Сезон Откровений

Катя следила за мной ещё два дня, пока я не начал выздоравливать. Самое тяжёлое во время болезни это утро. Очень трудно хоть что-то сделать, чтобы было чуть комфортнее. Соня не приходила. Она передала Кате свёрток, в последствии, отдала его мне. На белой бумажке было выведено размашистым почерком такое сообщение: "Привет Женя, я не смогу прийти тебя проведать. Ты тяжело болеешь, как сказала мне Катя, но она просто напросто наотрез отказывается, чтобы я пришла к тебе. Говорит, мол:"ты заболеешь и всё. Как мы тебя лечить будем?" Как я устала от этого ко мне отношения и Катя как обычно не думает о себе. Сама заболеет и что дальше делать будет? Дед её вылечит? Нет! Она сама всё решает и вылечиться с трудом, но сама. Извини, я немного не о том. Прости снова, что не смогу прийти. Я и так давно с тобой не общалась, ещё и ты гулять отказался, а после так вообще заболел, обстоятельство на обстоятельстве какое-то. Ну в общем, выздоравливай скорей! P.S. Сзади рисуночек." И вправду, сзади на листке оказался рисунок. Чёрным линером был вырисован пейзаж с крыльца Сони. Яблони с широкими ветвями и пышными листьями, всякие мелкие детали, по типу вёдер у забора и прочее. Как бережно и всё же отрывисто он был нарисован. У Сони по настоящему есть талант. Кроме как Катю, я никого не видел в эти дни. Она спрашивала меня только по болезни, разговаривали только про моё состояние. Наставления каждый приём пищи, какие лекарства нужно принимать и когда. В итоге, я выздоровел через три дня. Катя пришла утром и увидела меня уже в полном порядке, без кашля, без больного помутнения. Помню как вышел на крыльцо и увидел солнечный свет, нежно ложащийся на сад. "Наконец-то я выздоровел." Катя уже было уходила к себе. В этот момент, я про себя в слух сказал: -Блин, надо бы помыться. Опять чёрт побери придётся баню топить. -Так помойся у меня. У нас же душ дома есть. -Точно. - стукнув ладонью по лбу сказал я, - Ладно, если потребуется, я тебе позвоню. На это Катя кивнула и добро попрощалась: -Не болей. - и скрылась за забором своего участка. Участок, да и сам дом был вполне такой солидный, по моему скромному взгляду, богатый. По крайней мере у них есть нормальный водопровод с душем. А ещё отдельные комнаты на каждого. Несбыточная роскошь как по мне. Теперь я один, сижу на ступеньках крыльца, подперев обеими руками подбородок. Смешанные ощущения: вроде на улице приятный свет, теплая погода, а чего-то не хватало. За зиму и осень я забыл напрочь, что такое солнце. Не запомнил ни освещения при нём, ни сам свет, совершенно затмилось в памяти золото заката. В конечном счёте я забыл тепло. Будто в бесконечном не кончающимся холоде я жил все месяцы. Будущее не виднелось за зимним и даже весенним снегом. Дрожащие пальцы успокаивались лишь под потоком горячей воды из под крана. На балконе не было пейзажа, а только картина нарисованная углём, тёмным и рыхлым. Чай не бодрил, голова в смутном непонятном состоянии по утрам. Всё кончалось и начиналось в моей постели, вставая и ложась в неё, я начинал новый и заканчивал старый день. Зимой всё тягостнее, медленнее и тяжелее обычного: время, действия, утепляющая одежда. Шапка давит на голову и уши, хочется её сорвать и выкинуть, чтобы она больше не заковывала в этой мгле, тихой промёрзшей тишине. Из лучшего остаётся небо, и то оно почти всегда в тёмных, не щадящих облаках. Если даже сквозь них и проглядывает чёрное небо, то будет оно без звёзд. В городе звёзд не видно. Хотя, если честно, в холоде намного легче спится; в обоих смыслах этого слова. И как будто согреться невозможно, всё равно, будь ты в доме с отоплением - зимой будет холод, проносящийся, въедающийся в кожу и мышцы. Лицо сводит, пальцы коченеют и придя домой суёшь их под горячую воду, испытывая некое своеобразное онемение. Садишься усталый на кровать и всё равно, будто нет тепла, есть только холод, который менее морозный, чем на улице. Сидишь не в жаре, не в морозе, в непонятной комнатной температуре, сомнительно всё это. Я вновь одел свою чёрную кофту - не хотелось вновь заболеть, но всё же засучил рукава, чтобы руки хоть каплю загорели. В итоге отправился пить чай. Через часа два, то есть к часу дня, ко