Часть 7
17 декабря 2025 г., 09:59
***
Домой они ехали, утопая в тишине, словно в плотном вечернем тумане. Казалось, там, наверху, под чернильным небом города, где их на краткий миг приподняло колесо обозрения, что-то незримо щёлкнуло, сместилось, раскрылось, как если бы чья-то рука перевернула страницу их жизни. Мысли, вспыхнувшие в голове Чонгука, метались ослепительными искрами, обжигая изнутри. И чем яснее он понимал то, что случилось, тем сильнее холодок страха расползался по позвоночнику, будто за ним беззвучно тянулась чья-то тень. Чон смотрел в окно, но видел не улицы, пробегающие мимо — перед глазами снова и снова вставал тот миг, когда Тэхён оказался настолько близко к нему под самым небом, от чего наружу пробивалось что-то, что выбило воздух из лёгких. Чонгук думал о том, как вдруг стало трудно дышать рядом с Тэхёном. Словно воздух вокруг уплотнился, стал вязким, как мёд, и каждое его слово, каждый едва заметный жест тянул за собой невысказанные смыслы. Чон думал о его улыбке — тихой, робкой. Пундя улыбался так, будто боялся спугнуть то хрупкое, что возникло между ними на высоте. Парень смотрел на огни города, но в момент, когда глаза его нашли Чонгука, последнему показалось, что он падает вниз быстрее, чем могла бы уронить кабина колеса обозрения. Чонгука охватил страх — странный, почти панический. Страх того, что он вдруг слишком много почувствовал. Страх того, что всё это может оказаться настоящим. Страх того, что этот мальчишка, в котором всегда было чуть больше света, чем он мог себе позволить, стал для него чем-то опасно значимым. И ещё — того необъяснимого предчувствия, будто на вершине колеса кто-то тихо подтолкнул его к краю, и теперь назад дороги уже нет. Они подъехали к воротам закрытого квартала, и машину будто обволокла тьма. Металл высился перед ними глухой стеной, а Чонгук всё молчал, сжимая пальцы на руле, устремив тяжёлый взгляд вперёд, не двигаясь. Тишина между ними становилась всё плотнее, почти осязаемой, и сердце Тэхёна болезненно отзывалось ощущением, что что-то ломается прямо сейчас. — Гуки… — почти неслышно позвал он, и Чонгук сначала решил, что ему показалось. Но нет — Тэхён действительно произнёс его имя. — Ты в порядке? Теперь уже невозможно было не услышать. Тэхён сидел рядом, сжавшись в маленький комочек, будто пытаясь стать незаметным. Плечи подняты, руки сцеплены в кулаки, взгляд дрожит, на глазах едва заметная поволока: ещё немного — и слёзы обязательно сорвутся. Чонгук наконец повернул голову. Медленно. Слишком медленно, как человек, который боится увидеть правду. — Тэ… — голос его был хриплым, будто давно не использованным. — Не знаю. Парень моргнул, и по щеке тут же скатилась первая слеза. Он быстро, торопливо вытер её тыльной стороной ладони, будто боялся, что Чонгук решит: он слабый. — Ты пугаешь меня, — признался он столь же тихо. — Скажи хоть что-нибудь. Пожалуйста. Чонгук опустил руки с руля, протянул их к Тэхёну, но остановился в нескольких сантиметрах, не решаясь дотронуться. — Я пытаюсь… защитить… всех… — сказал он, с трудом подбирая слова. — Просто… я не знаю... В этот момент ворота перед ними едва слышно лязгнули, начиная открываться — медленно, как будто тоже не были уверены, стоит ли впускать их внутрь. Тэхён поднял на него взгляд, полный растерянной боли. — Тогда начни с того, — прошептал он, едва касаясь его пальцев, — что не отталкивай меня. Сегодня… хотя бы сегодня. Чонгук нахмурился, словно слова его обожгли, ему жизненно необходимо было выйти из машины, вдохнуть глубоко, иначе лёгкие перестанут функционировать, нужно было убежать от удушающих мыслей, чувств и желаний. Он оставил машину у забора собственного дома и выскочил из неё, словно ещё секунда — и произойдёт самый страшный кошмар, который он не сможет себе простить никогда. — Прости… меня… — долетело до слуха Тэхёна сбивчивым, рваным голосом, и мужчина взбежал на ступени, не оглядываясь на плетущегося позади него парня. Как только входная дверь пропустила их в дом — в коридор выскочила Сина. — Началось, — резко произнесла она с горящими глазами, будто выдавала тайну, о которой знала давно, — взгляните. Обхватив кисть Чонгука, она потащила его в холл, глазами указывая Тэхёну следовать за ними, включила телевизор и начала листать новостные каналы, нервно перебирая их один за другим, но куда ни переключай — везде одно и то же. На экране вновь и вновь появлялось крупным планом знакомое лицо судьи. Дикторы соревновались в пафосе, рассказывали о громком уголовном деле, которое вёл судья Чон, перечисляли его заслуги, регалии, опыт. Говорили о его семье: о супруге-юристе, о её квалификации, о том, как они вместе «служат закону». Архивы, казалось, вывернули наизнанку — где родился, в какой школе учился, когда женился, даже любимые привычки — всё вытягивали наружу. Создавалось впечатление, что журналистам было мало фактов — им хотелось вскрыть саму суть этого человека, добраться под кожу, чтобы вытащить ещё что-то, что можно подать горячей новостью. — Как стервятники, — тихо бросила женщина, сжав пульт так, что костяшки побелели. Тэхён стоял позади, ощущая, как холод тревоги стекает по позвоночнику. Он взглянул на Чонгука — тот был напряжён, будто туго натянутая струна, и молчал. Это беспокоило ещё больше. Чон ведь и так был не в порядке по пути домой, а тут ещё это. — И это только начало, — добавила Сина, окидывая их мрачным взглядом. — Стоит им хоть что-то найти в биографии — они вцепятся так, что уже не оторвёшь. Она посмотрела прямо в глаза Чонгуку: — Ты понимаешь, что теперь всё под прицелом? Каждый шаг. Каждое слово. Чонгук опустил взгляд, будто принимая удар. Тэхён шагнул ближе, не выдерживая нарастающего давления. — Скажите… — его голос дрогнул, но он заставил себя продолжить: — Чего именно вы боитесь? Женщина сделала паузу. На экране вновь мелькнуло лицо судьи. — Ошибки, — ответила она. — И, боюсь… — перевела взгляд на Чонгука, — …они уверены, что что-то найдут. — Без паники, Сина, — прервал её Чонгук, — не драматизируй, не