Судья Чон

***

      

(Remembrance - Balmorhea)

      — Прошу всех встать, суд идёт, — звонким голосом оглашает секретарь, и в зале судебного заседания подскакивает публика.       — Прошу садиться.       Чон Чонгук, 40 лет, федеральный судья, вот уже 10 лет. Женат. Двое детей. Познакомился с Синой, своей супругой, ещё в студенческие годы. Великолепная красавица отличалась от всех, похожих внешне, молодых студенток не только ярким образом, ладной фигуркой и густыми каштановыми волосами, но и характером — задорный смех, прямой взгляд, вечное желание найти побольше приключений на свою задницу и филигранно отточенное чувство справедливости. И куда это всё ушло с годами?       «А туда же, куда и у тебя, Чон Чонгук», — одёрнул себя Его честь, когда подобная мысль проскользнула в голове однажды вечером по дороге домой, в то время как он наблюдал сквозь лобовое стекло, испещрённое ручьями моросящего дождя, за молодой парой, крепко держащейся за руки и несущейся через дорогу по лужам с громким заливистым смехом.       Чонгук пытался вырваться из обхватившей и поглотившей его до пояса трясины, называемой «рутина жизни», что норовила своими зелёными склизкими лапами достать до горла. Он пробовал оживить отношения с любимой супругой по-разному — устраивал романтические вечера, готовил сюрпризы, в отпуск организовывал путешествия, однажды даже выкрал её с работы — при этом у Чон Сины в наличии имелась лишь дамская сумочка с документами, которую она всегда держала при себе для порядка — и увёз её в другую страну на выходные.       Романтические вечера заканчивались обсуждением необходимых покупок на завтра, планами на ближайший месяц, разговорами о достижениях детей. Сюрпризы уже так не будоражили... Нет, она, конечно, старалась сыграть невероятную радость, счастье и своё удивление, но Чонгук всё равно замечал в её глазах холодные и безразличные всполохи, не до конца спрятанные за хлопаньем ресниц и сияющей белозубой улыбкой. Путешествия превращались в бесконечный шопинг. А за тот случай, когда он выкрал супругу с работы, выслушал кучу упрёков: «Одежда не та… Настроение не то… Время не то… Погода не та…»       — И вообще, Чон Чонгук, мы уже не дети, чтобы вот так спонтанно и необдуманно нестись непонятно куда и непонятно зачем! Мы должны были всё спланировать. И раз уж мы супруги — по-моему, такие вещи мы должны обсуждать вместе и решать всё должны тоже вместе. Ну, это же не на соседнюю улицу на свидание сходить, любимый!       Чонгук тогда почувствовал себя идиотом. Хорошо, что его милая Сина никогда не теряла голову и всегда могла подсказать, как правильно. Неправильно 40-летнему мужчине, тем более служащему в государственных органах, разгуливать в шортах и майке по улице. Нет, куртка-косуха — это не тот атрибут одежды, что подходит представительному члену общества. Отдых в палатках с кочующим туда-сюда маршрутом — это не подходит статусу и материальному положению их семьи. Негоже отцу двоих взрослых детей напиваться, да и вообще пить дешёвое пойло… Соджу с пивом они наслаждались студентами, теперь только люксовые напитки — коньяк, бренди, в крайнем случае, виски. Чонгук терпеть не мог их запах и чаще всего вообще не пил.       Сина его любила, Чонгук был в этом уверен. Столько лет вместе. Вместе отучились, рано поженились, вместе растили детей, поставили их на ноги. Заботились друг о друге. Чонгук не позволял теперь супруге хоть как-то себя утруждать — помощники по дому, заказ ужина из ресторана, если они устали и готовить неохота, личный водитель для неё, исполнение любых капризов.       И она о нём всегда заботилась: выглаженный с иголочки, чистый, опрятный, вкусно накормленный. Дом всегда в идеальном порядке и блещет чистотой — указания ведь тоже нужно уметь раздавать, а если бы Сина всё это не делала раньше сама, то она и не знала бы, что именно необходимо требовать от прислуги.       Секс по расписанию. Ну и что, что у Чонгука иногда возникает ощущение, будто они просто исполняют супружеский долг. Вернее, не так. Он просит — ему исполняют. Это его внутренние тараканы. Это его проблемы. Супруга ведь так же нежно его целует. Так же глубоко стонет, когда кончает…       Господи, что за мысли…       — В открытом судебном заседании рассматривается уголовное дело по обвинению Чхве Сою, Пак Кино, Ли Тэгиль в совершении преступлений, предусмотренных статьями 131, 111, 119 Уголовного кодекса. Прошу доложить о явке…       Чонгук уже давно утратил способность принимать такие дела очень близко к сердцу. Изнасилование. Причинение тяжкого вреда здоровью. Угроза убийством. Нет, конечно же ему