мне зашла Соня. Улыбка опять сияла на её маленьком лице, пока она стучала мне в окно гостиной. Давно ли у нас образовалась привычка зазывать стуком в окно, не помню. Я сказал заходить и через минуту она стояла уже на кухне, в белой футболке и длинных шортах. Были бы шорты покороче, я бы подумал, что следующим уроком у неё физкультура. Соня ниже нас с Катей. Мы были примерно одного роста, я метр семьдесят шесть, Катя метр семьдесят два - довольно высокая девушка в нынешнее время. А вот Соня на десять сантиметров была точно ниже нашего роста. К этому ей шла короткая стрижка. Стояла она посреди кухни покачиваясь на месте, держа руки за спиной. Я решил начать: -Ну так чего пожаловали? -С вами повидаться. - поддерживала она мой тон разговора. -Это вы по адресу. Гулять или чай пить? -Гулять пожалуй. Соня очень любила во что-нибудь играть. Всё же у неё есть некая доля инфантильности. Каждый человек инфантилен, только вот обычно он проявляется в какой-нибудь настольгии, а вот Соня продолжала фантазировать, придумывать разное. Ей очень подходит играть с детьми, полноценный организатор всех развлечений для непосед. Мы с Катей стали холодными к своим годам, к лучшему или худшему - не знаю. Вместе с Соней я вышел на улицу, где решали куда пойдём. Она хотела и к Кате сходить, и за деревней погулять вдоль шоссе, и в поле, на наше место, и на речку предлагала, которая рядом с противоположным концом дачи. Я согласился на последнее. Реку я тогда смутно помнил, даже путь до неё слабо представлялся. Названия я также не помнил, точнее не знаю до сих пор, лишь знаю то название, которое мы дали вместе с Катей - "Слеза". Грустное название, его предложила Катя, не помню в каком точно возрасте, наверное в лет одиннадцать. В то время, я всё ещё больше дружил с мальчиками. Но подруге в прогулке не отказывал. А вот на своё четырнадцатое лето, мы с пацанами разошлись. Мне были неинтересны пьянки. А Катя кое-как вывернулась и стала жить двумя компаниями: моей днём, а ночью наполненной музыкой и табачным дымом. Хоть она и говорит, что не пила. Слышал правда, что пару бутылок пива она выпивала, за это я её не виню и не принижаю, и вряд-ли когда нибудь смогу. В общих чертах она как-то, но оставалась в той компании говоря, что ходит только ради сигарет. Я немного увёл мысль в сторону Кати, но хотел сказать, что с пацанами, то есть с Денисом и Костей, дружил хорошо и по братски. Шутили, что аж смеялись до боли в животах, строили базы, играли в прятки. Их расписывать Вам не буду, так как в истории Вы не увидите этих двух мальчуганов. -Пойдём на реку. -Пойдём. - резво откликнулась Соня. И мы отправились через всю деревню на реку. Много красивых и не красивых домов по бокам, встретилась также и сгоревшая изба - жуткое зрелище. Люди проходили, здоровались, солнце пекло, лето. Около заборов росли деревья. Нам по пути встретилась бродячая кошка, уже несколько лет выживающая на даче. Рыжая, с белыми вкраплениями. Соня сразу умилилась и пошла её тискать. Та сначала боязно смотрела на неё, но не убежала от рук проказницы и осталась поглаженной, вместе с этим ещё получив букет милых слов в подарок. Соня кошку благополучно отпустила и рыжее пятно удрало куда-то в кусты участков. Затейница всё затягивала меня в разговоры, такие, знаете, не о чём скорее. О том, что нравится или не нравится. Вот и тогда Соня завела тему посередине пути о том, нравится ли мне кофе. Я ответил, что нет и покатилось. Мы обсудили все напитки: кофе, чай, какао, квас, лимонад, молочный йогурт, морс, сок, все их виды, вкусы, разновидности, с чем и как пить, какие нравятся нам, какие недолюбливаем. Потом мы внезапно перешли на тему фруктов и стали разбираться какого цвета яблоки вкуснее: жёлтые, зелёные или красные. Мы ценили своё мнение как истинные авторитеты, сражались за него, отстаивая до конца, не проминаясь под чужим счётом, вдоволь иногда соглашались здравой мыслью о точности вкуса или цвета. Вскоре мы дошли до другого края деревни. Дома здесь более новые, будто кукольные декорации по сравнению с моей избой или избушкой Сони. Финал деревни это Т-образный перекрёсток. Слева, если проехать будет шоссе. Справа будет ещё пару домиков сбоку и путь к