пугай парня, — он взглянул на Тэхёна, но тут же опустил взгляд. — Тэхён, не переживай, это обычная тактика давления на общественное мнение и на судью, это нормально, не происходит ничего из ряда вон выходящего. Иди в свою комнату, пожалуйста, тебе нужно отдохнуть. Тэхён постоял ещё пару секунд, будто обдумывая всё произошедшее, и направился к себе. — Для чего ты так раздуваешь, Сина? — обратился Чонгук к женщине уставшим голосом. — Мы были к этому готовы. Ясно, как день, что в этом деле замешаны немаленькие люди — и с одной, и с другой стороны будет давление, ты ведь сама это прекрасно знаешь. — Я знаю, Чонгук, поэтому и переживаю. Хорошо бы было, если бы и ты так же переживал, я… — Прости, я сильно устал, мне нужно отдохнуть, — Чонгук было повернулся к ней спиной, но его заставил застыть на месте вопрос супруги: — А где вы до сих пор были? Вдвоём? Сердце бешено заколотилось от вопроса. Он был задан не с подозрением — из чистого любопытства, но Чонгук в эту самую секунду почувствовал, что впервые в своей жизни будет лгать своей жене. — Ничего особенного, после работы заехали к врачу, а потом прогулялись в парке, рядом с центром реабилитации. Чонгук, оставив посреди холла задумчивую супругу, ушёл в свою комнату, будто пытаясь спрятаться от собственных мыслей. Переодевшись и спустившись в кабинет, он уселся в кресло перед компьютером. Экран загорелся холодным светом, Google раскрывал перед ним пустоту поисковой строки — белую бездну, в которую страшно сделать шаг. Чонгук смотрел на неё, как потерявшийся путник на развилку дорог, не решаясь выбрать направление. В собственных глазах казался себе смешным, почти жалким — словно человек, пытающийся спрятать от самого себя бурю, которая уже рвёт крыши его убеждений. Он хотел отмахнуться от назойливых, как настырные осы, мыслей, но они возвращались снова и снова, жалили память и сердце. И, наконец, пальцы, будто сами сдаваясь на милость этого внутреннего шторма, медленно пробежались по клавиатуре, выводя в строке поиска: «Может ли у сорокалетнего мужчины возникнуть невыносимое притяжение к парню младше его вдвое, если всю жизнь его привлекали только женщины?» Он открыл первый ответ в предлагаемых и прочёл: «Да, такое возможно. Притяжение, влечение, романтические или сексуальные чувства — это гораздо более гибкая и живая материя, чем мы привыкли думать. Они не всегда подчиняются прошлому опыту, рациональной логике или привычным ярлыкам… Несколько вещей, которые стоит учитывать»... Чонгук сглотнул вязкую слюну, вчитываясь в следующие строки: «1. Сексуальность может быть более пластичной, чем кажется. Некоторые люди в какой-то момент жизни обнаруживают, что их влечение выходит за рамки прежних предпочтений. Это не обязательно «смена ориентации» — скорее, раскрытие новых граней себя. 2. Возраст — тоже фактор, но не определяющий. Иногда сильное чувство возникает именно из-за контраста: зрелость — и молодость, опыт — и свежесть, уверенность — и свобода. Это может вызвать мощный эмоциональный отклик. 3. Сильное притяжение не делает человека «ненормальным». Это просто человеческое переживание. Эмоции и желания могут удивлять, сбивать с ног, появляться в неожиданные моменты и в отношении неожиданных людей. 4. Важно различать чувство и действие. Чувствовать что-то — не значит поступать импульсивно. Важно спокойно осмыслить, что именно происходит, без осуждения себя». «А что именно происходит? — задумался Чонгук. — А происходит то, что я, чёрт возьми, возбудился, когда почувствовал тяжесть этого мальчика на своих коленях. Я хотел прижать его к себе сильнее, хотел чувствовать на себе бархат его кожи… Я… Дьявол меня раздери… Я ТАК СИЛЬНО ХОТЕЛ ЕГО ПОЦЕЛОВАТЬ!» Чонгук не просто признался себе в испытываемых ощущениях — внутри него завопило это признание, как сирена, как ошеломляющий удар под дых. На смену растерянности, когда мир за секунду перевернулся, а воздух вокруг стал гуще, когда привыкший контролировать своё тело, свои реакции Чонгук понял, что сейчас всё предательски вылезло за рамки, пришёл ледяной страх, пробегающий по позвоночнику. Страх не перед мальчиком — перед собой. Перед тем, что это нельзя отмахнуть, нельзя выдать за случайность. Перед тем, что желание оказалось таким ярким, таким внезапным, будто кто-то сорвал со всех чувств защитные покровы. А потом Чонгук испытал стыд. Жгучий, горячий, обжигающий изнутри. Он мысленно поморщился от собственного признания — от того, что позволил себе так ощущать, так хотеть. Чонгук никогда не считал себя слабым, но вот сейчас слабость жила в нём огнём. А под всем этим, под страхом и стыдом, как под толщей льда — неумолимое, пульсирующее, горячее желание. Чонгук почувствовал себя разорванным — между тем, кем он привык быть, и тем, что в нём вдруг проснулось. Он удалил историю поиска, вскочил с места и, добравшись до бара, налил себе добрую порцию виски, достал сигарету из пачки, которую хранил здесь непонятно по каким причинам долгие годы запечатанной и, осушив стакан, закурил, глубоко затянувшись. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться. Сознание дрожало от этого честного, почти неприлично открытого «Я хотел его поцеловать». Все линии, которые Чонгук себе рисовал, вдруг стали тонкими и хрупкими, как стекло. И он не был уверен, выдержит ли, если они треснут окончательно. — Ты не идёшь спать? — раздался за спиной голос Сины, от чего Чонгук крупно вздрогнул. — Нет, — прохрипел мужчина, опрокинув в себя очередной стакан. — Не пей, пожалуйста, столько… Чонгук? — возмущение послышалось в тоне супруги, она его и не скрывала, повысив голос до срывающегося писка. — Ты что, курил? Здесь? Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Ты же бросил давно! Ты… — Сина, я прошу тебя, пожалуйста, выйди… — Но это… — Выйди, Сина! Дверь с грохотом захлопнулась, а Чонгук крепко сжал веки, проклиная себя за несдержанность, за тон, который себе позволил, и за то, каким он, оказывается, стал.***
