Брошенное счастье

— Мальчик мой, славный мой, мечта моя. Господи, я не верю, — Чимин протягивал трясущиеся руки к малышу, но дотронуться боялся. Ему не верилось, что именно сейчас, в эту самую минуту исполнилась главная мечта всей его жизни — он станет папой. — Чимин, — окликнул его Кай, — Чимин, — чуть громче. Реакции ноль, омега почти невесомо проводил кончиками пальцев по одеяльцу. Малыш смотрел на него, или Чимину так казалось или хотелось. Он будто изучал его, знакомился, — Минни, — Кай повысил голос и дернул Чимина за рукав. Чимин вздрогнул: — Простите, простите меня. Семь лет, семь долгих лет ожидания. Чимин плакал, маска была пропитана насквозь, но слезы непроизвольно катились из глаз. Ему подали стакан воды с таблеткой успокоительного. — Выпей воды с таблеткой и успокойся, а то твое поведение не кажется нам нормальным, — немного строго сказал Кай. Со стороны поведение Чимина слегка напрягало присутствующих, он будто был не в себе. Кай заметил, как сотрудники органов опеки переглядываются. Он решил немного разбавить атмосферу и слегка надавить своим статусом, чего прежде никогда не делал. Не мог же он объяснить совершенно чужим людям, что пережил этот славный парень. Состояние Чимина было нормальным лишь для Чона, ведь он один знал, что значил этот малыш для омеги. — Конечно, конечно, простите меня. Я нормальный, честно, — испуганно сказал Чимин, когда выпил таблетку успокоительного. Холодная вода будто отрезвила его. Присутствующие слегка улыбнулись. — Почему вы назвали мальчика Кумом? — спросил заведующий отделением. — Ребенок — это моя самая главная мечта, — спокойно сказал Чимин, — у меня было три выкидыша. Мой организм не способен выносить ребенка, — Чимин тяжело вздохнул. Кто-то смотрел с пониманием, кто-то с сочувствием, теперь всем была понятна такая реакция омеги на малыша, — Когда я принял решение усыновить ребенка, то и имя ему придумал сразу. Даже если у него уже есть имя, подумал я тогда, я запишу Кум, как второе. — Вам не придется этого делать, — заведующий снял с боковой панели планшет. Ким Кум, омега, живой, вес 2.870кг, рост 48см, 6 баллов по шкале Апгар, сирота, отказник, 09.05.2021 год — гласила надпись. — Его папа умер через несколько часов после его рождения, — продолжил доктор, — отец на следующий день написал отказную. Малыш хоть и родился слегка недоношенным, но за недельное пребывание успел набрать уже сто грамм, для нас это очень хороший показатель. Он и в кювезе-то пробыл всего три дня. По всем медицинским показателям мы обязаны передать его в органы опеки. Дольше держать ребенка без особых медицинских процедур мы не можем. Фамилию мы ему дали как самую распространенную в Корее, его отец не разрешил дать свою, а имя — Кум, так называл его омега перед смертью. — Ой, — вскрикнул Чимин, — значит он тоже хотел назвать его Кумом? Какое счастье, что мне придется поменять моему Куму только фамилию. Все время, что мы здесь, он даже ни разу не заплакал, — сказал Чимин. Малыш на соседней кроватке давно проснулся и его отвезли для кормления. — Мы сами ни разу не слышали, чтобы он плакал. Он очень спокойный и славный. Спит и кушает. — Он восхитительный, — сказал Чимин, смотря на вдруг уснувшего омежку, — как можно отказаться от такого чуда? — Я считаю, что пора оформлять документы, — сказал Кай, — ну, что, мальчик мой, — он с нежностью посмотрел на Чимина, — поздравляю, папочка. — Спасибо, папа Кай, — вырвалось у Чимина, — спасибо. Мне еще не верится, что это все правда. Боже мой, как же я счастлив. Я могу взять его на руки, так хочется подержать, пусть даже он спит? — Чимин задал вопрос так несмело и тихо, будто маленький мальчик, пытавшийся попросить что-то запретное. — Конечно, — ответил заведующий отделением, — это теперь ваш сынок. — Спасибо, спасибо, спасибо, — Чимин повторял слова благодарности, и слегка дрожащими руками вынул из кроватки омежку и тихонько прижал к себе, — господи, спасибо тебе, — шептал Чимин, — я до конца не могу поверить, что ты действительно мой. — Минни, — прервал Чимина Кай, — сотрудникам опеки необходимо забрать мальчика с собой. У нас тут еще очень много важных дел. Как только мы закончим, поедем за ним. — Я должен его сейчас отдать? — в глазах Чимина стояли слезы, — Почему нельзя, чтобы он все время был со мной, папа Кай? — Чимин, послушай, — голос Кая стал строгим, — у нас нет вещей, чтобы переодеть малыша и бутылочки с молоком. Чем ты его кормить будешь и во что переоденешь, пока мы тут будем заниматься бумажной волокитой? Так надо, Чимин. — Простите, хорошо, простите меня, — он прижимал к себе спящего омежку и плакал, — я совсем ненадолго, я обещаю, — негромко говорил Чимин сынишке, будто тот мог его слышать, — я сегодня же заберу тебя домой, мой Кум. — Ну вот и хорошо, родной, отдай мальчика. Сотрудники органов опеки забрали малыша. Чимин проводил их встревоженным взглядом. Кай приобнял омегу и улыбнулся. — Это последнее, о чем тебе стоит переживать. Скоро мы за ним поедем. — Просто я так волнуюсь. У меня даже руки вспотели. Он такой маленький, такой славный и он такой мой, мой Кум. Боже мой, — рассмеялся Чимин, — даже просто произносить МОЙ КУМ — это так здорово. — Дурашка, — Кай и остальные негромко рассмеялись. Теперь уже поведение Чимина