низу деревни, туда мы и направились. И вот поворот, можно так уйти через низ ко мне домой, а можно пойти через протоптанную тропу к лесу. -Вот, поворачиваем, нам к лесу надо. - показала пальцем Соня в сторону нашего пути. Мы потопали. Дорога странная, из песка, с редкими торчащими камнями и обломками кирпичей. Окружала нас высокая трава, тут тоже было поле, теперь оно исключительно зелёное, одинокие берёзы стояли и махали нам ветвями. Это зелёное поле продолжалось вправо вплоть до того моего поля с колосьями по низу деревни, его ограничивала лесополоса, значащая для него как забор. Смешанный лес был якобы точкой за которой деревня заканчивается. Издалека можно было увидеть лесную арку, пройдя через которую можно выйти к речке. Мы спускались, так как деревня находится на огромном холме или скорее склоне. Слева, где-то совсем отстранённо и далеко был вкопан старый деревянный крест. Он был неожиданно пугающий. Сам высотой примерно в три метра, ограда отсутствовала. Окружён поросшей травой, вдали, без ведомой мне причины. Косая перекладина создавала ощущение иррациональное, неправильное. Он не должен был тут стоять, он не вписывался в этот пейзаж, но также и был родным ему, стал точным отражением этого места. Мрачный, откровенно говоря зловещий, это точно была могила. Шаг, шаг, шаг, а я всё ещё наблюдал за ним, не отворачивал головы, время за полдень, солнце било яркими и мощными лучами, выступал пот. У него словно была своя аура, смутная, но одновременно очень чёткая и обречённая, он напрягал меня. А в воздухе кроме шелеста ветра обитала тишина, также напряжённая этим крестом. -Интересно, откуда этот крест? - сказала Соня. -Я тоже хотел это спросить. Думаю возможно под ним кто-то похоронен. -Думаешь? - почему-то с опаской или страхом спросила Соня. -Не знаю, надо как-нибудь сходить посмотреть, может есть какая-то надпись на нём. Только вот, он очень далеко, придётся косой прорубать себе путь, чтобы добраться до него. -Тогда лучше не надо. Я может у дедушки своего спрошу про него. Почему-то я не замечала его раньше. По крайней мере, не так. Он страшный. -Да... - после этого многозначительного "Да..." мы пошли дальше. Дорога подходила к лесу, а лес начинался чудной аркой. Две высокие берёзы, каждая по бокам, склонялись так, что образовались сказочный лесной проход, будто мы входим в загадочное, но яркое и светлое место, в котором всё равно присутствовала бы прозрачная зелёная дымка. Дымки на самом деле никакой не было и мистики с загадкой тоже. Но это по настоящему было красивое зрелище - проходить под этой аркой. Я задирал голову считай вертикально, чтобы рассмотреть подробнее эти берёзы. Блики от солнца отражались на листьях, свисающих вместе с ветвями. Пройдя через арку, нам открылась поляна диаметром может метров двадцать, светлая, вся ярка зелёная от тонкой травы. Вокруг неё стояли различные деревья: дубы, ели, редкие берёзы и осины. Я заметил, что тропа поменяла свою текстуру, ещё перед проходом в лес, дорога была просто притоптана людскими ботинками и колёсами машин в две почти одинаковые полоски; ступать стало легче. Соня на природу особого внимания не обращала, в отличие от меня. Она всегда больше любила городскую среду, маленькие улочки её города и парк в центре, почему - она объяснить не может. Мы прошли поляну, за ней снова лес, пройдя уже его, мы выходим на свободное по ощущениям и видам пространство. Зелёные берега реки расстилались далеко за деревья и склоны, сама река широкая, вода в ней лазурная, почти, как на море. Блики и круги плавали по поверхности. Идиллия царила здесь. Невероятная свобода и спокойствие обволакивала разум, при виде этого места. Ощущение свободы достигалось пространством, чувство спокойствия оставляла тихая, но постоянно журчащая вода. -Посмотри как тут хорошо, не правда ли? - произнесла Соня с воодушевлением. -Да, вправду, тут хорошо. И... мы просто посидеть сюда пришли? -Ну можем прогуляться по берегу. Ты вообще предложил сюда пойти. -Да я. И что? -А то, что... - Соня явно не додумала ответную фразу, захотела подерзить и всё. - Да вот, могли к Кате сходить. -Мне кажется Катя устала меня видеть. Она целыми днями за мной ходила и ухаживала. -За то меня