Тэхён и представить не мог, что творится с Чонгуком, вернее, мог, но воображение услужливо подбрасывало один вариант за другим, в которых парень тонул. Мысли сменяли друг друга, как кадры кинофильма на перемотке — от самых мрачных, где Чонгук страдает, скрывая боль, до таких, от которых у него самого начинали подкашиваться колени, потому что слишком уж опасно было даже думать в ту сторону. Ясно было одно — после той прогулки Чонгук его искусно избегал. С работы приходил поздно, уходил рано, в глаза не смотрел, выходил из комнаты за минуту до того, как туда зайдёт Тэхён. Менял маршруты по дому, будто тот превратился в минное поле. Разговаривал коротко, сухо, только по делу и то лишь тогда, когда совсем нельзя не ответить, интересовался в основном здоровьем и тем, как проходит реабилитация. И так прошло больше двух недель. Более четырнадцати долгих дней, в течение которых Тэхён наблюдал, как Чонгук становится всё более закрытым, натянутым, словно струна, вот-вот готовая порваться. А сверху, словно тяжёлое облако, нависло дело, которое рассматривал судья Чон. Оно тянуло дом вниз, давило на стены, на воздух, на саму атмосферу, и Тэхён ощущал это каждой клеткой. Однажды вечером он услышал ссору супругов из кабинета — резкие вспышки голосов, которые несли с собой только напряжение. Слова госпожи Чон, прорезавшие тишину, как удары молотка: «С чего ты взял, что журнал переписали? Даже если так — не лезь! По существу, нет оснований не доверять вынесенному и уже вступившему в законную силу постановлению!» Голос Чонгука не повышался, но был холодным и монотонным, как будто он пытался сдержать бурю внутри себя. А потом хлопнула дверь, и тяжесть шагов понеслась вниз, к подвалу, к гаражу. Тэхён догадался — Чонгук хочет унести свою голову, спрятаться от этой удушающей атмосферы дома, от этого давления, которое словно тянет грудь вниз. У Тэхёна сердце разрывалось. Он хотел рвануть к Чонгуку, обнять крепко и шептать: «Пожалуйста… не переживай так сильно. Всё будет хорошо», но внутри была густая, почти неподвижная тьма. Тэхён понимал: кто он такой, чтобы позволить себе так проникнуть в мир Чонгука? Парень мог лишь наблюдать, ощущая чужую боль сквозь тонкую преграду, словно смотрел на одинокий корабль, борющийся со штормом, рядом с причалом, к которому нет доступа. Он подошёл к окну и стоял в ожидании выезжающей машины, чтобы проводить её взглядом — пять минут, десять, тридцать. Но ничего. Тишина давила, будто грудь сжали в тиски. Нетерпение и тревога заставили сорваться с места, и в течение пары минут Тэхён уже находился в гараже, вглядываясь в темноту и выискивая знакомый силует. — Я купил его в салоне и с тех пор ни разу не снял с него клеёнку, — Чонгук говорил тихо, и голос казался зловещим в этой непроглядной тьме, заставив вздрогнуть ищущего его парня. Тэхён наконец разглядел мужчину. Тот сидел на корточках, облокотившись о стенной шкаф, и разглядывал нечто, накрытое плотным чёрным полиэтиленом. — Я хорошо катался раньше на байке, знаешь? — боже, как удручающе звучал его голос. — А сейчас он будто упакован в мешок для трупов. — А почему ты не ездишь на нём сейчас? — Тэхён не подходил ближе. Казалось, если сделает шаг — Чонгук вновь спрячется от него. — Статус, положение, возраст… — усмехнулся мужчина. — Я не могу себе этого позволить. — Почему, Чонгук? Ты же хочешь? Если хочешь — делаешь. Точка. — Как же всё у тебя просто, Пундя... — Тэхён не видел лица Чонгука, но мог поклясться, что прямо в этот момент в его глазах плескалась горечь. — Но ты же никому этим не навредишь, Гук. Слова звучали так нежно, столько участия и неприкрытой заботы в них слышалось, что у Чонгука снова сжалось сердце. — А знаешь, что? — теперь парень был полон решительности. — Вставай. Давай, вставай, пожалуйста. Тэхён подошёл к мотоциклу и скинул с него плотную плёнку: — Я прошу тебя, просто умоляю — покатай меня на нём! — затем приблизился к мужчине и потянул того за локоть: — Перестань, пожалуйста. Я не знаком с таким Чон Чонгуком. Тот, кого знаю я — супергерой и никого не боится, ни чужого мнения, ни, тем более, осуждения. Прошу… Чонгук вздохнул тяжело и почти бесшумно. — Хорошо… — то ли спросил, то ли согласился он, поднимаясь, стараясь не спешить, и подошёл к стенному шкафу. Руки осторожно скользнули по полкам, отчего Тэхён почувствовал радостное возбуждение, которое с трудом сдерживал. Чонгук достал две тёплые, чуть потёртые куртки с мягкой подкладкой, затем шапки и перчатки. Каждое движение казалось продуманным, хотя в них проскальзывала нерешительность, которую Тэхён хотел стереть одним взглядом. — Надень это, — сказал Чонгук, протягивая ему эти вещи, — и шлем. Без шлема никуда. Тэхён послушно принял всё, чувствуя, как тепло одежды будто окутывает не только тело, но и душу. Чонгук сам натянул куртку, застегнул перчатки, поправил шапку и наконец достал два шлема. Он подал один Тэхёну, их пальцы едва соприкоснулись, но электричество мгновенно пробежало между ними. — Готов? — спросил Чонгук, в голосе которого больше не было горечи, только хрупкая, осторожная надежда. — Больше, чем когда-либо, — выдохнул Тэхён, надевая шлем. Чонгук наклонился к мотоциклу, провёл рукой по рукоятке, и в темноте подвала, казалось, ожила целая вселенная — мотор, который давно спал, теперь готов был разбудить весь мир. Прежде чем усесться за спину мужчины, Тэхён заглянул в глаза Чонгука и увидел там не страх, не горечь, как в последнее время — он заметил искры, превратившие потухший взгляд в живой.***
