понюхав содержимое - да! это он самый, такой ароматный и бодрящий запах ни с чем не перепутаешь. Уже через минуту вскипел чайник, я налил кипяток в чашку и залил заварку. Пар развевался в воздухе изображая причудливые очертания. Подождав пару минут пока остынет чай, я параллельно наслаждался его ароматом. Усевшись на широкий деревянный подоконник, да, подоконник был и вправду широким и крепким, единственное, мне приходилось немного поджимать колени, иначе я не вмещался. Я стал смотреть куда собственно выходит окно. Выходило оно на дорогу и участки. Смотрел я по счёту в никуда, просто ослабил взгляд и думал долгими думами. Настроение было: никакое. Меня преследовали усталость и напряжение, тело и одежда до сих пор воняли по́том. Ощущал себя до ужасного отвратительно. Я посмотрел на свою правую руку. Эти как будто расколотые линии ладони; стал рассматривать малюсенькую родинку на левой стороне указательного пальца, чуть правее маленький шрамик от случайного пореза пилой, выпирающие из под кожи при разгибании руки кости. Мне казалось в тот момент, что в этой руке столько пороков, грязи и прочей мерзости людской души и тела. Я ломался от того, что я животное, и всегда им останусь, этого не изменить, как не пытайся, а ведь пытался и во что я превратился, в бесчувственного и чёрствого... не пойми кого. Очнувшись от противных мне размышлений, я делал маленькие глотки чая. Взгляд на солнечный свет придал мне хоть каких-нибудь сил. Оперевшись локтем об колено и взявшись рукой за волосы я продолжал сидеть, пока не решил взглянуть на часы. Обернувшись к стене, на которой висели тёмные пластиковые часы, увидел стрелки показывающие одиннадцать часов девять минут. "Катя не скоро зайдет. В принципе успею баню истопить." Я встал с подоконника и дошедши до кухни, поставил кружку в раковину и взял спички, которые лежали у газовой конфорки. Вышев на улицу, я отправился к бане. Сад был пока пуст, пока конечно не приехали родители и бабка с дедом; посажены были лишь белые гортензии. Придя уже к моей деревянной баньке, которая была цвета каменного шифера, немного покосившаяся от времени, я зашёл за неё, там находилась дровница, взяв пару брёвен и маленьких деревяшек я отнёс их в саму баню, по пути чуть не посадив занозу. Знал же, что надо взять перчатки - поленился. Благо лень для меня не обернулась лечением занозы в ладони. В предбаннике не было нормального освещения, было лишь одно маленькое окошко, при чём из пластика, мутное, поцарапанное, не пропускающее достаточного количества света сквозь себя. Поэтому, как раз у этого окошка была свеча, белая, с потёкшим воском у фитиля. Я взял её и зажёг. Вошёл в саму парилку в темноте, и в этом же мраке, освещаемым лишь маленькой свечкой, начал класть бревна. Только положив всё в печь как меня давно учили: в самый вниз газетку иль ещё какую-нибудь бумажку, после, веточки, затем маленькие дощечки или досочки, и окончивался этот маленький небоскрёбик большими поленьями; только я понял, что в бак над печью я забыл воды залить, чтоб мыться чем было, благо я не поджёг ещё ничего. Воду доставать из колодца придётся тоже ручками, своим трудом. Из бани я достал ведро, при чём такое старое. Помню по рассказам моей бабушки, ведро это ещё таскали суровыми зимами мои прабабки и прадеды на общий колодец деревни, так как у нас на участке ещё не было нашего. Правда помню ещё, уже мы с друзьями пытались из этого колодца общего попить водички, и она была такая вкусная, прям до невозможности, сладкая, но отнюдь не приторная, безо всякого налёта или хлорки. Оторвавшись от воспоминаний я поставил ведро на землю, открыл деревянную дверцу за стальную тонкую ручку, покрытую крапинкой ржавчины. Зацепив ведро за железный холодный крюк, от которого шла такая же цепь и легонько, но резко потянув за цепь, тем самым я попытался удостоверится, что ведро не сорвётся; не на роком посмотрев в глубь бетонных