не казалось им странным. Узнав немного о личном и, глядя на то, как бережно и какими горящими глазами Чимин смотрел на малыша, как прижимал его к себе и не хотел отдавать, говорило, что в руках этого омеги действительно находится самое главное сокровище всей его жизни. Двое сотрудников уехали в учреждение с ребенком, а один остался дооформить необходимые документы для передачи. В кабинете главврача все было уже готово. Таких случаев за всю историю клиники было очень мало, не более десяти. А чтобы такие влиятельные люди принимали непосредственное участие в усыновлении, доктор Хва Сок вообще не припомнит, и не потому что у него плохая память, а потому что такого не было ни разу. С утра ему позвонили, предупредили. А предупрежден, значит, вооружен. Чимину оформили карту по ведению всей беременности с анализами, УЗИ и всеми необходимыми медицинскими мероприятиями, начиная с его первого дня пребывания в Тэгу, включая родовой сертификат и последующий отпуск по беременности и родам, так захотел Кай, никому ничего не объясняя, для чего все это требуется. Захотел и точка, подстраховался от ненужных расспросов в дальнейшем. Задавать вопросы мужу мэра и руководителю благотворительных фондов руководство клиники в жизни бы не подумало, голова на плечах имелась. Когда все было подписано, омеги поднялись и пошли на выход. Кай задержался: — Подождите меня в коридоре, — обратился к Чимину и сотруднику опеки, — я сейчас. — Господин Чон, — главврач слегка поклонился, — я знаю, о чем вы хотите поговорить, мне уже звонили. Я уверяю вас, что беспокоиться не о чем. — Отлично, господин Хва, я хотел бы от своего имени и от имени нашего Минни поблагодарить вас. Вы даже представить не можете, какое сегодня случилось чудо. У меня только один вопрос. Не опомнится ли его отец и не будет ли докучать и расспрашивать, проводить свое личное расследование? Мне бы очень не хотелось такого сюрприза. Я хочу, чтобы все записи пребывания нас в стенах вашего учреждения незамедлительно были удалены и с парковки разумеется тоже, — строго, требовательно, не терпя каких-либо отлагательств. Таким тоном не просят, таким тоном приказывают. На лбу доктора выступила испарина. — Думаю, не стоит говорить о персонале, что должен держать рот на замке? — Попрошу вас не переживать об этом. Я лично за всем прослежу. — Это именно то, что я хотел услышать. Если будут вопросы по оборудованию или оснащению вашей клиники, можете смело со мной связываться. Прощайте, — Кай ослепительно улыбнулся и, развернувшись, вышел из кабинета. — До свидания, — сказал главврач, поклонившись. Как только Чон Кай вышел из кабинета, главврач плюхнулся в кресло, утирая носовым платком выступивший пот. Он столько раз слышал об этом омеге и видел по телевизору, но вот так вживую встречаться не доводилось. От Чон Кая исходила такая сила, стать и уверенность, что альфы поджимали свои хвосты при виде его, Хва Сок не был исключением. Как говорится — таких людей лучше иметь в друзьях, чем во врагах. Главврачу предстоял, пожалуй, один из самых важных и трудных разговоров в его жизни. Доктор Ким Намджун. Сейчас альфа находился на операции, секретарь предупредила подчиненных Намджуна о разговоре с руководителем. А пока доктор Ким занят, Хва Сок лично займется удалением каких-либо видеосвидетельств пребывания сегодняшних гостей. Через полчаса все было готово. Главврач сел в кресло, расслабил галстук — денек выдался жарким и насыщенным, голова болела нещадно. Через два часа Намджун забежал в палату и обнаружил совершенно пустую кроватку. Кума не было. Нигде. Его забрали. Намджун ничего не успел, а хотел сделать один очень важный поступок. Они с мужем решили сами усыновить омежку, где двое, там и трое. Но судьба распорядилась иначе. — Доктор Ким, — тронул его за руку молоденький омега. Намджун вздрогнул, он стоял около кроватки и варился в своих мыслях, ничего не замечая вокруг уже минут десять, — вас вызывает главврач, это срочно. — Иду, — устало ответил Намджун. Он предполагал, о чем пойдет разговор, и мысленно готовился. — Войдите, — услышал Намджун из-за двери, в которую постучался. Грузный, седовласый альфа с уставшим лицом, поправив очки на носу, указал Намджуну на кресло напротив себя: — Доктор Ким, — обратился главврач, — Намджун, — он устало вздохнул. Этот разговор будет очень тяжелым, но сверху поступил звонок и рисковать своим креслом руководитель клиники не собирался, как и лишаться такого специалиста в лице альфы. — Я в курсе ситуации, что произошла с семьей Мин. Знаю, что Юнги твой друг детства, знаю, что вы выросли в одном детском доме, это ни для кого не секрет. Знаю о его поступке и о том, что в дальнейшем он скорее всего пожалеет, что отказался от собственного ребенка. Но что сделано, то сделано, и назад уже возврата нет. — Господин Хва, — обратился Намджун, — я совершил большую ошибку, вернее опоздал. Мы с мужем решили сами усыновить омежку, а там, глядишь, и Юнги опомнился бы и забрал сына, но пока я вытаскивал его, приводил в человеческий вид, время было упущено, документы уже были направлены в органы опеки. — Именно об этом я и хотел с тобой поговорить. Все было сделано по закону, ничьи права нарушены не были. Через три дня отказа от ребенка мы обязаны были направить