жутко жаль потерпевшую — девочку, что сейчас прижимается к плечу матери, и ему противно видеть наглые, злостные выражения лиц подсудимых за решёткой, которые, вздёрнув подбородки, пристально наблюдают за ней, словно звери за своей добычей. Молодые, крепкие, красивые… только начали свой жизненный путь, а уже насквозь пропитались зловонной массой жестокости. Но Чонгук уже не страдает от каждой личной трагедии, что проходит через его руки, как раньше, он ими наелся… до отвала, до тошноты, сбегая в совещательную комнату с тонко сжатыми от приступа гнева губами, с глазами, выпученными и направленными в одну точку, чтобы ненароком не отпустить себя, не дать скопившейся влаге в глазах позорно проползти по щекам.       Сина и этому его учила, давно, когда он рассказывал ей о каком-то своём деле. Когда приехал домой и просто свалился перед ней на колени, вздрагивая от рвущегося наружу тайфуна непролитых слёз и хватаясь за её ноги в отчаянной попытке удержаться в их светлой действительности.       — Милый, — говорила она, приподнимая мужа за плечи, выслушав страшный рассказ о насильнике пасынка, который на протяжении трёх лет истязал маленького мальчика, и о маме, не верившей сыну и избивавшей собственного ребёнка за его грязные фантазии. — Любимый, а как ты думал? На свете очень много грязи и подлости, много монстров и страшных людей. Тебе нельзя принимать всё близко к сердцу. Абстрагируйся от этого. Представь себе, что ты просто смотришь фильм, бестселлер — нельзя чувствовать чувства, иначе тебя обвинят в некомпетентности. Тебе нельзя… нельзя… нельзя…       Но как же сильно эта девочка похожа на его дочь!       Государственный обвинитель уже огласил предъявленное подсудимым обвинение. Подсудимые изъявили желание давать показания первыми. Их по очереди допросили сторона обвинения и сторона защиты. Вину они не признают.       — Да она сама нас соблазняла! Да, мы с ней переспали, по очереди, как она и просила. Но мы не били её, мы сразу же после этого ушли. Она местная шлюха. Мало ли кто после нас к ней заявился! Её не трахал на районе только ленивый. Ей вообще должно быть стыдно кого-то обвинять в изнасиловании...       «Боже, какие ублюдки, какие сволочи, не наученные правильно понимать эту жизнь», —думает судья Чон. Даже если ты заплатил женщине за время близости с ней, даже если это её нелегальная профессия, даже если она трахалась с половиной страны, даже если разделась перед тобой и целовала тебя, как изголодавшаяся по ласке соблазнительница, даже если у тебя встал и источает жидкость от нетерпения и причиняет боль от желания — в тот момент, когда твой партнёр сказал «нет», ты должен, обязан остановиться… ты не имеешь права, ты не животное. Тебя бог, природа, процессы эволюции или что там ещё бывает наделили возможностью думать и слышать «нет». Даже если вы женаты уже сорок лет, но после слова «нет» продолжение — это состав уголовного преступления… Это изнасилование.       Потерпевшая отказывается давать показания, она практически шёпотом произносит это — просто не в состоянии повторить всё, что с ней творили, в присутствии всех этих людей. Но ирония состоит в том, что она на это не имеет права… Мало того, что над ней поиздевались, разломав весь её внутренний мир на куски, и не только морально, но и физически — вагина не приспособлена к тому, чтобы её трахали бутылкой от шампанского — она обязана сейчас рассказать в деталях всё, что с ней произошло.       Ей повторно разъясняют права и предупреждают об уголовной ответственности за необоснованный отказ от дачи показаний и за дачу заведомо ложных показаний... Девушка стоит на дрожащих ногах, опирается о трибуну худыми руками. Такая субтильная, израненная, в глазах стыд и боль борются с желанием добиться справедливости…       «Подонки!!! Нелюди!!! Мрази!!!» — Его честь сжимает снова губы.       «Милый, не позволяй эмоциям взять верх. Ты должен быть беспристрастным! Знаешь, сколько судебных ошибок допускала наша система?! Хорошо, что у нас есть мораторий на смертную казнь, иначе я даже себе не представляю, скольких лжеманьяков государство должно было бы оплакать в ином случае», — следом тихий монотонный голос Сины в голове. А у Чонгука сердце предательски сжимается… Там, за трибуной, могла стоять его дочь!       