Судья Чон

***

      Знаете то чувство, когда ты утром открываешь глаза и первое, что ощущаешь — невыносимая тревога и боль? Твой мозг ещё не поздоровался с действительностью, мысли не выстроились в аккуратный ряд, да что там говорить — их ещё попросту нет.       Это длится буквально несколько секунд — словно стоишь в тумане с горечью, которая пришла раньше понимания её происхождения. И тогда ты начинаешь почти на ощупь перебирать внутри себя возможные причины — как человек, который в темноте ищет выключатель, пытаясь понять, откуда взялся этот ком в груди.       А потом мысли просыпаются — и накатывают разом. Не спрашивая разрешения. Не оставляя времени выровнять дыхание. Они обрушиваются, как лавина, и ты вдруг понимаешь — тревога была лишь эхом того, что ждало за порогом сознания. И сколько бы ты ни хотел задержаться в этих первых призрачных мгновениях — день всё равно догонит, задавит, потребует твоего присутствия.       Тэхён открыл глаза и почувствовал именно это. Судорожно пытался вдохнуть воздуха, но даже это не сумел сделать без боли. «Что, чёрт возьми, я творю? Какого чёрта сюда приехал?» — загорелось в сознании яркими строчками.       Вчерашний ужин прошёл совершенно отвратительно.       Тихий звон посуды, мягкий свет над столом, запах тёплого рагу — всё в этом ужине должно было успокаивать. Сина расставляла тарелки, спрашивала, удобно ли ему сидеть, не слишком ли горячо. Она была внимательной, мягкой, гостеприимной — почти идеальной хозяйкой.       И именно это невыносимо резало Тэхёна.       Он сидел за столом — спина ровная, руки сложены, взгляд прикован к тарелке так, будто та могла спасти его от самого себя. Он кивал, отвечал вежливо, тихо, как привык.       Но внутри… внутри всё было перекошено.       Чонгук расположился напротив. Спокойный, семейный. Он надламывал хлеб пальцами — уверенно, но расслабленно. Спрашивал у Сины, как прошёл её день, она спокойно отвечала, а плечи Тэхёна всё больше сгибались.       Но самым страшным было смотреть на взаимодействие этих двоих, будто наблюдать за старым, идеально выверенным танцем. Каждый жест — продолжение другого, каждое движение — ответ, который не нужно произносить вслух. Стоило Сине лишь коснуться ножки бокала — и Чонгук уже молча доливал ей вина, будто её пальцы заранее сказали ему больше, чем могли бы слова. Как только Чонгук опускал вилку на тарелку — Сина, даже не подняв взгляда, пододвигала к нему салфетку, словно знала этот момент наперёд.
Чонгук попробовал рагу, едва заметно качнул ложкой и тут же придвинул Сине соль и перец, будто знал, что на её вкус будет немного пресно. Ни одного намёка, ни взгляда, ни просьбы. Только отточенная до инстинкта близость, в которой двое существовали как одно целое. Так естественно, так тихо, без каких-либо усилий, так, что Тэхён почувствовал, как внутри него что-то медленно, но неумолимо трескается.       Он не ревновал — он не имел на это права. Он просто… болел.       Сина повернулась к нему:       — Тэхён, тебе понравилось? Может, добавки?       — Да… нет… всё хорошо, спасибо, — пробормотал он, чувствуя, как голос предательски дрогнул.       Она не заметила. Конечно, не заметила — она видела в нём мальчика, который нуждается в заботе. Не соперника. Не мужчину. Просто ребёнка, которому нужно помочь встать на ноги.       Чонгук поднял взгляд, и на долю секунды их глаза встретились. Взор Гука был спокойным, деловым, даже немного суровым, но как только зацепился за тот, что напротив — мужчина подмигнул, будто хотел поддержать парня, скукожившегося от неловкости. А у Тэхёна в ту же секунду под рёбрами всё оборвалось. Он сразу опустил глаза.       Ему казалось, что он сидит в тёплом, уютном доме, где по всем законам должно быть хорошо, но изнутри его будто наполняло ледяное озеро. Тишина между репликами была неуютной, воздух — слишком плотным. Пока Сина рассказывала что-то про соседа, про покупку в магазине — Чонгук слушал её, слегка улыбаясь. И этой мимолётной улыбки было достаточно, чтобы Тэхён понял — здесь есть жизнь, в которую он никогда не попадёт, есть человек, которого он никогда не заменит. Тэхён для Чонгука — только гость. Временный, случайный, ненужный.       Он хотел испытывать в этот момент что-то вроде благодарности за то, что его приняли, решили позаботиться. Но за каждой ложкой рагу будто скрывался вопрос: зачем я здесь? И не находилось ответа, который не ранил бы.       К концу ужина ложка в руке тряслась так, что Тэхён незаметно прижал ладонь к колену, чтобы остановить дрожь. Слова застревали в горле. Комната перед глазами раздвоилась: спокойная семья и он — лишний, со своими чувствами, которые давили изнутри сильнее любого удара.       