Когда мотор наконец зарычал — показалось, будто старый друг хриплым голосом сказал: «Ну здравствуй, я скучал». Чонгук почувствовал, как внутри него что-то сладко, почти болезненно дрогнуло. Он уселся, ощутил вес Тэхёна позади… и мир, казалось, сместился на два сантиметра, но этого хватило, чтобы всё встало на место. Когда они выехали из гаража — холодный воздух ударил в лицо, снова напомнив господину Чону, что он давно так не дышал, а только имитировал ритмичное, ровное дыхание, положенное взрослому солидному мужчине. А сейчас… сейчас его грудь наконец раскрылась. И всегда в такие моменты рядом с ним был он — Пундя. Они набрали скорость, и город, давивший на плечи, стал плоским, почти бумажным. Знаки — рваными мазками. Фонари — размазанным золотом. А ветер… ветер бил в грудь так яростно, словно хотел вырвать из него весь страх, всю шелуху, все ноши, которые Чонгук тащил за собой все эти недели... даже годы. Тэхён обхватил его сзади — неловко, осторожно, будто боялся лишнего нажима. Но даже эта нерешительность прожгла мужчину изнутри. Воздух смешивался с гулом мотора, а внутри Чона рвалось то самое, забытое, спрятанное чувство, как птица, которую он когда-то посадил в клетку «приличий». Двери распахнулись, крылья ударили по воздуху, и каждый поворот дороги был похож на освобождение, каждая вспышка фонаря — на удар сердца. Каждое тёплый выдох Тэхёна у его затылка — на прикосновение к тому, что Чонгук считал давно погребённым. Казалось, что он не просто ехал — он возвращался к себе. К тому мальчишке, который смело прыгал на байке в рассвет, к мужчине, который умел хотеть, и, Боги, к человеку, который снова способен дрожать не от стресса, а от того, что кто-то невероятно значимый держит его сзади так трепетно, будто боится разрушить чудо. Тэхён чуть крепче прижался, чтобы не соскользнуть на повороте, а по спине Чонгука побежали мурашки — такие резкие, что он, казалось, почувствовал каждый волосок на своём теле. Но вместе с этим возвращением снова пришло то, чего Чонгук не хотел больше всего. Страх, преследующий его эти несколько недель, как навязчивый попутчик, как муха, которую без конца гонишь от себя, но она лезет и лезет. Тот самый, который поднимался из глубины груди, как холодный туман из ущелья. То, что разрывало Чонгука изнутри, не было прямой, однотонной, понятной линией — это чувство было многослойным, как тяжёлый мрак, который тянулся с земли сразу во всех направлениях, окутывая, давя, путая шаги, он состоял из множества оттенков — и каждый рвал своей гранью. Одна из граней этого ужаса — сделать больно ей, своей супруге. Перед глазами промелькнул её образ, послышался голос — резкий, уставший, иногда непонимающий, иногда ласковый, заботливый и всё же такой родной. Голос того человека, которому он когда-то поклялся быть опорой, которой обещал, что никогда не станет источником боли. А сейчас — чёрт, чёрт, чёрт — чувствуя тепло чужих ладоней на своей талии, осознавая, как живёт и пульсирует в нём что-то давно забытое, Чонгук понимал: ещё немного — и он переступит линию, за которой уже не будет пути назад. Чон держал руль так крепко, что пальцы побелели, потому что ровно в тот момент, когда Тэхён чуть теснее обнял его — Чонгук ощутил, как где-то глубоко внутри хрустнуло что-то невидимое. Ветер бил в лицо, а внутри него — чувство вины, которое било сильнее. Он умел выдерживать давление, умел молчать, умел терпеть. Но это… Это было не то, чему учат взрослых, серьёзных, надёжных мужчин. Это было куда сильнее. Чувство, что способен разрушить чью-то жизнь, если позволит себе жить собственной. Но не только страх причинить боль супруге терзал Чонгука. Гораздо глубже, в самой сердцевине его существа, сидел другой ужас — куда более ядовитый, куда более яростный. Он боялся того, что с ним самим не всё в порядке. Мужчина, который никогда в своей жизни не чувствовал тяги к своему полу, сейчас сходил с ума от простых прикосновений груди мальчика к его спине. Чонгук ощущал, как мысли впиваются в череп, будто ледяные иглы. Что это? Любовь? Он влюбился? А что, если нет? Что, если он просто… ломается? Что, если он — жалкий, смешной, взрослый мужчина, который переживает кризис среднего возраста и хватается за первое чувство, которое заставило его снова ощутить себя живым? Каждое тёплое движение Тэхёна позади было как удар током. Слишком приятно. Слишком будоражаще. Слишком опасно. И тут же, будто холодной водой окатили, приходила мысль: «А если это просто похоть?» Если он перепутал желание вырваться из своего унылого правильного мира с влюблённостью в того, кто просто оказался рядом в нужный момент? В груди резало, словно там кто-то натянул струну так туго, что один лишний вдох — и она порвётся. Он — взрослый, состоявшийся, уважаемый мужчина… Что он делает? Что он чувствует? Откуда в нём это необъяснимое, почти подростковое трепетание сердца, когда Тэхён сжимает ладонями ему бока? Чонгуку казалось, будто он корабль, потерявший навигацию, и всё, что раньше было твёрдой землёй — обязанности, роль, статус, брак — теперь растворялось, становясь туманом. А впереди… впереди только одно — оглушительная, пугающая тяга к мальчику, который не должен был стать для него никем значимым. Любовь ли это? Слишком поздно, слишком хрупко, слишком остро. Или он просто пытается убежать от собственной застарелой пустоты, и первая вспышка тепла в ночи ослепила его настолько, что он принял её за чувство? Паника подбиралась к горлу, словно тонкая верёвка, которую кто-то медленно затягивал. Он боялся, что ошибается. Боялся, что это не настоящая нежность, а дрожащий протест его разбитой души. Или же непонятно откуда взявшееся желание физической близости с этим мальчиком. Постыдное. Грязное желание. Боялся, что использует Тэхёна как спасательный круг — и этим разрушит его. А потом … потом он боялся, что это всё-таки любовь. Та самая, настоящая — неудобная, неподходящая, запоздалая. Та, что приходит к тем, кому, казалось бы, любить уже «не по статусу», «не к возрасту», «не к месту». И что, если он сейчас, держась за руль и ощущая тёплые руки на себе, впервые за долгие годы чувствует что-то настоящее? Если это так — что он может дать мальчику на столько лет младше него, человеку, который так открыто и откровенно смотрит в мир, парню, только начавшему ступать по дороге жизни? Что может дать он — сорокалетний мужчина с посеревшей душой, прошедший уже свой путь и даже не имеющий понятия, как следует Тэхёна любить? Чонгук так глубоко ушёл в собственные мысли, что дорога перестала быть дорогой. Она стала чем-то вроде автоматического