она мало видела! Вы уж совсем повзрослели, всё в себе сидите. -Повзрослели? Мне шестнадцать ты о чём? Мы и так всегда тебя на год старше были. -Были, но теперь вы кажетесь намного суровее и холоднее, чем когда-либо. Вы и так выглядели как два сапога пара, но теперь уж совсем. Катя стала ещё более грустной. Только когда я появляюсь перед ней, она надевает свою улыбку. А ты и так почти всегда с безучастным лицом ходил. -Ну спасибо. - из сарказма в моём голосе можно было бы выстроить целый особняк. -Вы стали почти одинаковы. Вы вообще не смеётесь. Как будто вам ничего не интересно. -Не знаю, мне интересно с тобой общаться. Хотя мне тяжело интересоваться другими, кто младше меня, что им интересно и как у них в жизни всё устроено. -То есть я в чём-то хороша? -Что значит в чём-то? Ты рисунки свои видела? Ты во многом хороша. В беседах ты главный заводила. Не дурна собою при чём. -Ой, нальстил. -Да, нальстил. Могу же я поднять самооценку подруге? -Можешь. И желательно почаще. -Это не частая акция, так что подождёшь. Всё тянулся и длился этот разговор, пока мы не собрались повернуть назад; всё время беседы мы шли вдоль берега. Мы пошли обратно продолжая безудержно болтать и подклалывать друг друга. Буду честен, подколы меня больше задевали, чем смешили. Я проводил Соню до её дома и отправился к своему. Когда пришёл, я включил чайник и лёг на диван. Чайник вскипел и я даже не заметил, просто лежал сомкнув глаза - ноги устали. Мне звонит телефон и на проводе повисает бабушка, которая говорит мне, что через час будет на станции в городе, а это значит, что мне её нужно будет встретить. Я быстро в течении звонка начал вспоминать, едет ли автобус в ближайшее время и если едет успею ли я на него. В итоге понял, что не успею, как бы не старался, до него пять минут, даже беря опоздание не успел бы. Я сказал бабушке, что встречу её на остановке в деревне, оттуда ей помогу дотащить сумки. Через полтора часа, я встретил её на остановке. Она выглядела довольно молодо для своих семидесяти лет. Морщины не до конца её поглотили, старая майка сидела уверенно, седые волосы не смущали. Моя бабушка очень добрый человек, хоть иногда из-за старческих замашек кажется, что она уже того. Я донёс её сумки, мы посидели, покушали, я отвечал на её типичные вопросы. Она привезла по просьбе моей матери мой выпускной альбом, я его отнёс в свою комнату, чтобы не забыть. "Может покажу его Соне и Кате позже." - подумал тогда я. Вскоре бабушка легла спать. А я остался на веранде в своей кофте, наблюдая за ночью. Там я думал и размышлял, придумывал складные, по моему мнению, красивые строки. "Раньше у меня были мечты, желания. Теперь будто они все стёрлись из моей головы, из моего сознания, и как бы их и не было вовсе. Впрочем, не скажу, что хотя бы толику тех грёз я бы смог воплотить. Я не думал становится писателем, даже представить себе такого не мог. Не думал, что свяжу свою жизнь с чем-то творческим, пока мне не наступило четырнадцать лет. В этот год я впервые написал стих, за ним ещё и ещё. Правила языка меня особо не смущали в то время. Запятые сидели свесив крючки где попало. Дефисы и двоеточия были странными дополнениями в строю слов. Потом я увлёкся литературой. В городе я скрывал о своей писательской деятельности от друзей и родителей - боялся быть не признанным. В итоге только летом я дал прочесть Кате один из своих стихов. На мой нынешний взгляд он довольно никудышный, однако на тот возраст - вполне. Как сейчас помню: Катя долго вчитывалась, будто вникая в смысл каждого словосочетания. Глаза её бежали по строкам, листок загибался её пальцами. Она прямо-таки томила своим чтением. Из-за сомнений и страха, что Кате не понравится, я смотрел в пол, усевшись на своей кровати, сжав кулаки на коленях. Она дочитала, подняла очи на меня и с искренним удивлением сказала: "почему ты раньше не рассказывал о своём таланте, Женя?". Я ответил что-то невнятное по типу: "не знаю. Да я и не так давно открыл его в себе." Катя была по настоящему поражена написанным. Она даже попросила оставить ей листок со стишком. Катя часто упоминала мои стихи в те годы, казалось она ими восхищалась. Меня больше поразило, что я не начал после этого