документы в соответствующую инстанцию, что и было сделано. Опомнись отец, мы могли бы отозвать документы, пусть бы Мин в суде доказывал свое отцовство, но мальчика бы не отдали в опеку. Вся больница знает, как ты носился со своим другом последнюю неделю. А теперь все уже случилось. Ты и так продержал мальчика тут довольно долго, — Намджуна передернуло, и главврач это заметил, — а ты думал я не знаю? Я все знаю, Намджун. Ты же наверняка слышал про очереди на таких детей? — Намджун кивнул в согласии, — Так вот, ребенок попал в очень хорошую, обеспеченную семью. Это единственное, что тебе нужно знать. Переживать за мальчика не стоит. Как не стоит выяснять, кто они и откуда. Мне поступил очень неприятный звонок, в котором сообщалось, что если ты будешь задавать ненужные вопросы или что-то выяснять, то своего места лишишься не только ты, но и я. А мне бы этого очень не хотелось. Терять свое кресло и такого высококлассного специалиста как ты, я не планирую. У нас у обоих есть семьи. Я надеюсь, ты понимаешь, о чем я говорю? — Намджун опять кивнул. Он прекрасно осознавал, что говорит руководитель. Ему ясно дали понять, что выясняя что-то и задавая ненужные вопросы, он станет причиной в лучшем случае лишения должности для них обоих. Про худшее и думать не хотелось. У каждого была семья — муж, дети и даже внуки. — Вы свободны, доктор Ким, надеюсь, что это был первый и последний наш с вами разговор на эту тему. — Я все понял, господин Хва, — устало сказал Намджун. — Я даю тебе неделю отпуска, побудь с семьей. Ты очень хороший друг, Намджун. — Юнги так не считает, — скривил губы в подобие улыбки Намджун. По внешнему виду было понятно, как он устал за последнее время. — Все наладится, Намджун. — Я очень на это надеюсь. Спасибо за понимание, господин Хва, — Намджун поклонился и вышел из кабинета. Впереди у него неделя отпуска. Он проведет ее со своими горячо любимыми мальчишками и мужем. Юнги ушел в запой, на работе не появлялся, благо было, на кого оставить свой бизнес, который работал как швейцарские часы, без сбоев и остановок. Достойную смену вырастил. Свет в окнах дома не горел, но соседи сказали, что к нему постоянно приезжает доставка. Значит хотя бы не голодает и живой, раз каждый день к нему приезжает курьер. Намджун даст другу время самому прийти в себя. Он знает Юнги, знает как самого себя. Юнги вернется, вопрос — когда? На него у Кима ответа не было. Как и ответа на то, что тот будет делать, когда придет в себя. Намджун был уверен, что Юнги захочет вернуть своего сынишку. И даже попросит помощи у него, но вот помочь Намджун будет не в силах. Ему сегодня ясно дали понять, чем может обернуться для него расследование о дальнейшей судьбе ребенка. Намджун устало выдохнул. Пусть Юнги вернется, и тогда они совместно будут решать вопросы, если конечно друг захочет. А сейчас Намджуну хотелось выключить в голове все мысли. Он устал, чертовски устал. Человек он в конце-то концов. От бессилия хотелось плакать, спрятаться и не видеть ничего вокруг. И у него было такое место. Его дом. В душе он был рад за маленького мальчика, у которого теперь будут любящие родители, при том обеспеченные, что немаловажно в нынешнее время. Такие дети, как Кум, «нормальные», от «правильных» родителей были редкостью в усыновлении, а младенцы скорее исключением. Ну не может прийти в голову здравомыслящим людям, в отличие от пьющих, гулящих и ведущих асоциальный образ жизни омег, сдать ребенка в детский дом. Намджун сто раз прокручивал в голове мысли, почему не написал заявление об опеке в первый же день отказа Юнги? И сам же себе на него отвечал — он потратил это время на «вытаскивание» Юнги из его личного ада. Не получилось. Намджун поначалу винил себя, просчитывал в голове, что еще можно было сделать, но понимал, что и так сделал все возможное. Юнги не хотел бороться, а заставить его Намджун тоже не мог. Он даже боялся представить, когда Юнги выползет из своего болота, что он будет делать. Намджун подумает об этом позже, когда придет время. А сейчас он ехал к своей семье. Туда, где его ждут, где его любят, ценят и ему сейчас, как никогда, нужны были эти родные люди, что смогут залечить душевные раны. В приют они приехали через полтора часа, решив все бумажные вопросы. Чимину не терпелось забрать свое маленькое сокровище. Наконец-то привезти его домой и, закрыв двери и оставшись с ним наедине, просто насмотреться, пощупать маленькие пальчики на ручках и ножках, вдохнуть аромат рая. Именно раем пахнут дети, так считал Чимин, и кто бы его не переубеждал в обратном, он своего мнения никогда не поменяет. Пока они шли по коридору, то тут, то там раздавались голоса малышей, по большей степени плач. Понятно, что персонала как всегда катастрофически не хватало, внимание каждому ребенку уделялось ровно столько, сколько было положено, ни больше, ни меньше. В стенах казенных учреждений инструкциям соответствовали прежде всего. Зарплата была средней, а ответственность огромной, поэтому выживали, как могли. Здесь работал уже сложившийся коллектив, молодежь не справлялась эмоционально, каждый день видя эти глаза, в которых всегда был один и тот же немой вопрос — ЗА ЧТО? Чимина очень поразила холодность персонала к слезам малышей. Он периодически