Судья Чон

***

(Wait - (Wait - M83)

      Светлая комната с огромной конструкцией вдоль одной стены — что-то вроде шкафа-трансформера, заполненного бесчисленным количеством книг, журналов, каких-то изданий по архитектуре и живописи. Под окном другой стены стоит диван, на который накинут мягкий плед с замысловатым этническим орнаментом. Тут же, возле дивана, небольшой чайный столик, который практически не виден из-за наваленных на него чертежей, схем и проектов. Поверх чертежей — книга с твёрдым переплётом алого цвета, а на обложке золотым сечением выведено: «Лирика летнего путешествия…» На кресле, что расположено сбоку от дивана, лежит непонятный предмет круглой формы, утыканный разноцветными канцелярскими кнопками-гвоздиками и своей радужной яркостью напоминающий эмблему представителей свободных отношений вне гендерной зависимости.       Тэхён всё ещё растерян, наблюдает за тем, как гость с любопытством оглядывает обстановку комнаты, и в моменте, опомнившись, приглашает Чонгука присесть, ухватившись за пакеты, которые ему протянули со словами: «Я не хотел тебя беспокоить, но и с пустыми руками прийти никак не мог». Господин судья усаживается в кресло, осторожно приподняв валяющийся там предмет, и, внимательнее рассмотрев, понимает, что миниатюрная сфера с канцелярскими кнопками-гвоздиками — это глобус.       — Хотите чаю, господин Чон? Я только заварил, налью Вам, — заглядывает в пакет и широко улыбается.       «Такой красивый, — возникает мысль, — улыбка такая заразительная, широкая. Глаза искрятся, словно в пакете обнаружил клад с драгоценностями...»       — Спасибо за Ваши подарки. Я сладкоежка.       — Рад, что угодил. Да, с удовольствием выпью с тобой чай. Я поговорить пришёл, Тэхён. Понимаю, что мой визит более чем неожиданный, но надеюсь, ты правильно меня поймёшь. Я просто по-человечески о тебе беспокоюсь.       Тэхён пока никак не может понять цель визита, но отправляется в прилегающую маленькую комнату, оборудованную под кухню. От этой её отгораживает лишь импровизированная шторка, сплошь состоящая из прозрачных бусин и каких-то штуковин в форме амулетов, с надписями на непонятном языке. Чонгук замечает, что стена в той комнате покрыта ярким рисунком. Пытается разглядеть, что там. Изображение, частями вылавливаемое взглядом сквозь трепыхание бусиничных штор, издающих странный звук то ли шелеста, то ли шороха, никак не складывается у него в одну общую картину.       Несмотря на небольшие размеры жилья, тут удивительно уютно. Как-то необычно, но уютно. Оглядывая полки шкафа, Чонгук замечает стопку виниловых пластинок. Френк Синатра, Фредди Меркьюри, Битлз, Луи Армстронг, Боб Марли… Все исполнители, которых Чонгук взапой слушал во времена своей молодости. Странно. И интересно. Эту музыку слушает Тэхён? Но проигрывателя нигде нет. По крайней мере, его в этой маленькой комнатке не видно.       Хозяин возвращается с подносом в руках, на котором расставлены дымящиеся чашки чая с миниатюрными тарелочками, наполненными сладостями, отчаянно оглядывает чайный столик, заваленный чертежами и схемами, где нет даже маленького пространства, чтобы уместить там поднос. Чонгук тут же подрывается — освободить поверхность, аккуратно пытается собрать все листы и альбомы и, получив от хозяина указание, куда именно нагромоздить эту кучу, укладывает всё добро на край дивана.       Чай необычайно вкусный. Травяной, крепкий, с какими-то примесями, раскрывающими свой вкус уже после того, как горячие глотки обволакивают горло. Чонгук наслаждается тишиной и необычным вкусом терпкого напитка, когда замечает взгляд пытливых глаз, направленных на него.       — Ты, наверное, не можешь понять причин моего визита, Тэхён. Я объясню. Дело в том, что я пытался найти хоть одну программу или законное основание для твоей защиты как свидетеля. Но так и не нашёл. Наше законодательство не предполагает программу защиты свидетелей в подобных делах, а я переживаю, поэтому решил предупредить тебя…       — Господин Чон, Вам не следует переживать. Я в порядке. Тех подонков посадили в тюрьму, и я думаю, что вопрос на этом будет закрыт. Кому интересно наказывать какого-то неизвестно откуда взявшегося свидетеля из-за тех, кто уже сидит за решёткой? Или Вы думаете, что у них есть какой-то кодекс чести? — парень усмехается.       