Стоп… никаких эмоций… Что пробило твою брешь, Господин судья?.. Её огромные, наполненные прозрачной влагой глаза, неверяще и отчаянно направленные на защитника этих подонков, который с презрительной усмешкой пытается запутать девушку? Её выкрик, когда он задаёт вопросы — кто именно в неё входил, с какой очерёдностью они это делали, каждому из них она говорила «нет» или только последнему? Её растерянность, когда прищуренные глаза защитника ползают по ней, и он, словно какая-то нечисть, пытается заколдовать потерпевшую, монотонно выспрашивает — почему она так дружелюбно общалась с ними до этих событий? Неужели парни ни с того ни с сего решили над ней поиздеваться? Почему вообще она открыла им дверь? Она же должна была видеть, что в коридоре подъезда трое нетрезвых молодых людей? А глаза девочки всё шире и шире! Она пришла сюда за защитой! Она жертва! Она потерпевшая! В её глазах теперь плещется страх! Она всё чаще отвечает на вопросы обречённым «Я не помню!», а защитник ликует…       Сука!!! Так похожа на его дочь!!! Такая маленькая!!! Хрупкая!!!       Стоп!!! Он должен быть беспристрастным!!! Презумпция невиновности!!! Подсудимый невиновен, пока его вина не будет доказана!!! Нельзя!!! Нельзя!!! Нельзя!!!       — В зал судебного заседания приглашается свидетель. Ким Тэхён, пожалуйста, проходите.       К двери зала судебного заседания подходит молодой человек весьма интересной наружности. Волосы светло-пшеничного цвета, золотистые пряди непослушно рассыпаны вдоль лица, и некоторые торчат, словно острые антенны, будто сканируют обстановку в зале, позволяя их владельцу прийти к определённым выводам по поводу всего происходящего. В руках бейсболка белого цвета, видимо, поэтому причёска растрепалась. Широкие светлые джинсы с огромными прорезями поперёк штанин настолько велики, что, кажется, по пути к трибуне он в них запутается и шлёпнется на вычищенный паркет. Футболка с разноцветными разводами по всему полотну, словно яркий плакат наплевательского отношения к негласному дресс-коду в этом здании.       «Пундя». Судья Чон не понимает, отчего в его голове возникает это слово. Такого даже не существует на свете. Похоже на прозвище. Но оно точь-в-точь характеризует этого мальчика. Такой красивый и такой несуразный. Что-то в образе молодого человека трогает душу судьи, что-то неуловимо притягательное и приятное одновременно, и таинственное. Его хочется разглядеть получше, услышать голос, разгадать причины и следствия. Почему именно такой образ? Именно такой взгляд, поворот головы? Каждый жест будто откровение. Откровение, которое именно сейчас и именно он, Чонгук, не может постичь. Загадка.       Свидетель легонько поворачивает голову в сторону решётки и мажет нечитаемым взглядом по уставившимся на него негодяям. Те в недоумении, они не знают, что может сказать этот мальчишка, не ведали, что их деяниям есть свидетели, и были уверены, что никто не посмеет давать показания против них. Кто решится переть против отморозков, что прославлены своими грязными делами на весь район? Может, залётный?       Тэхён стоит возле трибуны, прямо напротив судьи Чона, и Его честь замечает секундную нерешительность и страх на лице мальчишки, но тот, взглянув на потерпевшую, высоко вскидывает голову и режет пространство между трибуной и судьёй твёрдым решительным взглядом.       Устанавливается личность свидетеля.       Парень начинает рассказывать о себе, а судья дёргается внутренне от потрясающего тембра его голоса. Официальный тон совершенно не подходит этому звучанию. Он предназначен для чего-то другого. Например, петь или стихи читать, или что-то увлечённо рассказывать. Или шептать в тишине комнаты о своей любви, можно даже совсем близко, можно даже на ушко, можно даже вот той девочке, которая так надеется на его защиту.       Ким Тэхён. 24 года. Студент магистратуры Сеульского университета, факультет архитектуры на бюджетном отделении. Не женат. Детей нет. Проживает по тому же адресу, что и потерпевшая, снимает комнату на чердаке этого дома. В деле указано, что он сирота. Но нет сведений ни об интернате, где парень воспитывался, ни о приёмных родителях. Просто сведений нет. Ничего. Ни где родился, ни где крестился. Документы у парня в порядке, значит, ничего не скрывает. Работает на трёх работах, чтобы выживать.       Свидетелю разъясняются его права и обязанности. У свидетеля отбирается подписка.       Тэхён внимательно смотрит в лицо напротив себя, будто высматривает в глазах судьи ответ о его справедливости и беспристрастности. Чонгуку непонятно почему хочется сказать в эти карамельные глаза: «Не переживай, пундя, я буду справедлив». Он смотрит на мальчика, стараясь эту мысль вложить во взгляд тёмных глаз, и замечает, что его будто понимают — уголок губ свидетеля дёргается в довольной ухмылке.       — Расскажите, пожалуйста, всё, что вам известно по этому делу. Вы же понимаете, из-за чего вас сегодня пригласили?       — Да, Ваша честь, я понимаю.       Слегка поворачивает голову и смотрит на девочку так ласково, подбадривающе. Словно ангел, что хочет её починить, поддержать и убедить, что не всё в этом мире так ужасно, как она думает.       Волосы сияют золотистыми прядями в лучах солнца, что прорезается сквозь окно зала судебного заседания. Глаза такие красивые, яркие, выразительные — в них и сила, и некая трепетная слабость, схватившись в интимном танце, кружат по карамельному зрачку. Кожа ровная, медового цвета, бархатная.       Он стоит, выпрямившись, и не сводит глаз с вершителя судеб сегодняшних подсудимых и потерпевшей. Нет, парень не напряжён, но пытливый взгляд словно требует — будь справедлив. Руки, сцепленные в пальцах, уложил на трибуну, и в момент, когда их расслабил, Чонгук поразился их красоте. Длинные изящные пальцы, словно у пианиста.       Этот мальчик парадоксален. Его несуразный наряд и жизнь, о которой он рассказал, категорически не сочетаются с кричащим в каждом движении, в каждом повороте головы, каждой черте лица и манере, ярко выраженным врождённым аристократизмом. Будто какого-то лорда переодели, напялили на него эти широкие штаны и цветастую футболку и выпроводили из дворца пожить на улице и хлебнуть грязь этой жизни. Его мягкие широкие губы сомкнуты, но в них совсем не чувствуется напряжение, и Чонгук ловит себя на мысли, что хотел бы увидеть их в улыбке.       Судья одёргивает себя, напрягается от этой мысли и сжимает губы в собственном стыдливом осуждении.       — Помни о том, что Бог всё видит, Ким Тэхён, — из-за решётки на парня глазами разъярённого зверя глядит тот, кто наверное и считает себя этим Богом, потому что он рычаще продолжает: — И всё слышит. И каждое твоё слово он запомнит. И накажет тебя...       Пауза. Свидетелю угрожают. Это чувствуется в каждом жесте подонка за решёткой. Но угроза не прямая, а завёрнутая в грязный, порванный, вонючий холст... И с усмешкой:              — Если ты соврёшь!       Спокойная ухмылка с лица свидетеля не сходит, даже головы не поворачивает, не удостаивает внимания. Чон хочет сделать замечание подсудимому о недопустимости оказывать давление на свидетеля, но успевает лишь набрать воздуха в лёгкие, его перебивает монотонный голос Тэхёна:       — Я надеюсь, очень надеюсь, что Бог есть в твоём сердце, я в него не верю, но уповаю, что ты уверовал, все вы… И это приносит вам страдание, потому что наедине с ним вы знаете, за что умолять его о прощении…       Такой сильный и такой хрупкий. Неужели в нём совсем нет страха? Нет, он есть. Чонгук словил его в самом начале. Страх сверкнул в глазах парня на доли секунды. Но смелость не заключается в том, чтобы не бояться. Смелость, она в том, чтобы бояться, но всё равно делать, как считаешь правильным.       А в самом Чонгуке есть смелость?       Он вырос в семье обеспеченных родителей, которые любили его и желали для него самого лучшего. Поступил туда, куда велели они, хотя не чувствовал к этому стремления. Учился хорошо, но всегда мечтал среди изучения документов и судебной практики, что когда-нибудь, когда добьётся успеха и встанет твёрдо на ноги, когда отдаст долг родителям за их любовь и их надежды на него — Чонгук обязательно займётся любимым делом.       Рисование. Он горел этим в молодости. Занимался в художественной школе как хобби. Им даже заинтересовались педагоги, просили его картины для конкурсов и выставок молодых талантов. А потом всё как-то закрутилось-завертелось. Он поступил на юридический, встретил там Сину.       Вот кто сильно хотел там учиться и твёрдо знал, что находится на своём месте. Чонгук влюбился в её непримиримый характер и непоколебимые убеждения, влюбился в её смех и неимоверную теплоту, с которой она смотрела только на него. Они поженились, несмотря на уговоры родителей не спешить… Им было всего по девятнадцать лет, и вот там начались трудности.       Учёба наравне с клокочущим, разрывающим душу плачем сына, бессонные ночи по очереди, быт, семья. Новоиспечённые родители не хотели никакой помощи от старших — хотели им доказать, что те были неправы в своих предубеждениях, которые они столько талдычили младшим: «Семью нужно создавать в осознанном возрасте».       И доказали. Даже несмотря на то, что через год родилась их принцесса. Чонгук и Сина воспитали двоих прекрасных, просто потрясающих детей — Дживана и Джессику. Сина выбирала имена. Родители хотели, чтобы дети были свободны, не были привязаны к дому, к родителям, и поэтому воспитали в них широкие взгляды. После школы отправили их в Штаты на учёбу, а когда остались одни — будто произошло какое-то опустошение.       