прикладывал руки к груди, когда сердце пропускало удар, или закрывал уши от громкого или резкого плача очередного маленького воспитанника. Директор приюта, увидев глаза Чимина, понял все без слов. — Я догадываюсь, о чем вы думаете. Что мы все тут бездушные, судя по вашим испуганным глазам. По-другому тут не выжить, приходится приспосабливаться, черстветь. Мы не можем сделать так, чтобы детей у нас уменьшилось в разы. Отдавать кому-либо предпочтение тоже будет неправильно. Не осуждайте нас, мы и так стараемся, как можем. — Что вы, — испугался Чимин, — я не думаю про вас плохо. Наоборот, вы для них заменяете семью, я даже представить боюсь, какая тут сложная работа. Я бы не смог. Я просто не понимаю, как можно отказаться от того, кого носил в себе девять месяцев. У меня сердце сжимается, когда я слышу, как они плачут. Сколько у вас их тут? — Ровно двести. Мы… — Двести, — Чимин встал посреди коридора, как вкопанный, — двести брошенных сердечек. Господи, за что им это? — Мы уже привыкли. Такой вопрос задают вновь прибывшие сотрудники, старожилы лишь улыбаются. У большей половины несерьезные медицинские отклонения, есть очень тяжелые случаи, таких деток мы перенаправляем в интернаты с особым содержанием. Чем ближе они шли к административной части учреждения, тем все чаще плач сменялся голосами взрослых и нежным щебетанием малышей. — Здесь у нас более старшие детки, — пояснил директор, заметив сменившееся настроение гостей. Если по лицу Чимина можно было прочитать, что он думает, то Кая выдавали лишь глаза. Из них будто летели искры. Попадись ему в данный момент папаша-отказник, омега испепелил бы его. Было видно, как некомфортно находиться здесь этим людям. Кай был образцовым родителем, а Чимину только предстояло стать таковым. В том, что Чимин будет прекрасным папой, сомнений не было. — Простите меня, — сказал Чимин, — так хочется побыстрее забрать моего Кума и поехать домой, — он несмело улыбнулся. — Конечно, я вас понимаю, — в ответ улыбнулся директор, — документы готовы. Подпишите и можете ехать домой. — Спасибо, — засиял Чимин. — Это вам спасибо, что решили подарить семью одному маленькому человечку. — Это не я, а он подарит мне семью и исполнит мое главное желание — стать папой. Через час, они ехали в машине домой. Чимину помогли сесть в автомобиль, ведь с малышом на руках сделать это было нелегко, но когда омега взял на руки свое маленькое сокровище, то уже выпускать отказывался. Он всю дорогу смотрел на маленькое чудо, вдыхал его аромат, что-то шептал ему и был настолько счастлив, что прерывать его идиллию было бы кощунством. Когда они подъехали к дому, Чимин вылез из машины и протянул свой кулек счастья Каю. — Папа Кай, подержишь? — Доверяешь? — улыбнулся омега. — Разве могу не доверять? Благодаря тебе у меня есть мой сынок. А теперь я могу избавиться от этого, — Чимин приподнял блузку и вытащил из-под нее накладку на живот, — сам не знаю почему, но в последнее время мне стали сниться странные сны, будто кто-то зовет меня и плачет. Я чувствовал, что скоро в моей жизни случится что-то хорошее и мое желание наконец-то исполнится. Поэтому я купил эту обманку и носил ее. Я и раньше не очень любил обтягивающие вещи, а теперь ни у кого на работе не возникнет сомнений, что я смог родить малыша. — А вот об этом вообще можешь не волноваться. Ёнсу обо всем позаботился. Он сказал, что у тебя случились преждевременные роды и ты в больнице. — Сколько же хлопот я вам доставил. Вы из-за меня пошли на такую ложь, — Чимин поражался, как совершенно чужие люди рискуют для него. Раскройся все это, и был бы большой скандал, думал Чимин, сплетен было бы не избежать. — О чем ты говоришь, Минни? Все по закону, никаких хлопот и уж тем более большой лжи. Все это сделано, чтобы обезопасить тебя в первую очередь. Небольшая ложь во спасение, тебе не о чем переживать. Ты знаешь, отец Кума Ми… — НЕТ! — громко выкрикнул Чимин. — Пожалуйста, никогда не произносите имя этого человека. Его нет, он умер вместе со своим мужем. Я ничего не хочу знать и слышать. Он предатель, увидь я его сейчас — плюнул бы в его рожу. Про мертвых либо хорошо, либо никак. Вот и я — никак. Тем более Ким Кума больше нет и никогда не будет, есть Пак Кум. Мой Кум, — Чимин вдруг замолчал, будто вспомнил про что-то важное, — ой, а смесь и бутылочка, я совсем забыл. — Никто ничего не забыл, пошли домой. Кай отпустил машину с водителем, и омеги прошли по дорожке к дому. Возле дома стояла машина Ёнсу и Бина. Ёнсу с Минхо стояли на веранде и пили кофе. — Вы приехали знакомиться с новым сотрудником холдинга? — спросил с улыбкой Чимин. — Разве мы могли пропустить такое событие? — ответил Ёнсу. — И правильно сделали. Только у меня дома нечем вас угостить. Я сам не знал, даже не готовился. — У тебя за спиной сам Чон Кай стоит, — подмигнул папе Ёнсу, тот в ответ послал сыну воздушный поцелуй, — ты еще о чем-то переживаешь? — Разве я могу переживать, когда вокруг меня такие люди, — улыбнулся Чимин, — господин Бин? — Он в гостиной, пошли, — сказал Ёнсу. Минхо открыл двери и Чимин с малышом на руках вошел в дом. Вкусно пахло едой. Красивая надпись «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ, КУМ!!!» висела над дверью в коридор. Чимин улыбнулся, Чоны подготовились