колец, во тьму, в конце которой виднелось слабо блестящая вода. Промелькнувшие в голове моментом деревенские истории про упавших в такие бездны других колец, заставили пройтись мурашкам по моей спине и шее. Начав крутить рычаг, такой же ледяной на ощупь, как и цепи, я слышал как цепь шумит в содружестве с эхом, и как ведро бьётся о стены, чуть позже чувствую по тяжести рычага, что сосуд начал наполнятся водой. Поняв, как то по опыту, что ведро наполнилось, я начал тянуть рычаг назад. Крутить его становилось всё тяжелее. Слышно было только как вода выплёскивалась маленькими струйками, падая и разбиваясь всю о ту же ледяную черную гладь. Доставив ведро до пункта назначения, я вставляю переборку для фиксации рычага и беру в две руки не лёгкое на вес ведро; понёс в баню. Тяжелое, стальное, полное прозрачнейшей и холоднейшей воды ведро. Похоже я уже отвык таскать, что-то реально тяжёлое пока был в городе. Шатаясь дойдя до бани и наконец-таки вылив всю воду в бак, я начал разжигать печь. Удалось мне на счастье даже с первого раза. Я медленно наблюдал за пламенем поглощающее древесину и бумагу, просто смотрел ничего не соображая, смотрел, чтобы понять надо ли мне ещё следить за пламенем или можно пойти заняться чем-нибудь другим пока будет греться баня. Поняв, что всё в порядке, я просто сел на ступеньки бани. Сидел и смотрел на яблони и вишни ещё не давшие свои плоды, пока не захотелось прогулятся. Прошло может с час бездумного блуждания по участку. Увидев и почуяв тёмно-серый дым из трубы моего сегодняшнего душа, я пошёл в баню. Погрелся немного, помылся с удовольствием, вышел с бо́льшими силами, чем были до этого. Свеж стал, более менее. Вернувшись помывшимся в дом, включив чайник и усевшись в гостиной на мягкое обитое тканью кресло, я осознал, что я понемногу начал жить как-то на автопилоте, не особо что-то думая, двигаясь исключительно как бы на давно закреплённых реакциях. Я начал разглядывать гостиную: большое пространство, большой стол, за которым мы тогда сидели при первой нашей встрече в этом году с Катей, две старые, со скрипящими пружинами, кровати отделённые уютными шторками, на них спят бабушка с дедом. На раскладном диване, находившийся справа от кресла, на котором я сидел, спят мои родители. Моя комната находится при входе. Странная планировка. Раньше я спал, там где в нынешнее время спит дед, но в итоге он мне уступил свою комнату, хотя я его и не просил об этом, вроде никто не просил его об этом и не задумывались даже. Телевизор в углу, слева от него окно с тем самым широким подоконником, после них, справа от того же синего экрана, квадратного и древнего, были два окна древнее моих стариков и предков. Посмотрел также машинально на часы и увидел 13:04. "Скорее всего уже через полчаса придёт. А что собственно делать то мы будем когда она придёт? Мы же так изменились за время. Надеюсь просто поболтаем, а не будем выяснять ментальные проблемы." Попив чаю и прождав с пол часа глядя в окно, в котором часто мелькали фигуры людей, в отличии от прошлого раза просмотра сквозь стекло. "Видимо уже деревня проснулась. Детей как-то стало много, которых раньше в деревне я не видел, а может просто не замечал?" Я встал надел футболку по приличнее(почище), намазался дезодорантом, да и вышел на крыльцо с кружкой чая. Прождав минуты может три, изгибаясь и качаясь под странным углом, чтобы увидеть Катину калитку чрез щели моей, я увидел её выходящую со своего участка. Встав в порядок и хлебнув чайку, я попытался сделать лицо дружелюбным. Катя в руках что-то несла. Она зашла через калитку. В руках была отданная мною вчера тёмненькая кофта. -Доброе утро! - поприветствовал я, приподняв в знак приветствия свою кружку. -Доброе! - с улыбкой сказала Катя. Сегодня она была одета в обычную белую футболку и длинную гордо-синюю юбку. Обута была в бежевого цвета сандали. Волосы были убраны в хвост. Хвост повешенный на