Нет, все эти годы они трепетно заботились друг о друге. Сина считала, что ей неимоверно повезло с таким мужем, как Чонгук, последний так же думал о своей супруге. Но образовавшуюся внутреннюю пустоту у них не получалось ничем заполнить. Сина организовала юридическую фирму, и та в короткое время приобрела громкое имя и статус. Она, впрочем, как и Гук, чаще пропадала на работе.       Дом уже не казался таким мягким и уютным, будто всё вокруг опостылело. Чонгук предлагал супруге сменить обстановку, уехать из этого района в другой дом. Отказаться от этой консервативно выстроенной громадины и построить на свой вкус небольшой уютный домик, но она была категорически против, объяснив это тем, что их закрытый квартал — самое подходящее для них место. Охрана, замечательная инфраструктура, соседи на той же социальной ступени, что и они. Сина считала, что это всё, к чему они до сих пор стремились, и глупо от этого всего отказываться.       Вечерами, за ужином и бокалом вина в полном молчании, наблюдая за своей супругой, Чонгук думал — любит ли он её так же, как прежде? Ему самому было стыдно за то, что такие вопросы возникали в его голове. Он первое время отметал их, но потом решился поговорить об этом с супругой. Конечно, не прямо. Он издалека начал, рассказал о пустоте в своей душе, о неудовлетворённости собой и своим местом в жизни, о страхе, что между ними что-то изменится и они потеряют друг друга, даже рассказал о кризисе среднего возраста, о котором прочёл много статей. И предложил сходить к психологу. Вместе. Пошутил, что нужно немного подремонтировать их ментальное состояние.       Сина внимательно его выслушала, ласково провела по щеке ладонью, вглядываясь в его чёрные глаза, и заверила, что чувствовать такое нормально, в этом нет ничего страшного. Что им просто необходимо отдохнуть, предложила съездить в отпуск к детям — видимо, они очень соскучились по своим крошкам и поэтому тоскуют. От услуг психолога категорически отказалась, объясняя это тем, что если узнают об их этих походах, то посчитают, что у них проблемы, и появится недоверие к их профессиональной пригодности. А ей это не нужно. И ему точно не нужно.       Однажды, вернувшись домой после ранней утренней пробежки, Чонгук, не доходя до спальни на втором этаже, присел на верхней ступени. Сердце терзало что-то тяжёлое, не имеющее никакого объяснения. Его мысли встрепенул звонок телефона супруги. Судя по разговору, звонила дочь. После рассказов о здоровье, своём и Чонгука, заверении, что в отпуск они к ним приедут, мужчина услышал слова, что перевернули его душу.       — Он в порядке, Джесси. И я в порядке. Да всё у меня хорошо, мы же так долго с тобой об этом говорили. Милая, он меня очень любит, заботится обо мне. Я чувствую это в каждом его жесте, в каждом движении. Я? А что я? — пауза, видимо, Сина слушала то, что ей говорят на той стороне. — Милая, любовь бывает разная. Я люблю его. Просто не так, как раньше. Он самый родной человек для меня, и если с ним что-то случится, то я сойду с ума. О чём ты говоришь, Джесси? Не знаю... Как родственника, как родного человека... — Сина задумывается над словами дочери и продолжает: — Я не знаю, милая. Я уже говорила тебе в прошлый раз, что это не тот разговор, который должен происходить между матерью и дочерью. Тебе не стоит рассуждать о выгорании нашей страсти и наших желаний, девочка. Это неправильно. Мы, в конце концов, твои родители. Мы сами разберёмся. Тебе лишь надо знать, что мы безумно, без оглядки любим тебя и Дживана, моя девочка. Скоро увидимся, жду с нетерпением.       Чонгук тогда понял, что у супруги происходит то же самое, что и у него внутри. Но она как-то с этим справляется. Любовь ведь и правда может быть разной — может, просто нужно пережить этот момент, и дальше всё наладится.       — Я проживаю в том же доме, что и потерпевшая, — мягкий бархатистый голос излагает все события, чему хозяин этого тембра был свидетелем. — Она живёт на втором этаже, а я снимаю комнату на чердаке. Лифт нашего дома спускается только до второго этажа, дальше нужно пользоваться лестницей. Я спустился на лифте и вспомнил, что забыл бумажник, мне нужно было в лавку. Вернулся, но никак не мог дождаться кабину, её уже вызвали наверх. Я решил воспользоваться лестницей и взбежал по пролёту на пол-этажа, когда услышал громкие крики пьяных орущих голосов, что барабанили по какой-то двери и звали кого-то. Я прислушался и понял, что пришли они к Мине. Я видел раньше потерпевшую в подъезде — приветливая, вежливая, всегда улыбалась, мы познакомились где-то полгода