основательно. Двойная дверь в гостиную была закрыта. Парни одновременно отворили ее, и Чимин, сделав шаг за порог, замер. Все Чоны, родители его и Тэхёна сидели на диванах в ожидании омеги с малышом. Такого сюрприза Чимин точно не ожидал. Он застыл на пороге переводя взгляд с одного на другого, глаза вмиг наполнились слезами. Первым сорвался Тэхён. Он подлетел к Чимину и обнял друга, разглядывая сокровище на его руках: — Какая прелесть, — выдал Тэхён, — какой сладкий мальчик. Добро пожаловать в семью, Пак Кум, как же долго мы тебя ждали. Тэхён забрал малыша, Чимин отмер и посмотрел на папу, что уже стоял рядом. — Поздравляю тебя, сынок, — Джису обнял Чимина и они оба расплакались. — Папочка, моя мечта наконец-то сбылась, — плакал Чимин. Тэхён уже вовсю знакомил нового члена своего семейства с остальными. Омежка хлопал сонными глазками и разглядывал такое количество народа. — Откуда вы все здесь? Как такое возможно? — спросил Чимин. — Минни, — Хосок обнял Чимина, — однажды альфы семьи Чон сделали очень правильный шаг в выборе омег и не прогадали. — Это точно, — сказал, улыбаясь, Чимин, — и за это вам огромное спасибо, господа Чон, — Чимин поклонился альфам, те в ответ кивнули и улыбнулись. Да уж, их омеги — это счастливый билет в жизни. Лэй с Фэем разглядывали маленького омежку, рассуждая, подойдет ли ему корона, которую они видели в магазине. Было видно, что этого маленького мальчика приняли в семью, раз уже хотели нарядить. Со своим младшим братиком-альфочкой мальчишкам категорически было запрещено что-то делать, одевать или красить. Омежкам это не нравилось, но теперь останется немного подождать и можно будет претворять свои идеи в жизнь. — Давай, вырастай побыстрее, — сказал Лэй, — у нас есть много чего, что мы должны тебе отдать. Когда все объятия и поздравления закончились, все переместились в столовую за шикарно накрытый стол. После ужина Чон Бин забрал альф, и они уехали в закрытый мужской клуб отдыхать. Омеги остались дома, Чимин слушал их советы, впитывал, что-то конспектировал. Когда пришло время купать Кума, Чимин заволновался, что сделать это не представится возможным, но он и тут ошибся — Кай позаботился обо всем. Уникальность этого омеги поражала. Как только он узнал, что появился малыш-отказник, который был будто из мечтаний Чимина, то сразу же собрал всю нужную информацию и подключил все свое влияние, чтобы заполучить омежку. Ему достоверно была преподнесена информация по семье Мин, начиная с самого рождения. И про Намджуна Кай знал, поэтому и подстраховался с документами, картами и видео. Дети были искупаны и уложены спать. Омеги собрались на кухне пить чай. В воскресенье все уедут, останется только Джису, он взял на работе отпуск, чтобы помочь Чимину. — Папочка, у моего счастья глазки-бусинки, — всхлипнув, сказал Чимин. Омега обнял сына и долго не выпускал из объятий. Его родительское сердце наконец-то успокоилось. Его мальчик, его частичка исполнил самую главную свою мечту, чего еще надо родителям для полного счастья? Видеть счастливыми своих детей, большего не нужно. В понедельник Ёнсу объявил всем в холдинге, что Чимин ушел в декретный отпуск, но сможет работать удаленно из дома и всю информацию передавать через Сону. Сону был очень удивлен такой новости, но виду не подал. Он решил вечером съездить к Чимину в гости. — Ты даже мне ничего не сказал, — будто обидевшись, сказал Сону. — А ты ничего и не спрашивал, — улыбнулся Чимин, держа на руках Кума. — А как сказать-то? Чимини, ты что-то располнел, друг мой, тебя разнесло — так я должен был сказать? Я же сам вечно на диетах, — улыбнувшись, сказал Сону. — Ага, на диетах ты, а в пекарне уплетаешь за обе щеки. И сейчас вон, папиной еды съел две тарелки и не поморщился, — рассмеялся Чимин. — Это вина твоего папы, что он так вкусно готовит. Господин Ёнсу сказал, что ты пока не будешь работать, а потом по удаленке сможешь курировать дела. — Я знаю, и спасибо ему за это. — Твоего животика совсем не было заметно, лишь чуть-чуть, и вещи ты носил свободные. Как жаль, что твой муж не увидел сыночка, — со вздохом сказал Сону. — Ну да, жаль, — ответил Чимин, вмиг покраснев. Он очень не любил врать, но тут, как говорится, ложь во спасение. Чимин поначалу хотел рассказать Сону правду о Куме, но заплакавший вдруг сынок, остановил омегу. «Это знак» — подумал Чимин. Пусть те, кто изначально знал об усыновлении, будут единственными, они точно никогда не проболтаются. Через неделю уехал Джису, он все это время напутствовал сына, помогая с малышом. Кум был настолько спокойным ребенком, что Чимин переживал, когда подходили часы кормления, а малыш спал. Будить его не хотелось, сон — это святое, считал Чимин. Он успокоился, только когда созвонился с доктором, который объяснил омеге, что, если малыш спит, то и тревожить его не нужно, проголодается и сам проснется. Сегодня Куму месяц. Пусть Чимин и забрал малыша спустя неделю, но по всем документам его дата рождения должна быть настоящей. На прием к доктору его отвезли Ёнсу и Минхо, сразу прекращая на корню все отговорки Чимина поехать самому. Кай навещал Чимина почти каждый день, Тэхён с папой постоянно были на связи. Доктор похвалил Чимина — Кум набрал за месяц пятьсот двадцать грамм, для недоношенного