И так по-взрослому. Так осознанно и так спокойно. Будто он несколько раз проанализировал ситуацию и пришёл к правильным выводам.       — Я думал о том, чтобы, может, поменять своё место жительства после всех тех угроз. Но потом решил, что бояться мне нечего.       — Именно это я и хотел тебе предложить, Тэхён. Я понимаю, ты можешь сказать: «Зачем вам это надо, в чём ваш интерес или какое вам до меня дело?» Я не знаю. Возможно, сыграло роль, что у меня тоже есть дети. И они практически твои ровесники. Живут сейчас за границей, вдалеке от меня. И, может, если им нужна будет помощь — кто-то им так же поможет. В любом случае, я оставлю тебе свою визитку. Там есть мой личный номер, и ты можешь мне звонить в любое время, не стесняясь. Пожалуйста, позволь мне помочь. У тебя ведь нет родителей?       Глаза напротив, которые только что так заинтересованно оглядывали гостя, в моменте холодеют.       — Нет. Я же говорил, что я сирота.       — Ты вырос в детском доме, но сведений о том, в каком именно, в деле не было. Есть кто-то, кто может о тебе позаботиться?       Чонгук замечает какое-то недовольство во взгляде парня и в его дёрганых движениях.       — Господин Чон, спасибо Вам за вашу заботу. Я безумно Вам благодарен. Но я совершеннолетний. Сам в состоянии о себе позаботиться.       — Ну конечно, Тэхён, я в этом совсем не сомневаюсь. Просто ты так открыто признался, — теряется, не знает, как воспримет его слова парень. — Мало того, что дал показания против этих преступников в присутствии их дружков, так ещё и во всеуслышанье заявил, что ты…       Прерывается. Неловко себя чувствует. Не находит слов. Господи, что он несёт? Какого чёрта он вообще сюда припёрся?       — Ты же знаешь отношение окружающих к таким парням, как ты. Ты же понимаешь. Они и без показаний готовы будут поиздеваться над тобой. Так ещё и причина у них в руках веская имеется…       — А Вы, господин Чон? — заглядывает в лицо, словно очень важно то, что сейчас услышит. Словно сканирует. Словно очень хочет получить правильный ответ.       — А что я?       — Как Вы относитесь к геям, господин Чон?       — Нормально отношусь. Мне в принципе всё равно, Тэхён, мне главное, какой человек.       — А какой я, по-вашему, человек?       — Господи, ну что за вопросы?       Мальчик смотрит на мужчину так, словно принимает у него экзамен. Вообще-то, Чонгук пришёл предложить помощь, хотел, чтобы мальчишка почувствовал, что у него есть поддержка, несмотря на то, что он сирота. А сейчас сидит перед ним, словно строгий преподаватель, оценивающий его ответы.       — Мне сложно сказать, какой ты, Тэхён. Я тебя совсем не знаю. Но, судя по тому, что я видел, ты смелый, честный, открытый, справедливый, но одинокий. У тебя никого нет.       — И Вы решили мне милосердно покровительствовать с высоты своего незыблемого благополучия? Чтобы успокоить душу? Или почему? Вам хочется почувствовать, что сделали для меня всё, что смогли, если со мной что-то случится?       — Тэхён, нет, господи, ничего такого нет. Ты неправильно меня понял. Ладно, я пойду, глупо было заявиться к тебе так поздно.       Вскакивает с места, пытается обойти чайный столик и задевает стопку бумаг на краю дивана. Стопка валится на пол с громким хлопком и рассыпается по полу. Чонгук пытается быстро всё собрать, тянется к бумагам, что залетели под столик, когда обращает внимание на портрет, изображённый на альбомном листе среди рассыпавшейся многострадальной кучи.       На Чонгука с альбомной страницы, подобранной с пола, строгим проницательным взглядом, поджав губы в недовольстве, смотрит сам господин судья, собственной персоной.       Чонгук замирает на мгновение, уставившись на портрет, поднимает глаза на светловолосого мальчика, что замялся от стеснения, но, уловив взгляд мужчины, тут же быстренько взял себя в руки, вскинул подбородок вверх и улыбнулся своей неотразимой широкой улыбкой.       — Какой красивый! — восхищённо выдыхает Гук, внимательно рассматривая своё лицо, изображённое на белом полотне серым графитом, когда улавливает еле сдерживаемое фырканье.       — Вы отличаетесь поразительной скромностью, господин Чон!       Смешинки пляшут в шоколадных глазах. Эмоции не сдерживает. Раскатистым бархатным тембром в душу пробирается. Там поселиться хочет. А Чонгук не против, пусть селится, пусть останется глубоко внутри, чтобы доставать его и снова слушать, когда тоскливо, когда серо, когда солнца и тепла хочется.       — Я не себя имею в виду! — тут же пытается объяснить Чонгук. — Я имею в виду рисунок. Он очень красивый, Тэхён. Ты красиво рисуешь, — продолжает разглядывать портрет. — Так вот каким ты меня видишь?       — Вы правы, красивый. Вы красивый.       Уверенность мужчины снова в секунды куда-то улетучивается, когда парень сменяет смешливый образ на нежный, застенчивый, пряча взгляд за пушистыми ресницами. Такой мягкий и такой соблазнительный.       — У Вас правильные и красивые черты лица. Мне захотелось их изобразить, когда я вернулся домой. Было интересно, смогу ли я сделать это по памяти.       «Отчего сердце так быстро стучит? Отчего хочется коснуться выбившейся из причёски пряди волос? Отчего тепло так внутри?»       — Спасибо, Тэхён, у тебя получилось. Запомнить. Нарисовать по памяти. И ты, Тэхён. Ты тоже очень красивый. Мальчик.       Словно пощёчину получает тот, кто напротив, опускает взгляд и возвращает его вновь, уже стерев из него всякое проявление нежности и растерянности.       — Мальчик? Словно я Ваш сын, — усмехается, как-то разочарованно, что ли. — А давайте договоримся? Вы не будете называть меня мальчиком, а я перестану с Вами «господинничать», ладно?       — Договорились. Тогда называй меня просто Чонгук. Без формальностей, — улыбается и чувствует, как его, обхватив за запястье, снова усаживают на место.       Чонгук даже не замечает, как быстро пролетело время. Когда он наконец разблокирует телефон, впервые за этот вечер, и глядит на циферблат — понимает, что давно перевалило за полночь. На экране светится оповещение о пропущенном вызове от Сины и несколько других сообщений.       Мужчина ловит себя на мысли, что ему совершенно не хочется уходить. О чём только ни говорили они в этот вечер — о музыке, о живописи, о художниках, о любимых фильмах, путешествиях, стихах, новых направлениях в архитектуре… И так легко и хорошо было общаться с этим пареньком, что Чонгук совершенно не чувствовал между ними пропасть в целых 20 лет.       С Тэхёном было интересно.       На Чонгука сваливается огромное количество новой информации: мысли парня о тех или иных событиях в стране, история Тэхёна о потере им памяти и её частичном восстановлении, его восприятие окружающего мира, рассказ о глобусе и значении разноцветных гвоздиков: красным обозначены места, куда Тэхён поедет ну просто «кровь из носа», синим — те, которые любопытно увидеть, зелёным — те, что не посетить стыдно, ведь там находятся чудеса света, а белые были хозяевами интересных для Тэ архитектурных сооружений.       И лишь один гвоздик среди всего этого многоцветия — оранжевый, словно солнышко. «Это место, где я согласен умереть», — объяснил Тэ, указывая на берег океана в Калифорнии. И мечтательно вздохнул, задумавшись и словно позабыв о своём госте. Сердце как-то защемило. Будто с Чонгуком делились чем-то очень-очень важным, личным, будто позволяли заглянуть внутрь.       Сам Чон больше слушает, чем разговаривает. Наслаждается горящими глазами парня напротив, его смехом, его энергией и желанием так много узнать, увидеть и прочувствовать.       Всё это сладкой апельсиновой микстурой принимается Чонгуком и словно оказывает исцеляющее воздействие на каждый миллиметр всего существа. Словно его оживляет, словно происходящее — панацея от застарелой тоски.       Когда в очередной, пятый или шестой, раз Тэхён направляется на кухню за чаем — Чонгук следует за ним.       — Господин Чон, не беспокойтесь, я сам принесу, — поспешно ставит чайник на плиту.       — Опять господин Чон?       — Ой, прости, Чонгук. Сам попросил и сам нарушаю.       — Разница в возрасте мешает? — шутит Чонгук, но спотыкается о нахмурившееся лицо и строгий взгляд шоколадных глаз.       — Нет, не мешает, — чеканит Тэхён. — Она вообще ничему не мешает. Прекрати говорить столько раз о своём возрасте.       — Когда тебе будет сорок, я посмотрю, как ты бу…       Чонгук замирает, когда поворачивается лицом к противоположной стене и наконец разглядывает рисунок на ней — берег океана. Светлая прибрежная полоса омывается тёмными водами с завитыми белоснежными гребнями гигантских волн. Оранжевый диск солнца практически упал за тёмную бушующую толщу воды, исписав бархатное полотно светлыми бликами мерцающей дорожки, а небосвод окрасив кроваво-красными всполохами. На берегу никого нет, лишь пара молодых юношей, обнявшихся и прижавших тела друг друга так близко, что кажется, будто это единый организм, переплетённый изящными изгибами их рук. Пара страстно целуется, и один из парней, вцепившись в пряди волос другого, крепко сжимает веки, будто позволяя другим органам чувств более ярко и более насыщенно испытать все эмоции от такой голодной близости. Их сплетённый силуэт на фоне громады океана и склонившихся от ветра широких пальмовых листьев, обласканный лучами уже заходящего солнца, воспринимается с каким-то странным ощущением надрыва, тревоги, помешанной с невероятной страстью.       У Чонгука перехватывает дыхание. Что-то неконтролируемо огромное разливается по телу, задевая каждую клеточку, способную хоть что-нибудь чувствовать, и густой массой падает вниз.       — Это ты? Ты нари…       Отчего голос перестаёт слушаться? Отчего хочется вот точно так же прижаться к этому парню прямо сейчас? Отчего он не может оторвать глаз от тёплой, мягкой глубины его шоколадных омутов с мерцающей на зрачках золотистой россыпью искорок, словно солнце, что изображено на стене, осветило их глубину? Рвано выдыхает, когда видит, как гулко сглотнул Тэхён, не отрывая взора от Чонгука.       «Чон, мать твою, Чонгук! Очнись! Ты, супруг великолепной, потрясающей женщины и отец двоих чудесных детей, уставился на парня, словно голодное животное! На ПАРНЯ, блять! На ПАРНЯ, который моложе тебя на 20 лет! Практически ровесника твоего сына!» — тревожным красным цветом проносится в голове.       — Мне пора, Тэхён! — словно выталкивает своими словами ненужные мысли, образы и тот поцелуй, изображённый на стене кухни — Тэхёна, так близко прижимающегося к кому-то рядом с пучиной океана за спиной. — Я и так злоупотребил твоим гостеприимством, прошу прощения. Моя супруга тоже, наверное, сильно волнуется, — прячет взгляд, словно стыдится чего-то, встречается на секунду с тоскливым напротив. — Как я и говорил, если тебе понадобится хоть какая-то помощь — пожалуйста, звони или пиши.       Широким быстрым шагом добирается до входной двери, словно сбегает, а потом, очнувшись, снова поворачивается к молодому человеку, что понуро плетётся за ним.       — Ну, что ж, Пундя… — откашливается, глядит в глаза напротив, загоревшиеся озорным огоньком. — Я сказал это вслух? — словно признался в чём-то. Словно не должен был.       — А мне нравится, Чонгук.       Ну как можно оставаться спокойным, когда на тебя смотрят с такой улыбкой, когда обращаются к тебе таким невозможно ласковым тоном, таким невозможно потрясающим голосом?       — Извини. Глупо вышло. Но это прозвище возникло в моей голове, как только я тебя увидел, — старается взять себя в руки. Накидывает сверху пугающих самого себя эмоций вуаль обычного отеческого участия. — Я и детям своим всегда придумываю какие-то прозвища.       Обращает внимание, что его слова произвели нужный эффект. Да, Тэхён понимает. Это не потому, что он какой-то особенный, не потому, что Чонгук как-то выделил в душе молодого человека. Просто это привычка Чонгука — давать прозвища. И всё это — отеческая забота о сироте.       Добравшись на лифте до второго этажа, он проходит на лестничную площадку и встречает там Мину, поднимающуюся в свою квартиру. Та в первые секунды теряется, но, быстро взяв себя в руки, склоняется в приветственном поклоне.       — Господин судья, здравствуйте. Вы к кому?       — Здравствуйте, Мина. Я приходил к Тэхёну, беспокоился о нём. А знаешь, Мина, я и тебе оставлю свой номер. Если ты заметишь здесь подозрительных личностей, преследующих либо тебя, либо Тэхёна — ты позвони мне, хорошо? Мы что-нибудь придумаем.       