клепать стихи для Кати. Вместо этого, продолжил писать в размеренном темпе, также по вдохновению, по идее. Но тогда меня по настоящему воодушевила эта реакция подруги, мне стало легче писать, стоило только поделиться с кем-то своим творчеством. Через пару дней, Катя с моего разрешения, показала оставленное мною ей стихотворение Соне. Она тоже изрядно удивилась, ей очень понравилось. Восторг сопровождал меня от двух подруг. Уже тогда я не дружил ни с кем кроме них на даче." Через двадцать минут сидения на веранде стало прохладно и я ушёл к себе в комнату. Я включил на ощупь свет, на столе лежал тот самый альбом. Открыв медленно и даже вальяжно школьный альбом, я посмотрел на своё фото, так как оно было на первой странице. Ничего впечатляющего. Я перевернул страницу. Фото учителей. Сердце моё еле заметно ёкнуло, но не особо заметил этого. Бегло пробежавшись по ненавистным мне учителям я не выдержал и перевернул ещё одну страницу. На ней были личные фотографии каждого. Первые секунды рассмотрения и первые люди на вверху страницы не вызвали во мне ничего особого, может каплю ностальгии, потому что это были всё же мои друзья. По истечению этих секунд и друзей, я увидел мне противных, так горько ненавистных людей, тварей, которые презирали меня ни за что, за это я презирал и ненавидел их в ответ, но питал эту тщеславную ненависть глубоко в себе, не показывая им. Говорил я всегда с ними, изображая милое или очень серьёзное выражение лица, чтобы они больше негодовали обо мне, больше показывали ко мне свою злость и грязную ненависть, вскипяченую их неполноценными поступками и разумом. После пары лет таких изощрений и терпений, я начал относится к ним до невозможного высокомерно, тщеславно и жутко игриво, всегда иронизируя над их глупыми ошибками, что невероятно выводило их из себя, бывало даже настолько я их этим раздражал, что они ходили жаловаться целой группкой прошмандовок, которыми они на самом деле и являлись, к учителям и классному руководителю. Жаловались они конечно так, скорее ныли о том, что я такой, секой, не веду себя так, как они этого хотят. Моя гордость бы даже не позволила такой потешной игры надо мной, поэтому я игрался с ними. Ох, я упивался этим вы бы знали как! Классная руководительница выслушивала их трёп, часто перебивающийся не относящимися к ситуации оскорблениями в мой адрес, она это принимала, но ничего не делала с этой информацией, ей было не до меня. Откуда я это всё знаю? Да потому что прямо в классе, даже в тот момент, когда находился я, они ныли, пытаясь потешаться и посмеяться надо мной. Помню взгляды учителей смотрящих на меня в тот момент. Ох, это искреннее удивление и настороженность читалась в их окулярных глазах. А я смотрел обычно оперевшись об стенку, повесив подбородок горделиво, чтобы им неугодно было, чтобы ещё более дерзкими в эпитетах становились эти шлюхи. Пара учителей стали ненавидеть меня на равне с ними, смотря на меня из подо лба навязчиво. Это меня уже раздражало сильнее. Учителя были вне игры. Они лишь компромисс в этой стратегии. Их я не мог переиграть в своё удовольствие. Хотя и часто пытался, например математичку, которая и до этого меня не любила, но после, стала зверем с клыками, по которым течёт разъедающий яд. Невзлюбила меня она также за мою гордость и отстаивание своих идеалов. От меня подколы и очень аккуратные упрёки сыпались обычно через каждый урок. Один урок терплю её, на следующий переступаю в нападение. Многие мои одноклассники кстати любили и уважали мои сцены с учительницей, так как я смелее был остальных и озвучивал ей в лицо проблемы, касающиеся всего обучения нашего класса, ну и иногда про себя не забывал и скандал вспыхивал для меня обыкновенный, но не для неё. Ооо, для неё это была катастрофа, апокалипсис наступающий убийственными шагами. Ну и конечно, те мрази смотрели на меня подняв свои свиньи пяточки́, смотря за пытающийся мне дерзить учительницей. Я вероломно парировал её уколы, но старому человеку не всё ли равно? Конечно же да! Ей плевать было на мои ответы, а я продолжал наслаждаясь пиром превосходства. Всегда любил её взгляд, который пыталась она то и дело спрятать: явно побеждённый, но не принимающий