плечо, скреплён был резинкой с небольшим белым бантиком. -Знаешь Кать, сколько лет прошло, а вкус в одежде у тебя не изменился. "Всегда будто из фильма она была." - подумал я про себя. Мягкий и нежный румянец засветился на её довольно бледненьком лице. -Спасибо! Твоя бабушка также мне всегда говорила. Кстати вот, возращаю. - И Катя протягивает мне мою кофту. Я молча беру её. -Пойдём в дом, чай возьмём, да и на веранду потом. - впервые за долгое время на моём лице появилась... улыбка? Так давно губы не складывались так. Только разве что в едкую, смеющуюся над собой улыбку. -Пошли. - Катя была в хорошем настроении. Попутно идя на кухню через узкий коридорчик, я кинул на первый попавшийся стул свою кофту. Вскипятив чайник, мы взяли кружки свежезаваренного чая и взошли на веранду, находящуюся под объятием свежего дачного воздуха и жаркого солнечного света. Веранда своим видом выходила на сад, состояла из пары лакированных стульев, кофейного столика и деревянных перегородок узором состоящих из ромбов. Это новая пристройка, поэтому дерево веранды намного более светлое, что было немного нелепо при учёте цвета основного дома - чёрного, чуть ли не чугунного; как будто наш дом вспыхнул давно огнём, но пламя не покорёжило ничего, а просто оставило угольный след таким оттенком. На свежем воздухе очень приятно сидеть, даже с учётом, что веранда на солнечной стороне и было вполне жарко. Сидя за столиком и наслаждаясь сегодняшним теплом, у нас завязался диалог. Формально - болтовня ни о чём. В которой одна тема переливалась в другую, иногда очень странными путями. Мы затянули в разговор и школьную жизнь, и какие-то донельзя глупые, потому и смешные жизненные ситуации, рассказали о странностях, которые происходили за года и прочее, и прочее. Иногда мы заливались смехом от наших шуток и рассказов, таким чистым и настоящим, что я как будто вернулся назад в прошлое. Правда, всё же я чувствовал, что нас обоих не покидало ощущение того, что мы забыли вчерашний день наотрез, и нам это не даёт ни минуты покоя. Глагольствовали мы под стрекотание кузнечиков, соседскую косьбу электро косилками и шум проходящих мимо забора детей около полутора часа, пока Катя не услышала голос, который показался ей знаком. Она сидела лицом к дороге, и приподнявшись чуток со стула, щурясь, пыталась высмотреть за ним фигуру издавшую этот голос. Видимо поняв, что ей просто показалась, она уселась обратно. Я смотрел на эту сцену недопонимающим видом. Как только она села, я спросил: -Что такое? -Да ничего, просто голос знакомый послышался... Сони. -Мне кажется, что это совсем не её голос был. Хотя, может он изменился? Давно её не видел... -Не знаю. В этом году я её не видела. -А в прошлом она... как... была? - спросил я с осторожностью. -Да, но у неё уже не такое плачевное состояние как было в детстве. Всё конечно может измениться, понятное дело. -Понятное дело... - неуверенно повторил я за Катей. Соня, это тоже моя давняя подруга детства. Она младше нас на год с Катей. Мать её умерла при родах. Отец, честный и добрый человек, работает до отчаянья. Присматривал обычно за ней дедушка, бабушка работает на ближайшей здесь ферме; оба по линии матери. Что с предками по линии отца я не знаю, но похоже родители её матери пропитались уважением и больши́м состраданием к отцу девочки, поэтому они всячески помогают своей внучке, всегда и везде ей и её отцу рады. Соня и её отец приезжают только на эту дачу, к бабушке по линии матери. Соня сама по себе девушка хорошая, воспитанная, даже с чувством юмора, что в нынешнее время редкость. Но проблема в её здоровье. Её часто мучали мигрени, сбивающие её, заставляющие искать опору, чтобы не на роком не упасть. Иногда, даже шла кровь из носа. По моему чаще всего Соню я видел в постели, с не ухоженными, переплетающимися меж собой волосами и больным взглядом. Момент когда однажды Соне стало плохо наверное был один из самых