малыша это был очень хороший показатель. Довольный Чимин поехал домой, ему срочно нужно было похвалиться достижениями со своими родными. Он завел дневник новорожденного и каждое событие аккуратно вписывал в тетрадь. Даже такие незначительные вещи, как сон, еда или количество смененных подгузников, Чимин будет записывать, как самое важное, что случилось в их жизни за этот день. По всему дому Чимина лежали радионяни с убавленным звуком, но достаточным для того, чтобы при звонке Чимин смог услышать, ответить и не разбудить своего сыночка. Кроватка малыша перекочевала в спальню к омеге, и часто Чимин брал с собой сынишку в кровать, чтобы вволю насмотреться на него и втянуть полной грудью аромат своего сокровища. Малыши до определенного возраста не имели постоянного аромата, лишь отдаленно можно было услышать отдельные нотки. У всех этот процесс протекал индивидуально, начиная от полугода и до первой течки у омег или до первого гона у альф. Часто уже установившийся аромат, если он проявлялся, можно было услышать, когда ребенку исполнялся годик. Чимину показалось, что Кум пахнет мандаринами, или это корочки этого цитрусового, разложенного по всему дому, сбивали нюх омеги. Чимин выкинул из дома все имеющиеся запасы и убедился, что от его сынишки исходит тонкий аромат мандарина. Моя мандаринка, обращался Чимин к малышу. Он часто брал книжку со сказками и уходил в детскую, где сидя в кресле-качалке, читал сказки или пел колыбельные. Малыш засыпал почти сразу под мелодичный голос своего папочки. Чимин в эти моменты был настолько счастлив, что не передать словами. В одну из ночей, в конце июня, Чимин услышал плач своего сынишки, которого не успокаивали ни бутылочка с молоком, ни хождение по спальне и убаюкивание. — Что тебя беспокоит, моя мандаринка? Почему ты вдруг начал плакать? У тебя что-то болит? — Чимин задавал вопросы, будто надеясь получить ответ. Успокоился мальчик лишь в детской, когда Чимин сел в кресло-качалку и стал напевать колыбельную. Луна ярко светила в окно, будто подглядывая и смотря, правильно ли омега выполняет свои родительские обязанности. Чимин уже не единожды подмечал, что Куму нравится, когда он качается в кресле-качалке и мелодично поет или просто рассказывает сказку. Стоило пройти нескольким минутам, как мальчик засыпал. Чимин не мог найти этому объяснения. Но обеспокоенность поведением сынишки в эту ночь не покидала Чимина. Утром Чимин посмотрел в календарь и, посчитав дни, вздрогнул — ровно сорок девять дней с момента рождения Кума и смерти его биологического папы. Чимин не был сильно верующим, но кое-какие традиции соблюдал. И поминовение усопших было одной из них. Кай отвез их в ближайший буддийский храм, где Чимин заказал службу. Какое вероисповедание было у папы Кума Чимин не знал, поэтому сделал все так, как велело его сердце. Он, может быть, и на могилу бы сходил поблагодарить того за обретенное счастье, если бы знал, где она находится.

***

Долго у могилы Юри Юнги не задержался. Он бережно отодвинул букет Намджуна и положил свой рядом. Сегодняшний день выдался особенно жарким, или Юнги так казалось, потому что его многодневная попойка и скудная пища совсем не придавали сил. Юнги и сейчас казалось, что он до сих пор пьян. Это было не так уж и далеко от истины. Ему не хотелось пить, он устал, вымотался, но именно в алкогольном сне к нему приходил его Юри. Именно в таком состоянии он мог с ним общаться. Когда ложился спать на трезвую голову, это было всего несколько раз, то ему снились жуткие кошмары. Он с трудом просыпался, еле ковылял на кухню и среди срача, пакетов, коробок из-под еды и пустых бутылок находил непочатую и залпом выпивал почти половину. Когда алкоголь разливался по венам и возвращалась былая легкость, Юнги спешил «на свидание» к своему мужу. Ведь именно во сне Юри мог нежно поглаживать его по щеке, успокаивая, нежа его, как делал это бесчисленное количество раз наяву. Юнги хотел бы остаться тут навечно. Но этот последний сон, который он увидел прошлой ночью, будто вытащил его из морока, в котором он пребывал последнее время. «Мы больше не увидимся, Юнги.» «Я умер, Юнги.» «Исполни обещание, выполни клятву, Юнги.» «Найди нашего сына, позаботься о нем, Юнги.» Слова Юри нон-стоп звучали в голове Юнги. Пусть звучат, думал он, если видеть не смогу, то хотя бы слышать буду. Так успокаивал сам себя. Кепка, темные очки, черная футболка и брюки-карго, да уж. В парке аттракционов, куда приехал Юнги после кладбища, его смело можно было принять за охранника, а не за посетителя. Лишь большой букет шикарных белых роз говорил, что здесь этот человек явно не работает и пришел с другой целью. Юнги прикрыл глаза, вспоминая, где увидел сидящего Юри. Его глаза выцепили ту самую лавочку и, будто снова проваливаясь в сон, Юнги увидел, куда пошел Юри. Тропинка между деревьев была совсем незаметной, по ней не часто ходили люди, и Юнги направился по ней, пробираясь сквозь невысокий кустарник. Он шел уверенно, будто Юри вел его. Когда он оказался на поляне, то замер в оцепенении — плакучие ивы были посажены кругом и вся поляна пестрела многоцветием разных трав. Это было точным повторением сна. Как такое может быть? Видимо, сны бывают вещими. Юнги прошел в центр поляны, именно в то