поражения. Обожал, ох как обожал эти все взгляды, от усталых конфликтами, до ждущих развязки, криков и прочего, даже взглядов тех мразей, которые ждали от меня падения и подножки от учителя. Ненависть была хоть моя сильна, но на конкретные и открытые стычки я даже не пытался выходить с этими тварями. Их много - я один. Хоть и умнее. Поэтому и не выходил, потому что знал цену последствий. Оскорбления учительницы? На учителей всем давно плевать, они своё отжили, а родители учеников сила серьёзная. Конечно моя, упомяну как: "Бывшая слушательница" разгадала моё положение и пропиталась ко мне женской жалостью. Желела она меня из-за того, какой "грустный" я сидел. А ведь это было моё обычное лицо. *Она* меня ни капли не знала ни до, ни после. Женская жалость - это ил, тонущий в людях обоих полов. Сейчас ненависть ушла, эмоции прервались, остались последствия той дурости, которая развилась у меня из-за отношений с *ней*. Я не любил *её* никогда, никогда не любил. Я не понимал зачем каждый раз выхожу с *ней* гулять, жду *её* по несколько часов у подъезда, на морозе, съёжившись в тонкой куртке. Все разговоры я терпел и никак иначе. Не понимаю откуда у меня было столько нервов. Меня успокаивало лишь то, что мы обнимались каждый раз перед *её* уходом. Мне нравилось на самом деле только эта близость, я хотел *её* тело, я не думал об этом, но после осознал, стал зачем-то ненавидеть себя за похоть. Я стал тем самым мужичком, который хочет только секса. Но я не думал об этом всерьёз, я не осозновал этого, я считал, что влюблён. Я дрался из-за этой дуры! Я человек не умеющий и не желающий драться, но однажды в моей жизни была всё же драка. Дурная, из которой я вышел не пойми кем. Если ты избил человека до крови и до потери сознания, и сам при этом упал через минуту таким же, считаешься ли ты победителем? Не знаю. Но эта драка случилась из-за этой твари. Меня невыносимо раздражало то, что я сражался за чёртово тело, за свою похоть. Я думал, что сражаюсь за девушку, ради своих чувств, ради надуманной тогда любви к *ней*, о которой я тогда не задумывался на самом деле. Я не думал, что люблю, я просто встречался, мы просто встречались, *она* и вправду влюбилась в меня из-за жалости, а я даже не влюблялся, хоть *она* и была привлекательной, но я перепутал ощущения, я хотел подсознательно лишь страсти, тела. Я сжал альбом в правой руке, готов был разорвать его, эмоции меня опередили, во мне проснулась злость и ярость, глаза стали шире, наполнились гневом, губы сжались в злобе. Пальцы помяли бумагу с гладкими, отредактированными фотографиями. Произошёл удар по столу, я стоял с кулаком на столе, на пол полетел альбом, шурша своими листками. Я весь пылал от гнева. Неприятные, бессмысленные, не приводящие ни к чему, кроме как к тупым эмоциям воспоминания, поглощали мой разум, заставляя мою ярость воплощаться. Я пнул альбом, и так получивший сполна. Я часто дышал, беспрерывно, поднимая дыханием всё своё тело. Я начал слабеть, успокаиваться. Я упал на колени. В сердце начало вскрываться такое прорезающее, медленно и грустно режущее чувство тоски, которое хотелось лишь оплакивать. -Я ведь даже не любил её... никогда не мог. Никогда я не знал, что это такое по настоящему любить... Что это вообще такое?! Я не могу больше так, - я потихоньку начал терять ровное дыхание от груза в горле, - я вправду не могу... Зачем я вообще с ней тогда был! Чтобы что? Чтобы потешить своё эго!? Чтобы я теперь испытывал боль и неподдельный страх, когда меня касаются люди, которых я и вправду уважаю и... люблю. - маленькая искривленная улыбка появилась на моём лице, и сквозь текущую по моей щеке слезу я произнёс шёпотом: - Да. Я и вправду способен на что-то. Я смогу себя пересилить, сквозь старую и новую боль, я смогу. - всё было проговорено даже немного страшно и пугающе со стороны. Я изнемождённо сидел, потом так же изнемождённо встал, стоял минуту с пустым взором в стену. Я подошёл к выключателю, нажал на него - жёлтый свет в комнате погас. Я неуклюже дошёл до кровати, лёг на неё. С таким же пустым, без выражения чего-либо взглядом смотрел в тёмный потолок, мысли пустынны. Я обернулся одеялом, закрыл глаза, на щеке засохла нить слезы.