жутких воспоминаний моего детства. -Может как-нибудь сходим проведать её? - спросил я. -Сходим, обязательно сходим. Только надо выяснить здесь ли она. -Ну так может сейчас пойдём и выясним? -Да, пошли. - Катя резко встала со стула и смотрела как медленно поднимаюсь я. Да уж, решение мы выбрали быстро и сработали также, бестактно оставив грязную посуду на столе, но это было неважно; мы отправились к Сонечке. Надев свою шлёпки, выйдя на крыльцо, вдохнув перед выходом свежего воздуха, поставив руки на пояс и посмотрев в небо, я твёрдо сказал: -Ну, пошли. Катя, стоя уже за крыльцом лишь сделала лёгкую беззаботную ухмылку и также не в обиду чуть усмехнулась моей позе и торжеству, которое я испытал, просто выйдя из дома. Отправившись к дому Сони мы снова завели разговор, то об одном, то о другом. Обоим нам под обувь залетали камешки, которые мы незамедлительно выбрасывали из под обуви, попутно негодуя почему у нас такая дорога. Проходящие по дороге морщинистые пенсионерки встречали нас ехидной и в тоже время добродушной улыбкой, а мы им в ответ почтительно здоровались. Какие-то люди чинили или меняли крышу своего дома, попутно бранясь между собою и веселясь. Удивительно, что в этой деревне остались избы как бы поделённые разной краской на две половины. Мне рассказывали, что в таких жили сразу несколькими семьями, от двух до более. Поразительно как уживалось столько людей в одном доме. "Ох, как я рад избавиться от серости города! Везде краски. Цветы распустились, небо без облачка, впервые за год помоему солнце видно и деревья наконец-то не голые стоят. Уже невозможно мне будет возвращаться в город, всё в нём надоело. Серые, сырые коробы, красно-белые трубы заводов, которые всегда виднелись из моего окна, хмурые и постоянно недовольные жизнью люди. Всё это так осточертело, до окоченения!" Пройдя более половины деревни мы дошли. Дом Сони был примерно похож на мой, только меньше и другого оттенка - серого, от старости конечно. Забор был обвит декоративным виноградом. Стекла окон были с малозаметным налетом, но старые, резные, громоздкие наличники так украшали весь дом, что была незаметна никакая старость и грязь. Крыша шиферная, немного покрытая мхом. К ступенькам крыльца вела светло-серая плитка, заросшая травой. Да и в принципе их участок не был хорошо облагорожен, по крайне мере сегодня, раньше я не помнил такой запущенности. Три маленьких ветхих ступеньки прогинались под нашим весом. Правда они были настолько маленькие, что на крыльцо можно было подняться одним шагом. Взойдя на крыльцо и встав перед покосившейся дверью, Катя постучала по её серенькому дереву. Тишина. Катя вновь постучала, уже чуть сильнее. Спустя секунд десять выслушивания тишины. Мы посмотрели друг на друга. -Зайдем? - спросил я. Катя лишь тяжело вздохнула и потянула дверь на себя. Дверь неспешно отворилась и распахнула перед нами старый дом. Для нас старый, и родной, потому что мы частенько заходили проведать Соню, чтобы ей не было так одиноко. Часто играли у неё во всякое. В настольные игры обычно. И вот мы стоим на пороге, на коврике для обуви, стоим как бы стесняемся. -Есть кто дома? - не выдерживаю и громко спрашиваю я. Из дальней комнаты доносится старческого тембра голос: -Есть! Кто пожаловал? - довольно громкий басовый говор, отчасти может грубый. -Это я, Женька, со второго участка! Восторженное оханье вдруг послышалось из той же дальней комнаты. -Ооох! Женька! Давненько мы тебя ни видели ни слышали. Из-за угла вышел старичок с довольно загорелой кожей, прорезью седой щетины, серебристыми короткими волосами и очках на чёрной основе. Поправив руками очки при взгляде на нас, он ещё громче воскликнул и улыбнулся до ушей. -Батюшки! Да тут и Катька! - провозгласил старик, расширив глаза не то от удивления, не то от радости. -Здравствуйте Виктор Васильевич! - поприветствовала Катя старичка. -Ох! Здрасьте, здрасьте. - чуть ли не кланяясь