место, где стоял Юри, и вытащил из кармана брюк хрустальный сосуд с прахом любимого: — Даже тут я не исполнил твою мечту, так и не сводил тебя в этот парк. Он упал на колени и стал завывать раненным зверем, скуля и коря себя за совершенные ошибки. Юнги впился пальцами в землю под руками, словно хотел разорвать ее. На удивление почва под руками, когда Юнги стал ее разрывать, с легкостью поддалась. Он вырыл глубокую ямку и, поцеловав хрустальный сосуд с прахом, поместил тот на дно. Мысленно сто раз попросил прощения и, повторив обещание найти Кума и вернуть себе, стал закапывать ямку. Сверху был бережно положен большой букет белых роз. Он просидел там примерно час и пошел на выход из парка. Люди оборачивались на Юнги, внешний вид мужчины пугал, что неудивительно. Испачканные в земле брюки и руки, такое нечасто увидишь. Юнги не обращал внимания, только прибавил шагу, у него осталось последнее дело на сегодня. Выдохнул он уже находясь в салоне своего автомобиля. На ближайшей заправке привел себя в порядок и поехал в больницу. Он надеялся, что друг у него все еще остался и Юнги не просрал пожалуй единственного на данный момент человека в своей никчемной жизни. — Войдите, — сказал Намджун, когда услышал стук в дверь своего кабинета. Рабочий день почти закончился, пациентов на сегодня уже не было, осталось только заполнить карточки и можно было ехать домой. Дверь отворилась, и на пороге показался Юнги: — Я могу войти? — робко, несмело. — Юнги, — привстав, вымолвил Намджун. Уж кого-кого, а Юнги Намджун точно не ожидал сегодня увидеть. Вернее то, что от него осталось. Юнги никогда не был душой компании или весельчаком под номером один, но та уверенность, с которой друг шел по жизни и как твердо стоял на ногах, пережив такое в прошлом, уверяя себя и всех остальных, что все будет хорошо, иногда просто поражала. Ему верилось, за ним хотелось идти, и Намджун шел за ним, напитываясь этой уверенностью Юнги. Но сейчас, когда Намджун заглянул в его глаза, то увидел на дне тлеющие останки когда-то счастливой жизни Юнги. Последняя искорка взвилась ввысь и погасла. Перед ним был абсолютно выпотрошенный морально человек. — Я даже не знаю, куда я могу пойти. Мне не к кому больше идти. Если и ты меня прогонишь — я пойму. Помоги мне, друг, если после всего того, что я натворил, ты еще считаешь меня таковым. — Во всем мире ты единственный родной мне человек, — с горечью и печалью в голосе сказал Намджун. Они стояли на расстоянии вытянутой руки, боясь сделать первый шаг. Намджун всегда это чувствовал, знал, что Юнги единственный, кто понимает его с полуслова, с полувзгляда. Двадцать шесть лет вместе, плечом к плечу, читающими книжки с фонариком под одним одеялом, поедая фрукты в темноте комнаты, делясь теплом сердец, оставшихся без близких. Их всегда было двое, два друга, которые, не задумываясь, встанут спина к спине, чтобы защитить. Юри и семья Намджуна — это их неотъемлемая часть, их половинки и продолжение, но эти два парня в мире брошенных детей согревали свои души осознанием значимости и нужности друг в друге. Друг, что больше чем друг, друг — словно брат. Первым не выдержал Намджун: — Подойди ко мне, ну же, — Юнги было дернулся, его выставленная вперед рука задрожала, он вмиг стал белым, и испарина крупными каплями выступила на лбу. Намджун сделал два шага вперед и крепко схватил Юнги в свои дружеские объятия. Юнги уткнулся ему в грудь и завыл. Он сжал халат с рубашкой на спине альфы и истошно рыдал на груди друга. Намджун что было сил прижимал его к себе, заглушая вопль, подавляя истерику, сам роняя тихие слезы, что градом катились из глаз на плечо друга. Юнги выдохся эмоционально, сдался, а теперь, почувствовав родное плечо, расслабился. Кто сказал, что мужчины не плачут или не умеют этого делать? Мужские слезы — как вулкан, лава в котором еще спит. Если их нет, то и он спокоен, монолитен и безмолвен, а когда они появляются, извергаясь наружу, то воздух вокруг становится мертвым. Они выжигают, испепеляют и опаляют. Они горько-соленые на вкус, из мужских слез состоит Мертвое море. Часть их находится на дне Марианской впадины. Это слезы потери, горя, отчаяния и смерти. Мужские слезы — это страшно. Мужские слезы — это больно. Мужские слезы — навыверт души, на разрыв аорты, на сгущение крови и остановку сердца. Кто сказал, что мужчины не плачут? Юнги сейчас был на том самом дне Марианской впадины. Ему хотелось выбраться, найти путь к свету, вернуть того, кто был смыслом его жизни. Кто был ему вверен, подарен, оставлен с надеждой на лучшее, светлое и чистое. Кто не совершает ошибок? Кто вершит праведный суд? А судьи кто? Осознав всю трагичность, Юнги должен был все исправить. Вернуть, согреть, защитить. Повторение судьбы? Нет, нет, черт возьми! Когда истерика начала стихать, Намджун все равно крепко держал в своих объятиях друга. Ему казалось, что отпусти он Юнги, тот упадет, рассыплется и никогда уже не поднимется. Намджуну показалось, что даже в день смерти Юри, около крематория и на кладбище, Юнги выглядел куда более стойким, чем сейчас. Намджун знал, что ничем не сможет помочь, ему ясно дали это понять, но поговорить и поддержать друга — его прямая обязанность. — Пожалуйста… Помоги мне… Я должен вернуть моего мальчика… Намджун