маршрута, по которому тело вело само себя, пока разум метался в шторме. И когда впереди вспыхнули силуэты на смотровой площадке — он увидел их слишком поздно. Резко выдохнул и только тогда заметил, что скорость ещё не сброшена. Байк рванул вперёд — и всё произошло за секунду, слитую в одну длинную вспышку. Молодые байкеры у парапета обернулись, лицо одного исказилось от страха, другой отскочил, замахнувшись рукой, третий зацепился ногой и рухнул на плитку. Крики, мат, шорох разбегающихся шагов. Чонгук дёрнул тормоз, но поздно — мотоцикл скользнул боком, ударился об ограждение и рухнул набок, швырнув обоих на холодную брусчатку. Тэхён коротко вскрикнул, ощутив, как земля выбивает воздух из лёгких. Мотор заглох, и наступила оглушительная тишина, разорванная только тяжёлым дыханием Чонгука. Чон мгновенно попытался подняться. Когда он снимал шлем, то руки дрожали, как будто держали не его вес, а весь прожитый страх за одну секунду. — Тэхён! Пундя… Господи, ты цел?! — голос сорвался, хриплый, как после крика, которого не было. Тэхён перевернулся на бок, шлем соскочил, он застонал, пытаясь понять, целы ли руки, ноги, голова. В глазах мутило, его покачивало, словно он всё ещё сидел на мчащемся байке. — Чонгук… я… я в порядке, — выдавил он, хотя сам не верил собственному голосу. Тем временем один из парней, тот, что успел отскочить, уже шёл в их сторону, кипя гневом: — Ты что, совсем охуел, блядь?! Ты нас тут чуть не угробил! Второй, поднявшись, потирал локоть и бросал на Чонгука взгляды, полные ярости. Но Чонгук их не слышал. Не видел. Он смотрел только на Тэхёна. Мир вокруг был размытым пятном: голоса, шаги, ругань, ночной ветер — ничто не пробивалось сквозь кипящую тревогу в ушах. Когда Тэхён поднялся на ноги, ещё шаткий — Чонгук подскочил к нему так стремительно, будто боялся, что тот вдруг исчезнет из поля зрения. Его дрожащие руки метались по плечам, по локтям, по грудной клетке, проверяя, цел ли он, дышит ли ровно, нет ли крови. — Тебе больно? — голос срывался. — Где-то болит, Тэ? Скажи мне… Господи… прости. Я… прости меня… Он сам не слышал, что говорит, только повторял извинения, как заклинание, будто мог вернуть время назад, если скажет правильные слова. — Гук… Чонгук, — Тэхён перехватил его руки, поднял и осторожно обхватил лицо мужчины ладонями. Его большие тёплые глаза были совсем близко, — я в порядке. В полном порядке. Слышишь? Я… В зрачках будто вспыхнула озорная искорка, губы дрогнули, и совершенно неожиданно, то ли от страха, то ли от выражения лица мужчины напротив, парень расхохотался. Смех разлетелся по ночи серебристой россыпью, будто кто-то ударил по стеклянному колокольчику. Такой заразительный, такой тёплый, что что-то в Чонгуке просто не выдержало. Он запрокинул голову и тоже засмеялся. Смеялся от облегчения, от того, что Тэхён стоит перед ним живой, от того, что небо не рухнуло. Они смеялись вдвоём, будто мир вокруг встал на паузу. Но мир никуда не делся. — Чё ржёте, уроды?! — бросил один из парней, тот, что потирал ушибленный локоть. Гнев с хрустом налился в его голос. — Вам весело, да? — другой шагнул вперёд, сжав кулаки. — Ты, сука, чуть нас здесь не разложил по плитке! Ещё двое подтянулись — молодые, горячие, раззадоренные общим раздражением, опасно скалящиеся. Они окружили Чонгука, бросая на него злые дерзкие взгляды, изучали с тупым удовольствием, что испытывают те, кто уверен, что перед ними жертва. — Тебе, сука, весело? — один из них толкнул Чонгука в грудь. — Какого хуя усадил свою старую задницу на байк, если управлять им не можешь? Тэхён почувствовал, как в Чонгуке что-то мгновенно меняется, будто ночное небо прорезал раскат далёкого грома, он будто застыл. Его смех, ещё секунду назад живой, оборвался, словно кто-то перерезал струну внутри него. Парни продолжали наседать: — Ну что, старик, язык проглотил? — Байкер нашёлся… сука. — Давай, давай, смелый же, да? Один вновь ткнул Чонгука в грудь. Тэхён открыл рот, чтобы вмешаться, но не успел. Чонгук медленно поднял взгляд, в котором не было ярости, не было страха, даже раздражения не было — только какая-то пугающая пустота. — Отойди, — сказал он спокойно, почти ласково. Так говорят врачи, когда просят пациента сидеть спокойно, или судьи, когда произносят предупреждение. Парень, толкнувший его, дёрнулся, но глупая злость уже взяла верх. — Да пошёл ты на хуй, — буркнул он и снова шагнул вперёд. Чонгук едва заметно отодвинул Тэхёна за спину, рука его легла на плечо парня мягко, но уверенно. Это движение было почти нежным, но в нём чувствовалась такая сила, что Тэхён на секунду перестал дышать. — Я сказал, отойди, — голос стал ниже, такой густой, что слова будто падали на плитку тяжёлыми камнями. Воздух вокруг словно сгустился. Парни, несмотря на молодость и браваду, внутренне ощутили, что этот мужчина не тот, на кого легко накинуться толпой. Но один, самый горячий, всё же рванул вперёд, сцепил кулаки, бросая с усмешкой: — Сейчас посмотрим, что ты сделаешь, старый хер… Он едва успел договорить, как Чонгук перехватил его руку одним быстрым, почти ленивым движением, и парень вскрикнул от боли, как собака, на которую наступили нечаянно ночью. — Я не хочу драться, — сказал холодно Чонгук ему прямо в лицо, — но если ты продолжишь… — он усилил хватку, парень зашипел, — …поверь, хуже станет не мне. Лёгкая, смертельная уверенность в его голосе разбросала браваду вокруг, как сухие листья. Оставшиеся двое замялись, переглядываясь. Третий — тот, кто упал — отступил назад. Тэхён чувствовал, как напряжение в Чонгуке становится почти материальным, как будто он держит мир за горло и не уверен, оставить или, наконец, отпустить. И прежде, чем кто-то ещё успел что-то выкрикнуть, издалека уже доносился свист сигнализации машины, кто-то бежал, кто-то звал друзей — ночь начинала собирать свидетелей. Тэхён тихо, но твёрдо коснулся его руки: — Гук… пожалуйста. Это «пожалуйста» было тем единственным звуком, который смог пробиться сквозь крепость ярости и самозащиты внутри Чонгука. Он