Мина забирает карточку у Чонгука и снова склоняется перед ним уже в благодарности:       — Спасибо вам, господин Чон, Вы хороший человек. За всё спасибо.       — Ну, что ты, Мина, у меня ведь тоже есть дети, кстати — ты очень похожа на мою дочь, я это ещё в суде заметил. Береги себя, девочка.       Мина ещё долго стоит в подъезде, после того как мужчина уходит. «Наверное, я не самый плохой человек на свете, если мне на моём жизненном пути попались такие люди, как Тэхён и этот господин судья. Мир всё-таки не без добрых людей», — думает девочка и, улыбнувшись своим мыслям, возвращается в квартиру.       По возвращении домой Чонгука встречает встревоженная супруга. Сина беспокоилась, что муж задерживается, и Гук делится с ней историей о своём последнем деле в суде. Рассказывает про Мину, про то, как эти подонки с ней обошлись, и про Тэхёна. Рассказывает об угрозах, что выкрикивали подсудимые в адрес парня, и о своём беспокойстве за него.       Он умалчивает лишь о двух вещах. О том, что свидетель во всеуслышание объявил о своих сексуальных предпочтениях. Ну потому, что как-то неловко было об этом говорить. Странное ощущение, что это что-то очень личное, чего нельзя касаться. И хоть Тэхён смело и без всяких ужимок выкрикнул это своё признание на весь зал судебного заседания, Чонгуку почему-то казалось, что он не должен об этом говорить, не должен позволять кому бы то ни было рассуждать на этот счёт и давать свои оценочные суждения.       И ещё Чонгук не упоминает о своих чувствах и эмоциях, которые испытывал рядом с парнем. Ну, что бы он сказал, если сам не мог дать определения своим ощущениям? Не мог понять причин и последствий. Разбираться с этим он тоже не хочет. Нужно просто закрыть на это глаза, и наваждение само собой куда-то рассосётся.       Он с какой-то тревогой в душе рассказывает Сине о том, что не смог пустить безопасность этого парня на самотёк. Что наведался к нему лично и предложил свою помощь. Говорит с каким-то ожиданием оценки его действий супругой. Она всегда отличалась рассудительностью и трезвым, логически правильно выстроенным образом мышления. И когда супруга высказывает своё мнение по этому поводу, что Чонгук всё верно сделал, более того — она гордится тем, что он проявил такое участие к сироте, последний будто ментально успокаивается.       Всё хорошо. Это лишь отеческая забота о мальчике, который попал в беду. А дальше… дальше просто-напросто судье понравилось то, что он увидел в его доме. Восхитился его миропониманием и его умом. Позавидовал его молодости и смелости. «А как же то желание прижать парня к себе, на его кухоньке, напротив потрясающей картины на стене? Как же то чувство, когда хотелось внимательнее разглядеть его глаза и понять мысли, что плавали в глубине шоколадных омутов? Как же то яркое чувство необходимости сохранить звучание его голоса в своей голове? Тот восторг, который топил сознание при виде его широкой улыбки?»       Не пугайте страусов — пол бетонный…

***

(like you - Meyta)

      После визита Чонгука в дом солнечного парня прошёл месяц. Жизнь судьи Чон вернулась в прежнее русло. Дом, работа, снова дом, иногда ужин с супругой в ресторане, всё с теми же планами на ближайшую неделю, иногда на него что-то находило — и он пытался дурачиться, вовлекая супругу в своё ребячество. Но неизменно получал удивлённый взгляд с упрёком и жалобы на то, что они уже не дети, чтобы играть в твистер или резаться в карты на деньги. Шахматы, шашки, маджонг — пожалуйста.       И Чонгук снова чувствовал себя идиотом. Он будто выкрикивал протест своим уходящим годам, будто не хотел признавать свой возраст. «Так по-идиотски глупо смотришься, если честно!» — смеялся в душе над собой. «Ну правда, судья Чон, — думал он, — детство в попе заиграло?»       Грела лишь одна мысль. Скоро супруги отправятся к детям, и Чонгук, наконец, утолит свою тоску по ним, развеется.       