назад. Мне стало тревожно — не нужна ли ей моя помощь? Снова спустился и выглянул в коридор подъезда, когда Мина уже открыла дверь. Я чётко видел их лица, видел, что они пьяны, но Мина радушно им улыбалась и пригласила их внутрь. Парни не видели меня, а я решил, что раз девушку не смущает их состояние, то она их знает. Я решил, что она уверена в своей безопасности, и продолжил свой путь. Пошёл в лавку, купил всё необходимое и направился по своим делам. Отсутствовал, наверное, пару часов. Может, три часа. Когда я вернулся к дому, поднялся на второй этаж, снова подошёл к лифту и сел в него, то заметил за закрывающимися дверьми пробегающих к лестничной площадке этих же ребят. Они так спешили, с такой скоростью неслись вниз, что даже не взглянули в мою сторону. Я выскочил из кабины и направился в коридор, к двери Мины. Дверь была распахнута. Мина лежала на пороге.       Парнишка замолкает. Прямиком смотрит в глаза Чонгука, словно хочет передать всю трагедию, представшую перед его глазами, словно хочет отсыпать ему чувств, которые переполняют душу молодого человека, словно требует у него возмездия.       — Она вся была в крови. Глаз не было видно, они затекли — её били по лицу. Она даже не плакала, просто лежала и тихо стонала. Руки изодраны и исцарапаны. Я мог видеть всё, она была обнажена, — крепко зажмуривается, словно воспроизводит тот ужас за веками. — Тело всё было в синяках и кровоподтёках, одна нога вывернута как-то неестественно, её сломали. Каким образом она доползла до коридора — я не знаю. Промежность вся раскурочена, разорвана, и кровь, реки крови... по ногам и лужей на полу. Подонки, что это сделали, заслуживают самого строгого наказания. Бог? Где был Бог, когда эту девочку так изувечили?! Где тот Бог, если никто не сможет принести такие же страдания этим ублюдкам?!       — Я попрошу воздержаться свидетеля от оценочных суждений. Это не его дело. Только факты. Я протестую, Ваша честь! — вскакивает защитник.       — Вы протестуете против того, что те, кто совершил это преступление, заслуживают наказания, адвокат? — лицо каменное, скульптурно высеченные черты лица не выдают никакой эмоции, лишь резко очерченные скулы кажутся более заострёнными.       — Никак нет, Ваша честь, я лишь выполняю свою работу, защищаю своих клиентов.       — Ваших клиентов ещё никто не признал виновными, адвокат, свидетель лишь даёт показания. Мы ещё даже не спросили его о том, кого именно он видел в коридоре. Или вы сами уже знаете о виновности ваших подопечных? — сталь звенит в голосе, но лицо совершенно не меняет своего выражения. — Протест отклонён. Свидетель, продолжайте, пожалуйста, однако попрошу вас и всех участников процесса соблюдать регламент судебного заседания, воздержаться от нецензурных выражений и выкриков.       Тэхён рассказал всё в подробностях, спокойно отвечал на все вопросы прокурора и так же спокойно, не допуская ни одного противоречия, ответил на вопросы адвоката. Только единожды запнулся, когда защитник его спросил:       — В каких вы отношениях были с потерпевшей? Между вами не было романтической или сексуальной связи?       Тэхён поначалу немного растерялся… Однажды он встретил подвыпившую Мину в подъезде. Девушка сидела на полу, опираясь спиной о стену, и плакала. Тэхён не смог пройти мимо — спросил, не нужна ли девушке помощь и позволит ли она проводить её до квартиры. Мина протянула к нему руки, и он помог встать. Но когда ребята оказались внутри — девушка схватила его за талию, жалобно взглянула в глаза и провела ладонью по щеке. Потянулась к губам парня, а Тэхён отдёрнул голову. Ласково снял с себя её руки и собрался уходить, когда услышал за спиной:       — Ты тоже меня не хочешь? Я такая страшная? Или до тебя тоже дошли слухи, что я шлюха и давалка? Ты брезгуешь?       Тэхён тут же повернулся обратно. Обхватил девушку за запястья и усадил на диван.       — Мина... Тебе нужно моё мнение? — девушка кивнула, опустила голову и уставилась на свои руки, которыми она теребила край платья. — Я тебя совсем не знаю и не знаю, о чём ты говоришь. Милая, ты очень красивая, у тебя должно быть много поклонников, но я точно не тот, кто тебе необходим. Жить, как тебе хочется — это твой выбор. Никому из нас не позволено тебя за него осуждать. Но, судя по всему, ты за него осуждаешь себя сама. Если тебе не нравится чувствовать себя так в своём теле и в своей жизни — значит, её нужно изменить.       — Ты поможешь мне? — так испуганно и с такой надеждой.       — Я не знаю... Я бы, конечно, хотел, но кроме тебя самой в этом тебе никто не сможет помочь, милая. И я верю, что ты сможешь. Потому что любой человек сможет. Мы порой даже не знаем, насколько мы сильны. Надо только попробовать.       