придвинулся к Тэхёну ближе и совсем тихо, чтобы только парень мог его услышать, произнёс: — Помоги мне. Ты умеешь управлять байком? — Да… — Тэхён не мог понять, о чём его просят. — Садись на него и езжай со всей скоростью, на которую способен. Они не отпустят просто так. Я их отвлеку. Одному мне будет легче. Прошу тебя, Пундя. Последние слова звучали как молитва. Желание уберечь притупляло всякие возможности стратегического мышления. Чонгук пытался найти выход, но не мог, и единственным правильным решением видел заставить мальчика уехать, а потом принять бой. Толпа становилась всё гуще, но остальные прибывшие заняли наблюдательную позицию, не приближались, лишь выкрикивали слова поддержки молодым байкерам и раззадоривали их. — Я ни за что на свете тебя не оставлю. Никогда, — послышалось сзади. — Чонгуки, я не могу уехать. Сердце оборвалось. Не оставит. Не уедет. Никогда. Как только к Чонгуку кинулся сгустком тупой обиды и адреналина первый «герой», размахивая кулаками, с разъярённым криком — время будто разметалось в разные стороны. Чонгук видел всё одновременно и слишком ясно. Он перехватил запястье атакующего, резким движением сбил траекторию удара — и тот пролетел мимо, потеряв равновесие. Но второй уже был рядом. Слишком быстрый и злой, он рванул Чонгука за ворот, пытаясь утянуть вниз, и Чон, удерживая равновесие, почувствовал, как внутри него что-то треснуло. Его удар был точным, коротким, без замаха. Парня, что схватил его, отбросило назад, он рухнул на колени, пытаясь вдохнуть. Толпа взорвалась. Кто-то свистел, кто-то смеялся, кто-то снимал на телефон, кто-то подзуживал остальных: — Давай! Он один! Чего вы встали?! Ещё двое двинулись вперёд. Один из парней схватил Тэхёна за рукав и отшвырнул — не сильно, но для Чонгука этого было достаточно, чтобы кровь внутри превратилась в кипящее стекло. Его глаза потемнели. Он развернулся к обидчику, и мир сузился до одного-единственного движения — удара кулаком прямо в нос байкера. Кровь хлынула, растекаясь по губам и подбородку. На секунду, которая показалась Чонгуку вечностью, он прикрыл глаза, и сквозь шум, визг, крики, сквозь собственный пульс, бьющийся где-то в висках, как взбесившийся барабан, он услышал дыхание Тэхёна. Раскрыл глаза и вместо нового удара сделал шаг назад, поставив себя между Тэхёном и толпой ещё плотнее. — Все назад, — произнёс он спокойно, но в этих словах угрозы было больше. Толпа колебалась. Драку оборвало не мигалками, а звуком шин, мягко, но уверенно шуршащих по брусчатке. Дорогой автомобиль медленно въехал на смотровую площадку, словно ему принадлежало не только место, но и право вмешаться в сам воздух вокруг. Толпа первой заметила машину и будто почувствовала неладное — сразу притихла, попятилась к краям территории. Фары погасли, дверца открылась, и из салона вышел мужчина в безупречном пальто, с дорогими часами, с походкой человека, который привык, чтобы перед ним расступались сами обстоятельства. Он повёл взглядом по ночной толпе и, увидев Чонгука, замер. Лицо его изменилось мгновенно — с холодной маски на что-то тёплое, почти трепетное. — Господин Чон… — выдохнул он. Негромко, но так, что услышали все. Чонгук обернулся резко, ещё не успев убрать напряжение с плеч, готовый к новой угрозе, но, заметив мужчину, застыл, словно кто-то перерезал все нити, которыми его держала ярость. Тэхён, всё ещё стоящий почти вплотную к нему, почувствовал, как в теле Чона исчезает судорожная готовность к бою. — Ким Сокджин? — сказал Чонгук тихо, как человек, не до конца верящий своим глазам. Тот самый Сокджин подошёл ближе — уверенно, но без тени агрессии, скорее, с почтением, даже благодарностью, как к человеку, которому он до сих пор что-то должен. — Да, судья Чон, — он слегка поклонился. — Я сразу вас узнал. Как… как я мог не узнать? Решил прокатиться по местам своей молодости, и тут… Сокджин сбоку бросил короткий убийственный взгляд на молодых парней, и те сразу поникли, словно их окунули в ледяную воду. Один из них пробормотал что-то оправдательное, но мужчина лишь поднял руку, заставляя его заткнуться. — Эти… — Ким даже не стал подбирать слово, вздохнул. — Эти уроды вам причинили вред? — Всё в порядке, — отрывисто ответил Чонгук. Сокджин улыбнулся, искренне: — Если кто-то здесь посмел поднять на вас руку… я лично прослежу, чтобы они месяцами катались на общественном транспорте, потому что мотоциклы им больше видеть нельзя. Ни одна живая душа возразить не смела, что навело Тэхёна на мысль, что молодые байкеры знают этого героя. Или просто испугались холодного волчьего взгляда и смертельно опасной ауры вокруг этого мужчины. — Разойдитесь, — бросил он сухо, — немедленно. Парни, только что готовые к драке, теперь выглядели детьми, которым грозит гнев учителя, родителя и всей структуры какой-либо власти одновременно. Они быстро растворились в темноте, не смея даже посмотреть в сторону Чонгука. На смотровой остались только трое — Чонгук, Тэхён и мужчина, пришедший правильным, почти мифическим временем. Он снова повернулся к Чонгуку: — Вы ведь никогда не просили благодарности, и я никогда не имел возможности её выразить. Но сегодня… — поклонился глубоко, — позвольте пригласить вас на ужин, а за байк не переживайте, его доставят в нужное вам время и место.***