Тэхён так ни разу ему и не позвонил, и Чонгук решил, что тем лучше. Глупое наваждение. О чём он вообще думал? Как мог допустить такие странные мысли в свою голову? Как вообще объяснить самому себе все те эмоции, которые ощущал рядом с Тэхёном? А в принципе объяснять и не надо, это просто какой-то сдвиг по фазе. Из разряда тех же, которые заставляют его желать иногда прогуляться под дождём, или прокатиться на байке на полной скорости, или сесть на самый опасный аттракцион и снова почувствовать яркий всплеск адреналина. Скучно стало жить, господин Чонгук? Острых ощущений захотелось?!       Никогда Чонгуку не нравились парни в том самом смысле, о котором так смело признался Тэхён. Раньше, когда он хоть на минуту допускал мысль о том, что, интересно, ощущает мужчина, занимаясь сексом с другим мужчиной — его это как-то коробило, что ли. Ну какое удовольствие чувствовать под собой не пышное, упругое женское тело с соблазнительными формами, а крепкое мужское? В чём наслаждение оглаживать плоскую грудь и, не дай бог, чужой член? Нет, мужчина их не осуждал, ради бога — пусть все любят друг друга так, как хотят, но не в его жизни, а где-нибудь там, за дверью.       Но теперь, когда остаётся со своими мыслями наедине, Чонгук часто ловит себя на том, что перед глазами встаёт образ солнечного парня с золотистыми, сияющими прядями волос, обрамляющими великолепно красивое лицо, его мягкий взгляд, такой, будто точно знает какой-то секрет, неведомый самому Чонгуку, его широкая улыбка, от которой сердце начинает биться о рёбра, его голос… Чонгук тогда мысленно выталкивает из себя этот образ, посыпает опустевшую душу пеплом, поливает холодной водой и, обсушив порывом холодного ветра, её, бесчувственную, запирает на ключ… Потом отдаёт этот ключ протянувшей к нему руку супруге, которая другой рукой обнимает их детей.       Поездка к детям удалась на славу. Он действительно сильно по ним соскучился. Крепко прижал к себе с визгом прыгнувшую на него дочь и пытавшегося по-мужски сдержать эмоции сына. Они долго по вечерам с ними гуляли, смеялись, ели всякую всячину, что покупали во встречавшихся по пути торговых вагончиках, хотя Сина сильно их за это ругала, переживая за нарушение диеты, и причитала, что дисциплина питания мужа ушла в ноль.       Чонгук был неимоверно счастлив. Душа его снова ожила, он часто смеялся, запрокинув голову, от рассказов дочери, гордился сыном, когда тот делился своими успехами, и решил, что наконец-то вылечился от своей тоски.       Ровно до того момента, когда они вернулись домой и жизнь снова не встала на привычные рельсы. Дом, работа, снова дом и снова работа…       Пока в один из самых обычных дней ему не поступает звонок с незнакомого номера.       — Господин Чонгук? — это Мина, он сразу узнаёт её голос, хотя на той стороне слышно, что девушка срывается на плач. — Тэхён… Господин Чонгук, они так сильно его… — снова глухие рыдания, — они его... Он в больнице.       Сердце будто останавливается и снова пускается вскачь в бешеном ритме, отбивая страшный глухой стук.       — В какой он больнице? — на той стороне диктовали адрес, а Чонгук присел в кресло, потому что ноги подкосились.       «Что они с ним сделали?» — этот вопрос он не озвучивает, потому что до жути страшно услышать ответ. Эти ублюдки могли сделать всё, что угодно. Могли поступить с мальчиком так же, как поступили с Миной.       — Сейчас буду, — хрипит Чонгук и со всех ног бросается из здания суда, прокручивая в голове жуткие картинки того, что могло произойти.       Такого пробирающего до костей, удушливого, с ненавистным ощущением беспомощности ужаса Чонгук давно… Нет, никогда — Чонгук никогда раньше такого не испытывал.       — Господин Чон, Тэхён мне запретил вам звонить. Я не знаю, правильно ли я делаю. Он сейчас уснул, но пока ещё он был в себе — я предложила вам позвонить, но он запретил. Но как же? Он совсем один. Ему нужны лекарства. Я решила не слушать его.       — Умница, Мина, — Чонгук крепко сжимает ладони на руле автомобиля, — ты всё правильно сделала. Я сейчас буду.       Чонгук скидывает звонок и словно раненый зверь начинает колотить по баранке. Бешеный рык отчаяния разрывает пространство машины. Как он мог? Как мог вот так просто бросить мальчика на произвол судьбы? Как мог даже ни разу ему не позвонить? Как он мог?