сказал старик. - Ну проходите, разувайтесь, сейчас и чаю поставим, или кофе предпочитаете? Татьяна Ивановна сейчас на работе, так что только втроём сможем пока посидеть. - тараторил Виктор Васильевич с непомерной улыбкой, желая поскорее с нами посидеть. Его гладкий, большой нос блестел на свету, а ноги уже несли его на кухню. Мы в это время, даже не планировали разуваться. -Виктор Васильевич, извините, а Соня не приехала? - спрашиваю я. Со вздохом старик отвечает: -Не приехала ещё, вроде завтра должна приехать, да только, бес знает во скок приедет. Хотя, последний автобус только в шесть вечера до сюда езжает. - как бы вспоминая произнёс Виктор Васильевич последнее предложение. Сидеть чаевничать с ним честно не хотелось, по крайней мере сейчас, но и просто уйти будет неуважительно. -Виктор Васильевич, мы только чай попили, мы наверное не будем сейчас. Мы лучше тогда завтра зайдём, когда Соня приедет, да и Татьяна Ивановна к вечеру с работы придёт, вот мы вместе все и посидим. Виктор Васильевич на миг сделал задумчивое лицо и опустил глаза вниз, но тут же вернул на нас взгляд и уже с той же улыбкой, с которой встретил сказал: -Эх, ну ладно уж тогда. Завтра к часам семи зайдите. А я Соньке не буду говорить, что зайдёте, пусть сюрпризом вы для внучки моей будите. Она то вас очень сильно любит, постоянно скучает по вам, говорит. У Кати появилась милая улыбка на лице от фразы Виктора Васильевича. Я тоже улыбнулся, но не сильно. -Мы пошли Виктор Васильевич, извините, что не посидели с вами. - сказала Катя. -Ну ладно уж. Завтра посидим тогда. - не отчаивающимся голосом попрощался с нами Виктор Васильевич. Мы вышли из дома аккуратно прикрыв дверь. Спустившись сразу к плитке, не задевая того и гляди сломающихся ступенек; при чём вместе спустились, одновременно. Мы пошли снова ко мне. По дороге домой, краем глаза я заметил, что Катя будто смущается или что-то смутно на это похожее, идя рядом со мной. Не понимая из-за чего эта реакция произошла у неё, я немного наклонил голову и спросил: -Кать, ты чего? - спросил с некой опаской я. Широко и быстро раскрыв на меня удивлённые и даже на грани с безумием глаза, Катя лишь очень медленно и пугающе посмотрела в землю, покачала головой, только промолвив полушёпотом: -Не сейчас, потом. В тот момент мне стало по настоящему страшно, снова. В последнее время слишком часто мне становится страшно. Страх сильное чувство, Лавкрафт был точно прав. Но в тот же момент как хватил меня испуг, я почувствовал, что хочу утешить её, хочу её обнять, помочь хоть как-нибудь, но я ничего не сделал, и мы в повисшем между нами напряжении продолжили путь до моего дома. Было уже примерно за четыре часа дня, солнце медленно переходило в золото. На улице было тише, чем несколько часов тому назад, почти никаких лаев и воев собак, криков детей, шумов работ. Дойдя и пройдя через калитку и взойдя по ступенькам на крыльцо, а после и на веранду, мы облокотились об лакированный заборчик помещения и смотрели на сад наверное с пару минут. "Ох, как я хорошо знаю эту тишину из-за которой невозможно осознавать нынешнее, невозможно собрать мысли в порядок, всё сбивается в дурацкую и глупую картину, но я очень хорошо знаю куда ведёт эта тишина: к катарсису людской души и её чувств; и я буду намного аккуратнее обходиться сейчас в своих мыслях, иначе язык заработает быстрее разума. Надеюсь я смогу сейчас удержать себя. Раньше же как то удавалось?" Катя всё ещё была в непонятном состоянии: озабоченные чем-то глаза и постоянное ёрзанье пальцами своих волос заплетённых в хвост всё продолжались, тут, Катя как будто не выдерживает и тянется за чем-то к правому боку бедра. Она достаёт оттуда пачку сигарет и обычную наверняка не более чем за 50 рублей, красную зажигалку. "Ранее не помнил у неё такой привычки." Нервно поднеся к своим тоненьким губам белую трубочку табака, девушка зажгла прикрывая руками её от ветра. С