Чонгук согласился на приглашение почти автоматически, из благодарности за спасение, хотя слишком хорошо понимал, как будет выглядеть картина со стороны: федеральный судья, идущий рядом с известным предпринимателем Ким Сокджином — фигурой громкой, противоречивой, окружённой шёпотами, сплетнями и настороженными взглядами. Когда они уселись за отдалённый столик ресторана в огромном зале, с сияющей на весь потолок хрустальными переливами люстрой, Сокджин попросил официанта, тут же к ним подскочившего, отгородить их столик от общего зала большой бархатной занавеской, предназначенной специально для этого. Он будто понимал, что судья неловко себя чувствует, и решил по максимуму разрядить обстановку. Им подали винную карту, и Сокджин, заказав Montrachet Grand Cru — редкое и по-настоящему дорогое белое вино, взглянул на Чонгука и впервые перевёл взгляд на Тэхёна: — Что вы предпочтёте выпить? — Оставляю выбор за вами, — ответил Чонгук. Тэхён молчал, но когда почувствовал пристальный взгляд мужчин — оторвался от винной карты. — Надо же, у вас есть Riesling Clos Sainte Hune… — обратился он к официанту. — Я думал здесь, в Корее, невозможно найти ресторан, где подают это вино. Сокджин заинтересованно дёрнулся, а Чонгук опешил. Снова. Каким образом так получилось, что Тэхён разбирается в вине, знает о его редкости? — Тебе нравится этот букет? — улыбка расползлась по лицу Сокджина, который до этого момента даже не замечал парня. — Я имел удовольствие попробовать его лишь пару раз, но влюбился с первого глотка, — мягко улыбнулся Тэхён. — Оно ясное, как ледяной ручей в горах, и прозрачное, будто в нём растворён сам свет. Его аромат раскрывается медленно, как будто пробуя на прочность того, кто держит бокал. Сначала тонкая дымка цитруса, потом хрупкая, почти воздушная минеральность, а следом — глубокие, томные ноты персика, мёда и лёгкого цветочного холода. Французское вино великолепно. Тэхён говорил своим невозможно бархатным, низким голосом, а внутри Чонгука, вместе со злостью от того, что мужчина напротив пожирает парня любопытным взглядом, разливалось по телу какое-то непонятное чувство гордости. Будто Пундя — его… и прямо сейчас он гордится тем, что мальчик рядом с ним не простой, заурядный подросток, а человек, который говорит так, словно плетёт словами кружево. — А давайте его и закажем, — предложил Сокджин, воодушевлённый словами молодого человека, на что последний согласился. Чонгук не возражал, наблюдая за Тэхёном и ощущая острые уколы в груди. Вино принесли незамедлительно, и Сокджин поднял бокал: — Судья Чон нас не познакомил, поэтому хочу представиться, — мужчина перевёл взгляд с Чонгука на Тэхёна, — меня зовут Ким Сокджин. — Тэхён, — робко ответил парень, боковым зрением пытаясь разглядеть Чонгука, сидящего рядом и ощущая его смутное недовольство на инстинктивном уровне. — Очень приятно, Тэхён, — Сокджин сиял, словно начищенная монета, заставляя Чонгука давиться злостью. Но он всё-таки поднял бокал с остальными. После знакомства Сокджин продолжил: — Я работал в компании, где руководство организовало крупное мошенничество… — мужчина начал тихо, чуть пригнувшись, будто пытался спрятаться в тени собственного рассказа. Его пальцы нервно постукивали по краю стола, словно не могли удержаться от движения. — Чтобы замести следы, всю ответственность хотели повесить на меня — клерка, который подписывал документы по указанию сверху. Он сделал паузу, тяжело выдохнул, и в голосе прозвучала дрожь, когда он продолжил: — Судья Чон, рассматривая это дело, увидел, что подписи на нескольких ключевых документах подделаны, а цифровые следы показывали доступ с другого аккаунта… Он вынес постановление о проведении углублённой экспертизы. Мужчина замер, взгляд его устремился куда-то вдаль, в пространство между стенами, словно там можно было найти ответы на все свои «если бы». — И вытащил наружу целую преступную схему. Если бы я тогда сел… — он сжал кулаки на коленях, губы поджались, глаза чуть блеснули. — Меня бы в тюрьме не оставили в живых. Сокджин повернулся к Чонгуку, его плечи дрогнули, а взгляд стал ярким, почти горящим. — А судья Чон спас не только меня, — голос сорвался, едва не сломался, — но и мою семью. Мои родители просто не вынесли бы этого. Мужчина опустил голову, глубоко вдохнул, потом медленно выдохнул, как будто выпустил весь груз прошлых лет, и на мгновение тишина заполнила комнату, делая слова ещё более тяжёлыми и значимыми. — Он такой… — едва слышно проговорил Тэхён и блестящими от гордости глазами взглянул на Чонгука. — Супергерой… Чонгук почувствовал, что смущение, которое в принципе ему не присуще, топит сознание, и чтобы окончательно не потерять лицо, увёл разговор в другую плоскость: — Ты далеко забрался, Сокджин, я читал о твоих достижениях, и, не буду врать, некоторые из них имеют тёмный окрас. Неужели ты пошёл по пути тех, кто чуть было тебя не подставил? Сокджин усмехнулся. Его красивое лицо обрело какую-то угловатость, в глазах на секунду сверкнул зловещий огонёк: — Если хочешь выжить среди волков — приходится научиться по-волчьи выть, господин Чон… Тэхён сглотнул вязкую слюну, тут же образовавшуюся от нового оттенка образа напротив сидящего мужчины, и поёжился. А тот продолжал: — Давайте не обо мне. Я слышал, что вы рассматриваете дело Ханыля, судья Чон? Чонгук насторожился, но, решительно вскинув подбородок, ответил: — Мне бы не хотелось это обсуждать. — Я и не собираюсь, — тут же расслабившись и примирительно улыбнувшись, Сокджин отпил с бокала глоток вина. — Вы, может, и не обсуждаете, но журналисты выворачивают всё наизнанку. Я полагаю, Ханылю-старшему не понравилось, что вы поставили постановление, полностью реабилитирующее его сына, под сомнение. Вы считаете, что действительно журнал переписали, и будете назначать экспертизу? — Я же сказал — я не намерен обсуждать свою позицию, — уже резче отчеканил Чонгук. — Я терпеть не могу Ханыля и буду рад, если его ублюдка упекут за решётку, — будто не замечая недовольства Чонгука, продолжал Сокджин. — Но сам Ханыль… он не гнушается никакими методами давления, судья Чон. В правовом поле я профан, в том плане, что вы, как никто, знаете, как в нём защищаться. А вот на улице… любое поползновение в вашу сторону — смогу пресечь. Я прошу у вас возможности отблагодарить. Дайте мне знать, если почувствуете опасность. Чонгук задумывался об этом и раньше, много раз. Но отбрасывал такую возможность. Ну, устранят они одного судью — за дело возьмётся другой. И станут ли они так открыто рисковать? Есть множество других способов запугать его, но пока никаких поползновений в его сторону не было. Даже от председателя не поступало никаких указаний или намёков. Хотя постановление о назначении экспертизы он ещё не вынес, рассмотрение