аккуратно отстранил Юнги и посадил на стул. Разговор предстоял тяжелый. Он достал из стола пару бокалов и бутылку дорогого виски. В клинике скорее всего уже пусто, его пропуск не отмечен на пункте охраны. Сотрудники ночной смены привыкли к тому, что зачастую доктор Ким выходил далеко за полночь, засиживаясь допоздна на работе. Намджун налил два бокала и протянул один Юнги. — Это больше не моя тема, — именно из-за алкоголя он лишился своего сокровища. Теперь это табу. — А я выпью, — сказал Намджун, — разговор будет не из легких, но тебе придется меня выслушать. Придется, понимаешь? — Юнги кивнул. С полувзгляда понимал, что дело дрянь. Но теперь он не уйдет, не сбежит, пока не узнает все до мельчайших подробностей. Юнги знал, что Намджун не будет его щадить и подбирать слова. Так даже лучше, лучше он узнает все и сразу, а потом будет думать, что делать дальше. Но Юнги не отступится, он принял решение, что будет зубами грызть землю, рвать её ногтями, пока не добьется своего. Он — детдомовский, закаленный с детства, решимости ему не занимать, как и стойкости духа. Да, он спасовал в тот момент, был раздавлен, как морально, так и физически, но не сейчас, не сегодня, когда впереди маячила надежда, пусть маленькая и призрачная, но она была. ЮНГИ НЕ ОТСТУПИТСЯ!!! — Как бы смешно и грустно это не звучало, — вздохнув, начал Намджун, — но есть отказники «нормальные» от «правильных» родителей и есть остальные дети, брошенные в роддомах или подкинутые, как я. Ты, кстати, из «нормальных», их конечно нельзя назвать отказниками, но сути это не меняет, они в любом случае находятся сначала в органах опеки, а потом попадают в детские дома. «Нормальные» — это дети, по разным причинам попавшие в такие учреждения, в основном из-за смерти всех родственников и отсутствия опекунов. Это дети из обычных благополучных семей, — Намджун вздохнул и продолжил, — на таких детей есть очередь. Глаза Юнги полезли на лоб. «Очередь? Как в магазине.» — пронеслось у него в голове. — Я не знаю, кто моя мать или мать Юри, да и остальных подкидышей и отказников. Скорее всего это молодой омега, нагулявший ребенка и решивший оставить его, отказаться, как от ненужного груза или бремени. Если бы тебе предложили усыновить ребенка, то от каких бы родителей ты его захотел? — Юнги сидел каменной статуей, — вот и я думаю, что скорее всего от нормальных родителей, а не от какой-нибудь гулящей особы. Такие дети не болеют, и патологий у них нет. Им просто не повезло в жизни лишиться враз семьи. Так вот, бездетные пары подают в органы опеки и детские дома заявления на усыновление, и как только появляется шанс, они его тут же используют. Так произошло и в этот раз. — Намджун замолчал. Он решил дать время Юнги на обработку уже поступившей информации. Намджун налил еще виски, продолжать разговор на трезвую голову было тяжело, — У нас есть три дня после подачи заявления на отказ от младенца в надежде, что родители опомнятся. Юнги соскочил со стула и встал к окну, прижавшись лбом. Стекло приятно холодило, остужая мозги. Внутри клокотала ярость. Ярость на самого себя. Не напиши он тогда отказную — забрал бы сына без всех этих заморочек. Юнги сейчас ненавидел себя. — По истечении трех дней документы перенаправляются в органы опеки, они приезжают и забирают малыша. Дальнейшая его судьба нам не известна. После того, как вашего малыша… — Имя… Сухо. Сипло. Безжизненно. — Кум, — Намджун без слов понимал, что хочет Юнги. Не стоило переспрашивать, что он имел ввиду, — Ким Кум. — Кум… Кум… Мечта… Его мечта, — почти шепотом. — Мы хотели усыновить его сами, уже приняли решение, мне всего-то надо было написать заявление, но я опоздал. Когда документы были переданы, через час тут уже был представитель. Я и так продержал его тут семь дней вместо четырех. Главврач вызвал меня и дал ясно понять, что его усыновили сразу же, как только они все покинули больницу. Также дал понять, что если я буду что-то выяснять, то лишусь по меньшей мере работы. Намекнул, что замешаны очень влиятельные люди. — Я тебя понял, — произнесено это было ровным, четким голосом. Юнги отлепился от окна и повернулся к Намджуну, — я бы ни за что не стал рисковать твоей семьей. Вы — единственное, что у меня осталось. Мы еще поборемся. Теперь я сделаю все сам. Спасибо тебе. — Не за что, — ответил Намджун, — ты придешь к нам? — Конечно, теперь я буду приходить к вам часто. Спасибо. Мне пора. — Пока, Юнги. Юнги крепко обнял Намджуна, тот обнял в ответ. Юнги вышел из кабинета. В другой ситуации Намджун бы порадовался, что его друг вернулся, словно феникс возродился из пепла. Но Намджун увидел стальной блеск в глазах Юнги. Решимость, что свернет горы и разрушит города, сметет преграды на его пути, пронесется ураганом в достижении своей цели. У Юнги была цель — вернуть свою мечту, своего сыночка, своего Кума. Поздно? Возможно. Но! Достичь невозможного?! Трудно, но он хотя бы попытается. Не в характере Юнги отступать. Он оступился, упал, провалился, а теперь поднялся. Попробуйте его остановить. Он сам пройдет этот тяжелый путь, в одиночку, так, чтобы и тень не упала на дорогих сердцу людей, которые могут пострадать от его поступков. Впереди много дел. Он бы не был Мин Юнги, если бы спасовал. А он — Мин Юнги.