закрытыми глазами расслабления, она немного подняла голову и впустила табачный дым в себя, через две секунды выпустив целое ветвящиеся прозаическими образами облако, Катя продолжила взирать на сад уже с более привычным для неё выражением лица. Видимо немного успокоилась. Я продолжал на неё смотреть неутомим взглядом. Сквозь эту долгую между нами тишину она начинает: -И что? Даже не удивишься, что я курю? - серьёзным и немного язвительным голосом спросила Катя. -Меня больше волнует почему ты не закурила раньше. -Потому что я пай-девочка. Я для всех пай-девочка, отличница, умница, а более ничего. Немного устаешь от этого иногда. - очень гадко говорила Катя. -Но репутацию пай-девочки ты нарушать, я полагаю, не хочешь? -Да. - Уже твёрдо, без особой желчи сказала Катя. Выдохнув ещё один комок ужасно пахнущего дыма, она продолжила. - Я сейчас закурила, не из-за того, что захотела почувствовать себя собой, а потому что вспомнила вчерашнее... Мне очень дурно от этого... -Да, я заметил. И мне тоже не даёт это покоя. Я не знаю, что со мной тогда произошло, всё так было... внезапно. -Знаешь ты всё. И я теперь знаю. Касаться тебя нельзя, иначе боль. Иначе ты хочешь чего-то избежать, сделать себе больно в наказание за то, что ты совершил что-то не так, чего ты на самом деле не хотел или хотел подсознательно. -Что?! - воскликнул гневно и резко повернулся всем телом к подруге, взглянув на неё немного со злостью от того, что возможно на меня вылили горькую правду, которую я не в состоянии выдержать и побороть уже более года. -Это моя версия. Ты хочешь... нет, вернее твоё тело или душа осознают, что невозможно так жить без платы. Поэтому ты и боишься себя, и то, что ты можешь совершить. -Да откуда ты такая умная у нас?! - перехожу на крик я. - Как ты можешь говорить обо мне такое?! Ты думаешь я себя за что-то конкретное калечить хочу?! Это моё тело! я его не контролирую, оно отдельно от меня, я не могу ничего с ним сделать, как бы не пытался я останусь внутри себя инстинктивным животным, не смотря ни на что; буду вопреки своей душе и разуму не контролируемым полностью! Ты бы знала как я хочу избавится от своей животной стороны, как хочу, чтобы она истлела и обернулась в ничто, хочу, чтобы ушла вся из меня грязь, ублюдская грязь, всю срамную похоть плоти хочу изничтожить, чтобы она ушла в небытие, чтобы не испытывать таких влечений снова, и чтобы не быть в грязи этой мерзкой, я готов на всё! Хочется не запереть её, а сжечь в пылающем пламени, где ей собственно и место! Я пытался с ней бороться, но она под коркой, внутри, у меня сидит, от неё не избавится. Запрёшь внутри - постигнешь её, а значит начнёшь ею наслаждаться. Забыть - невозможно. Сжечь - тоже самое. Всё четно, ничего не может избавить меня от этого, осталось только пристрастится к своей тёмной и грязной насквозь стороне, что я собственно и сделал, сделав себе больнее, чем было и так до этого. Катя выслушивала мои крики порыва души со взглядом полным неутомимости, решимости и даже... власти, продолжая стоять с сигаретой во рту. Как только я закончил, попутно прикусив свою губу, готовясь разорвать её клыком, Катя затянулась, выкурив до фильтра сигарету и выкинув её за веранду, она решительными и настырными шагами начала продвигаться ко мне. Я в это время смотрел на неё со злостью и отвращением, за уж по моему лишнюю спокойность. Она взяла меня крепко за запястье, сжав сильно, что даже не пытался освободиться и просто наблюдал всё с тем же выражением глаз, что она предпримет содеять такое со мной. Крепко смотря мне в очи без лишних эмоций, она ответила на вылетевший из меня ещё в начале моей сцены оскорбительный вопрос: -Я знаю, потому что я такая же. Лицо моё скривилось в странное подобие смеси злости и удивления. Но сразу через пару секунд моё лицо начало меняться. С него спала эта противная гримаса, которая возникла из-за моей истерики и гордости, за то