данного ходатайства отложили. Тэхён сидел тихо, почти растворившись в кресле. Каждое движение Чонгука фиксировалось его взглядом, и сердце словно подпрыгивало при каждом вдохе мужчины. Он боялся не Сокджина — тот выглядел добродушным, и видно было, что сердце его переполнено благодарностью к судье. Страх Тэхёна был острее, он бился изнутри, сжимал грудь. Каждое слово о деле, каждая фраза о постановлении — как лёгкий удар по солнечному сплетению. Рука Тэхёна сжалась в кулак, пальцы натянулись, и он почти чувствовал, как вены дрожат. Он боялся, что если Ханыль, о котором говорят мужчины, решит действовать — Чонгук может оказаться один на один с тем, что парень даже представить себе не мог. Глаза Тэхёна скользили по мужчине — ровный, спокойный взгляд, уверенные плечи, сжатые руки, ровное дыхание. Он знал, что Чонгук держится, будто каменная стена, но в этих стенах, за холодной сдержанностью, скрывалось напряжение, которое может лопнуть в любой момент. — Спасибо, Сокджин, я всё же надеюсь, что до этого не дойдёт, — сказал Чонгук ровно, спокойно, почти бесстрастно. — На Бога надейся, но сам не плошай, — усмехнулся Сокджин. Тэхён почувствовал, как в груди всё сжалось ещё сильнее. Сейчас была страшна опасность, которая приобретала всё более яркие очертания, и больше всего то, что Чонгук может столкнуться с ней один. Он ощущал, как каждая клетка его тела напряглась, дрожь в руках стала заметной даже ему самому, а дыхание превратилось в частое и неровное. И вместе с этим в голове промелькнула мысль: «Я хочу быть рядом». Тихо. Невидимо. Будто есть силы удержать Чонгука хоть на шаг дальше от угрозы. Он сжал пальцы ещё сильнее. Каждая мысль о Ханыле превращалась в ледяную иглу внутри, но Тэхён не мог ничего сказать, не мог вмешаться. Он мог только сидеть рядом и держать в голове одну неотвратимую мысль, обращённую к высшим силам: «Не дайте им навредить ему». И чем дольше он смотрел на Чонгука, тем острее ощущал: этот человек — словно скала посреди бурного моря, и любое колебание в воде может сорвать его с места. Тэхён готов был держать волну, сколько бы ни длилось плавание, лишь бы Чонгук остался цел. Дальше он пропускал все слова, сказанные мужчинами, мимо ушей. Не заметил обстановку, что стала более расслабленной, не понимал шуток, от которых беседующие взрывались смехом. Не понял, как вечер подошёл к концу и Чонгук озвучил необходимость ехать домой. На автомате пожал протянутую руку Сокджина, не разглядел новую вспышку недовольства Чонгука, когда Ким чуть дольше задержал его ладонь в своей и проговорил: «Надеюсь, мы ещё встретимся», то, как Чонгук резко подхватил его за локоть и повёл к выходу, к машине такси, которую предварительно вызвал. Парень, словно сомнамбула, прошагал в дом, в котором царствовала тьма, и, робко попрощавшись, побрёл в свою комнату. Всю ночь ему снились кошмары. Он пытался спасти Чонгука, находящегося на краю гибели, и не мог. Вроде бежал — но на самом деле стоял на месте, кричал — но ни звука не вырывалось из горла, взлетал, размахивая руками, словно крыльями, пытаясь ухватиться за окровавленное тело Гука и унести его в объятиях — но тот выскальзывал из рук. Наутро Тэхён пошёл на учёбу разбитый и надломленный, простояв несколько минут у двери кабинета, где на диване в сидячем положении спал одетый во вчерашнее Чонгук.***
Глаза никак не хотели открываться. Веки наполнились неимоверной тяжестью и будто слиплись, не желая приветствовать новый день. Сначала Чон не понял, где он, потому что когда всё-таки разомкнул веки — мир вокруг был размытым и тяжёлым, будто утро само давило на плечи. Свет пробивался сквозь жалюзи полосами на столе, подчёркивая цвет красного дерева. Тело казалось ватным, мышцы не слушались, голова гудела глухим эхом. Он медленно сел на диване, ощущая холодную кожу под локтем, и с трудом потянулся, чтобы разогнуть спину. И тут его взгляд наткнулся на неё. Сидящую напротив, прямо за столом. Сину. Она была как огонь, пылающий в пустом кабинете — взгляд сверкающий, губы слегка сжаты, плечи напряжены, будто вся энергия мира сосредоточилась в этом маленьком пространстве. Волосы слегка растрёпаны, свет от лампы играл на них золотыми бликами. В каждом её движении, в каждом вдохе — горели решимость, сила и безжалостная энергия, которую невозможно было игнорировать. Она подняла телефон экраном к нему, на котором было открыто окно приложения с новостной лентой. Смотровая площадка. Чонгук, спиной прикрывающий хрупкое тело Тэхёна, окружённый агрессивно настроенными парнями. Чонгук помнил всё, что произошло там, дальше это наблюдать нужды не было. Судья не переживал за последствия — он защищался, и на съёмке это было чётко видно. Переживать, скорее, нужно было тем парням, и судья знал, что вездесущие папарацци не вытянут из молодняка ни слова. Он поднял взгляд на супругу и схлестнулся с её горящими гневом глазами. — Вчера к нам заходил Квон Джэхо. Ты, наверное, понимаешь, по каким причинам. Экспертиза. Председатель против назначения экспертизы. Откуда я это знаю? — Сина уничижительно усмехнулась. — Он хотел поговорить с тобой, но ты был занят разборками с молодёжью, тебя не было. Он изложил эту просьбу мне, красноречиво отметив, что от этого зависит твоё будущее… — Прекрати, — устало отвечал судья, протирая лицо ладонями. — Прекрати? — вновь хлёсткий смешок в лицо. — Куда ты катишься, Чонгук? Куда ты тащишь свою семью? На какое дно? Чонгук резко вскочил с дивана, обошёл его, прошёлся до окна и, глядя в него, несколько минут стоял, задумавшись. Затем развернулся к супруге и произнёс то, от чего женщина дёрнулась, словно от пощёчины: — У нас с тобой уже давно нет семьи, Сина. Несколько минут смотрел на ошеломлённую этим заявлением супругу, затем, не выдержав, опустил взгляд: — Я не гожусь больше тебе в мужья, милая, прости. Ты заслуживаешь лучшего, ты и сама это видишь, просто не хочешь понимать. Нам нужно подумать об этом и решить как можно скорее. Я начну искать жильё, куда могу переехать, всё остальное мы обговорим.