Тэхён не знал, нужно ли рассказать об этом случае, запнулся, но решил, что это не имеет никакого отношения к рассматриваемому делу, собрался и спокойно ответил:       — В приятельских.       Адвокат сразу ухватился за секунды растерянности свидетеля:       — В приятельских? — усмехнулся он.       — Да, в приятельских, — спокойно, без какой-либо лишней эмоции.       — Что-то мало верится, господин Ким Тэхён! Вы раньше бывали в квартире потерпевшей?       — Да, бывал, несколько раз.       — С какой целью?       — Один раз Мина приглашала меня на чай. Мы с ней пообщались и разошлись. В следующий раз пригласила на пирог, мы посмотрели фильм и попрощались. К чему вы ведёте, господин адвокат?       — Свидетель не может задавать мне вопросы, Ваша честь! — адвокат неприятно ухмыльнулся, что начало раздражать Чонгука.       Он вовсе не хотел знать, что связывает Ким Тэхёна и Мину. Почему-то не хотел. В голове неожиданно возникли образы того, как этот карамельный мальчик проводит своими невозможно красивыми пальцами по светлой коже девушки, по её волосам, как он шепчет ей на ухо своим бархатистым глубоким голосом о том, что хочет её, как прижимает к себе, и Чонгука это…. Злит?! Какого чёрта?! Чон Чонгук, ты вообще крышей поехал?!       — Ваше замечание принимается. Господин Ким, свидетель действительно не может задавать вопросов. Господин адвокат, но суд тоже интересует, к чему вы ведёте? Какое это имеет отношение к делу?       — К чему я веду? — пауза и снова эта шакалья улыбка. — А может быть, вы любите потерпевшую, может, состоите с ней в сексуальной или романтической связи? Может, вы решили почему-то наказать этих парней, ведь кроме вас её слова никто не подтвердил! Никаких отпечатков пальцев, никаких следов. Потерпевшая утверждает, что они били и насиловали её бутылкой шампанского, которая странным образом исчезла. Да, сексуальная связь была, но по её согласию, а дальше? Может, она даже не знает того, кто это с ней сделал! А вы из-за вашей с ней связи и ваших отношений решили поддержать её показания.       Чонгук не успевает прервать эту безумную тираду, как слышит спокойно и чётко произнесённое свидетелем на весь зал:       — Я гей! Мне не нравятся девушки. Мне нравятся мужчины.       В зале повисает тишина. Все смотрят на свидетеля недоумённо. Чонгук тоже. Его одёрнул громкий издевательский смех кого-то из-за решётки. И крик — зловещий, истеричный:       — И чё вы хотите сказать, я сяду за решётку из-за слов какого-то пидораса?! — снова заливается и громко продолжает, вскочив и схватившись за прутья решётки: — Так вот, послушай меня, пидор вонючий! С сегодняшнего дня твоя задница не останется пустой! Тебя будут драть все, потому что мои ребята сделают тебе одолжение — расскажут всему району, кто ты есть! Это не угроза, сладкий, это тебе подарок от меня! Так что начинай разрабатывать свою дырку сегодня вечером! С-с-сука-а-а!!!!       Этот подонок игнорирует стук судейского молотка, игнорирует указание конвоя. Не затыкается, пока не встречается глазами с почерневшим взглядом судьи, который со зловещей расстановкой произносит:       — Вы только что были на грани совершения уголовного преступления, господин Чхве, приговор ещё не вынесли и не все доказательства изучены. Я не говорю сейчас «следующего уголовного преступления» — по данному делу вы пока невиновны, но настоятельно вам рекомендую воздержаться и соблюдать регламент. Регламент судебного заседания вам был уже разъяснён. В случае повторного нарушения вы будете удалены из зала судебного заседания до прений сторон.       Переводит взгляд на адвоката:       — Свидетель давал подписку об уголовной ответственности за дачу ложных показаний, господин защитник. У нас нет оснований сомневаться в его показаниях, даже если бы у них с потерпевшей и была какая-то связь, но её не было. Ваше театральное представление дало вот такой результат — ваш подзащитный зарывает себя ещё глубже. В следующий раз предлагаю вам хорошо обдумать ваши методы допроса.       Смотрит прямо на парня, который высоко поднял голову и нисколечко не стесняется своего признания, открыто и спокойно отвечая на взгляд судьи. Словно не он сейчас озвучил то, что большинство присутствующих в зале считают постыдным и мерзким. Словно ему вообще нечего стесняться. А почему, собственно, должен? Не этот парень подозревается в совершении всех этих преступлений, не этот парень обвиняемый, более того — мальчишка не побоялся отморозков, которые, между прочим, тоже не чувствуют ни капли раскаяния или стыда, хотя вот они должны, пришёл сюда и смело дал показания. Отважный! Честный и порядочный! Вот бы только смелость его эта не вылилась ему в огромные проблемы.       — Спасибо за ваши показания, господин Ким, вопросов у суда и у сторон больше нет. Вы свободны.       Парень покидает зал судебного заседания, но не покидает мысли Чонгука. Его образ периодически всплывает в голове, пока Чон силой воли не выдавливает из своего существа эти картинки, сосредоточившись на продолжении рассмотрения дела.       Приговор вынесен и провозглашён. Наказание абсолютно соразмерно преступлениям. Осуждённых увезли в следственный изолятор для дальнейшего препровождения в колонию.       Здание суда практически опустело, распустив всех вершителей судеб по домам из этого острога надежд на защиту, возмездие, удачу, а иногда и на освобождение от наказания, на наличие кучи денег и возможности преодолеть судейскую неподкупность и обратные возможности судей на сделки с совестью. Всякое происходит в здании суда.       Чонгук тут пользуется неимоверным уважением. Он никогда не перебивал голос совести. Неподкупен. Строг. Принципиален. Справедлив. Его очень хотели сделать председателем, но Чонгук отказывался. Не хотел такой ответственности, и не по душе ему было нести руководство над своими же коллегами.       Судья тоже может держать путь домой, но мысли о молодом свидетеле вновь заполоняют разум и никак не хотят покидать. Он беспокоится. Попросить органы о его защите нет полномочий. Тэхён — свидетель в уже рассмотренном уголовном деле, нет ни одного законного основания и ни одной государственной программы для защиты таких свидетелей в таких делах. Что же делать?       Мужчина собирает свои вещи, одевается и покидает здание суда. Сам не понимает, каким образом оказывается в супермаркете, набирает кучу вкусностей: фрукты, огромное количество шоколада, выпечки, печений разных вкусов и форм, сладкую воду и, оттащив это всё в машину, вбивает в навигатор адрес, что он наизусть запомнил в процессе рассмотрения дела. Добравшись до нужного дома, проскочив на второй этаж и поднявшись на самый верх, останавливается возле двери чердачной комнаты. Запыхался. Дыхание перехватило.       Чонгук опирается об неё лбом. Внутри горит свет — значит, Тэхён дома. Но что он ему скажет? Как объяснит свой порыв?       Да так и объяснит. В конце концов, мальчик — ровесник его детей, что плохого в том, что он по-отечески беспокоится о нём? Ведь правда? Ничего в этом плохого нет. Чонгук осторожно стучит по деревянному полотну. Тишина. Снова стучит. Результат тот же. Уже собирается развернуться и уйти, когда дверь приоткрывает златовласый парень и, удивлённо осматривая гостя, широко её раскрывает перед ним.       — Господин Чон?! Что вы тут делаете? Что-то случилось? Проходите, пожалуйста.       Чонгуку жутко неловко, так неудобно и так странно, что в душе он чувствует какую-то робость.       — Тэхён, извини, пожалуйста, что побеспокоил тебя в такое время, я прошу прощения, но мне необходимо с тобой поговорить, — стоит, с места не сходит, хотя хозяин дома сдвинулся, чтобы пропустить гостя внутрь.       — Проходите, пожалуйста, господин Чон, конечно, я выслушаю вас.       Не двигаются. Так и стоят на пороге, уставившись друг на друга. Будто гость решает — стоит ли? Или просто развернуться и уйти, вычеркнуть из мыслей этого мальчика, забыть о его карамельных глазах, наполненных решимостью и смелостью? Забыть о страхе, который всю дорогу сюда преследовал Чонгука, что вдруг он не успеет, вдруг эти отморозки явятся к парню уже сегодня и искалечат его? Забыть о страхе увидеть мальчишку сломленным, разочарованным в своём стремлении к справедливости? А Тэхён не может понять причин того, что к нему приехали с огромными пакетами из известного супермаркета, а теперь стоят и не двигаются с порога. Ни туда, ни сюда.       — Господин Чон, вы в порядке? С вами всё хорошо?       — Да-да, извини, пожалуйста, всё хорошо. Что-то я совсем, видимо, устал и плохо соображаю.       «Что я вообще, нахуй, творю?» — набатом бьётся в голове мысль, а потом снова изумление от осознания, что он только что грязно выругался в голове. Чонгук давно воспитал себя не употреблять крепких словечек. Давно отучился ими даже думать. А тут снова…       «Что за нахуй со мной происходит?» Опять...       Чонгук стискивает свою силу воли в кулак, собирается в кучу и, улыбнувшись парню, который глядит на него в недоумении, проходит внутрь комнаты, а за спиной закрывается дверь. Громко. С протяжным скрипом и невыносимо звенящим хлопком в конце…