что меня никто не способен понять. Только теперь мне пришло понимание, что... "Неужели нашёл?". Все части лица медленно встали на свои обычные, усталые места. Теперь я был просто поражён, тем что я был так груб, что был так слеп к своему окружению. "Неужто надо было просто открыться кому-то? Но всё же я до сих пор не могу до конца осознать, что ко мне могут так подступить. Ко мне нельзя пройти, войти в душу. Даже Катя не способна контролировать *меня*. Не сможет я знаю. Если даже предложит помощь - не сможет помочь мне, никак, ни чем. "Такая же она", ха! конечно! Тогда меня и бомж у подъезда сможет понять и принять таким. Катя, ты играешь в эту опасную игру без понимая... Нет. Я не прав. Ты знаешь, или блефуешь из-за своей жалости ко мне? Судя по твоей серьёзности похоже первое. Посмотрим как мы продвинемся в этой ненормальной терапии. Тебе ведь также интересно не так ли?" На моём лице взыграла надменная улыбка. -Теперь не больно? - спросила серьёзно Катя. Я наконец обратил внимание на своё запястье. И вправду, нет той жгучей, горячей, как от ожога боли как тогда. Я раскрыл широко глаза, радуясь и поражаясь своему излечению. -Поняла. А если так? - Катя продолжила идти вверх по моей руке. Проскальзывая уже двумя своими мягкими ладонями по венам, ближе к локтю и дальше, мне начало странно покалывать, пока вдруг, вновь, как те разы, как тогда меня начинает терзать изнутри и жечь, будто раскаленные угли прыгали на искрах пламени бушующего костра, в месте прикосновения. Глаза становятся ещё шире, губа приоткрывает мои зубы в отчаянном оскале, показывая всю мою жалкую физиономию, в жалостном страхе тогда сгибались брови. Своей правой рукой я потянулся, чтобы отнять хватку подруги, она сразу это заметила и неспешно убрала свои руки от моей. Напоследок скользнув соблазнительно, будто случайно, пальцами по моей коже. Катя отошла на два шага и достав уже новую сигарету закурила её, оперевшись локтями об перегородку веранды. Затянувшись два раза, она лишь тяжело вздохнула и сказала следующее: -Ох, Жень, понимаю как для тебя всё это тяжело, но ты же сам понимаешь, что с этим надо что-то делать, не так ли? Я имею ввиду, то что у тебя с касаниями. Я даже молча кивнуть не хотел. Просто молчал. После последовал ещё один вздох от неё. -Я буду всячески помогать тебе в решении твоей проблемы. У нас длинное лето, надеюсь за его период я успею хоть чем-то тебе помочь. -Кать. Она повернулась на меня с неким вопросом в глазах. -Спасибо тебе. Катя на это лишь состроила маленькую ухмылку, означающую, что всё в порядке да и "Не за что". Я вместе с ней опёрся об перегородку и смотрел сначала на сад, а потом на её профиль. Вглядываясь в её лик мне показалось, что у неё другая форма лица не та к которой я привык за годы, не совсем иная, но просто в деталях; изгибы под глазами иные, насыщенные, а бледненькие щёки, губы держащую тоненькую сигарету, стали ещё более красивыми и привлекательными. "Боже, да как будто совершенно другое лицо!" - подумал я, но внезапно на меня огрызнулась Катя. -Хватит. Пожалуйста. На меня. Смотреть. Сколько можно уже? Ещё со вчера на меня пялишь, взглядом жжёшь. -Извини. - неловко сказал и отвернулся. Стоя в непосильной тишине, хотя для нас с Катей всегда такая тишина была более доходчивым общением нежели полноценный диалог. Моя подруга всё же прервала эту тихость обстановки вопросом: -Жень, ты помнишь как помог Соне в тот день? - как бы невзначай изволила спросить моя подруга. -Уж этот день я вряд ли когда либо забуду. А ты для чего спросила то? -Да, просто. Мне скучно стало вдруг, вот как-то и вспомнилась эта история. Только в один момент я поняла, что я уже и не особо помню, что именно в тот день произошло. Я же тогда уехала. Может, пока не придумали тему для разговора, расскажешь мне? Со вздохом сквозь губы, я отвечаю: -Ну давай расскажу. Заняться всё равно не чем. Правда у меня немного болит голова.