А когда Сина улыбнулась ему, будто рядом с ней самый обычный, хороший мальчик, ему захотелось провалиться сквозь землю, лишь бы никто не видел, как он крошится на мелкие, острые куски.       Это был самый тихий, вежливый и самый разрушительный ужин в его жизни. И сейчас, как только Тэхён открыл глаза, невыносимый ураган тревоги и боли сдавил всё существо, будто невидимые оковы, не позволяющие вдохнуть глубоко.       «Мне нужно срочно покинуть этот дом», — пронеслось в голове, и парень медленно встал с кровати, чтобы собрать вещи и унести отсюда ноги. Зашёл в ванную, умылся холодной водой и, прихватив свою сумку, спустился вниз. В холле пахло свежесваренным кофе, на кухне кто-то возился, и, чтобы, не дай бог, никого не встретить, Тэхён, как мог быстро при его состоянии, прошёл к двери.       — Ну, и куда это мы собрались, не позавтракав, — донеслось до него на пороге.       Он зажмурил глаза и, нацепив на лицо самую приветливую маску, развернулся к хозяйке дома.       — Я прошу у Вас прощения, госпожа Чон…       — Просто Сина, — ласково улыбнулась женщина, подошла ближе и протянула руку за его сумкой. — Давай, дружок, мы сейчас сядем, выпьем кофе, Чонгук с утра привёз свежие круассаны с фисташковой начинкой, попробуем их и поговорим о твоём дезертирстве. Не переживай, в плен тебя брать никто не будет.       Тэхён робко улыбнулся, ещё немного постоял, снедаемый сомнениями, и наконец уступил.       Кухня в доме Чонгука и Сины была из тех пространств, где, казалось, не обитают люди — идеальная чистота, ровный ряд шкафов, между которыми встроена всевозможная техника для улучшения быта хозяйки, стеллажи, а на них, словно выверенный линейкой, ряд тарелок с замысловатым рисунком. Большое окно занимало почти половину стены, и через него внутрь лился ровный кремовый свет, окрашивая столешницы в тёплый оттенок топлёного молока. Фасады шкафов — матовые, приглушённо-серые. Ручки — тонкие, металлические. Всё на своих местах, всё продумано, всё — как в доме людей, у которых порядок превыше всего.       По центру стоял широкий каменный кухонный остров. В углу тихонько пыхтела серебристая кофемашина. Хозяйка дома пригласила присесть и, обхватив изящными длинными пальцами с аккуратным маникюром белоснежную чашку с кофе, поставила её рядом с Тэхёном. Вновь приветливо улыбнувшись, придвинула к нему ближе круассан, уложенный в тарелку квадратной формы. Угощение выглядело не как творение кулинара, а как яркая картинка в Пинтерест.       Идеально… всё на этой кухне было идеально.       Но для Тэхёна именно эта идеальность была невыносимой.       Сина присела напротив и, осторожно коснувшись краем губ горячего напитка, отставила чашку и устремила взор на Тэхёна.       Вы когда-нибудь испытывали невыносимую тяжесть от чужого взора? Ту особенную, давящую тишину, когда чьи-то глаза будто становятся не просто внимательными — пронизывающими? Когда они ложатся на вас не взглядом, а весом, как будто на плечи незаметно опускают металлическую пластину? Это тот самый взгляд, от которого внутри всё сжимается, потому что кажется — человек напротив видит больше, чем вы готовы показать.
Взгляд, в котором нет угрозы, но будто есть какое-то знание, нет жестокости, но есть вторая глубина, от которой хочется отвернуться, чтобы не утонуть в ней.       Тяжёлый, тихий — такой, что воздух вокруг чуть дрожит, а вы сами вдруг вспоминаете о каждом своём неправильном шаге, даже о тех, что никогда не совершали. И всё, что остаётся — это неловко сглотнуть и сделать вид, что ничего не почувствовали.       — Почему ты хочешь уйти, даже не попрощавшись, Тэхён? — Сина продолжала сверлить парня глазами.       — Просто я…. — от волнения и неприятного чувства сканирования его мыслей собеседником голос охрип, что ещё больше выбило Тэхёна из колеи. Он откашлялся и продолжил: — Я решил, что Чонгук… и вы… Вы с Чонгуком меня не отпустите просто так. Столько внимания мне уделили… с момента происшествия, в больнице, он… Вы заботились обо мне. Прошу прощения, если моё бегство выглядело как неблагодарное дезертирство, но я… я бы в любом случае нашёл способ вас отблагодарить… Мне просто не хочется вас стеснять и утруждать и…       Тэхён опустил голову, чувствуя, что гулко бьющееся сердце мешает сосредоточиться и продолжить монолог.       — Как бы ты это сделал? — ему показалось или он услышал насмешку в её словах?       — Не понял, — вскинул голову Тэхён.       — Каким образом ты бы отблагодарил, Тэхён?       Мягкая, ласковая женщина, которая только что развернула его у порога, будто испарилась, и сейчас он разговаривал с совершенно другим человеком.       — Я бы нашёл способ.       — Об этом я с тобой и хотела поговорить, — Сина смягчилась, тон стал тёплым, почти бархатным, тем самым, что не давал сразу понять — она успокаивает его или осторожно подводит к нужным мыслям.       Женщина слегка наклонила голову, будто пытаясь поймать его взгляд, и продолжила:       — Я знаю, что тебе сейчас сложно. Новый дом, новые люди… всё это давит. Но есть кое-что, о чём нам действительно нужно поговорить. И я хочу, чтобы ты знал — я не враг тебе. И не судья. Мне важно услышать тебя — правда услышать, важно, чтобы и ты меня понял.       Сина скользнула пальцами по фарфору, словно проверяя, достаточно ли уверенно звучит её следующая фраза:       — Когда ты немного освоишься… мне бы хотелось попросить у тебя интервью. Не официальное, нет, но с репортёрами. Скорее, будет похоже на человеческий разговор. О том, как ты здесь оказался. Как мы… взяли тебя под своё крыло…       Тэхён снова вскинул голову, но женщина, почувствовав неприятие её предложения, тут же заговорила, не давая возможности возразить:       — Ты же знаешь, где Чонгук работает, правда, Тэ-Тэ? — парень кивнул, а женщина продолжила: — Сейчас для него начнутся сложные времена, к нему поступило громкое дело, где за спиной обеих сторон стоят сильные люди, и Чонгуку, какую бы сторону он ни принял, в любом случае придётся расхлёбывать последствия.       Тэхён слушал и не мог понять, каким образом его интервью может помочь. Не перебивал, просто слушал.       — Чонгук всю свою жизнь поступал по справедливости, в его биографии нет ни одного не то что чёрного — даже слабо заметного пятна, он кристально чист. Но недавно его упрекнули в том, что он отправил своих детей учиться за границей. Сам понимаешь, если ты гражданин этой страны, патриот, служишь на благо Родины, то как-то странно выглядит твоё желание дать образование детям за пределами той самой Родины.       Теперь Тэхён понял намерения Чон Сины — поддержка репутации мужа с использованием трагической судьбы молодого парня.       — Помоги ему, Тэхён. Это будет самая большая благодарность, которой ты можешь ему ответить на его доброту.       — Почему Вы мне доверяете, госпожа Чон?       — Просто Сина, Тэ-Тэ.       Парню снова резало слух такое неформальное к нему обращение, казалось, женщина, без его на то согласия, хочет стать ближе, перешагнуть некую границу, за пределами которой Тэхён чувствовал себя в безопасности. Всё его существо этому противилось.       — Называй меня Сина. Почему я тебе доверяю? Я буду откровенна, — она взяла чашку со стола и направилась к раковине, чтобы сполоснуть её. — Ты прав, люди редко доверяют воспитанникам интерната, — Тэхён сморщился и ухмыльнулся в спину женщины, — я не исключение. И пусть кто угодно скажет, что это чудовищный стереотип, но, чаще всего, люди, выросшие в стенах детских домов — неблагополучные члены нашего общества. Поэтому буду честна — я проверила твою биографию.       Тэхён вздрогнул, не в силах поверить в услышанное. Значит, она всё о нём знает, знает о жизни, об учёбе, о его интересах и его предпочтениях. Но насколько далеко зашла эта женщина?       — И что Вы можете обо мне сказать? Я достойный представитель великолепного, чистого, не имеющего никаких недостатков, искреннего, лишённого лицемерия и двойных стандартов гражданского общества? — застенчивости больше не было, растерянность будто смыли с его лица, глаза горели тем самым блеском, когда готов сражаться за своё до последнего.       — Ты мне сильно напоминаешь Чонгука в молодости, — совершенно не обращая внимания на резкость тона, отвечала Сина, — только ещё в нём было сильно развито чувство ответственности перед теми, кто с ним рядом и кто помогал идти по дороге жизни, кто в нём нуждался. Он всегда поступал в ущерб себе, только бы любимым людям было хорошо, — Сина вновь вернулась к столу и села рядом. — На самом деле есть странные моменты в твоей биографии — нет информации, где ты родился, кто твои родители, но полагаю, они просто не хотели, чтобы ты когда-нибудь их нашёл и тщательно это скрывали, или же тебя подбросили сразу в интернат, потому что сведений о том, откуда ты туда попал, нет, — Сина была жутко прямолинейна. — Ты поступил в архитектурный, успешно там учишься, твои проекты великолепны, тебе пророчат большое будущее, никогда не был замечен в плохих компаниях, приводов в полицию не имел, наркотических веществ никогда не употреблял, в беспорядочных половых связях замечен не был, более того, у тебя нет близких отношений с девушками и рядом с тобой всегда только твои друзья. Живёшь тише воды ниже травы, избегаешь шумных компаний, никогда не ходишь на студенческие вечеринки и ведёшь практически затворнический образ жизни. Я полагаю, что ты сделал ставку на карьеру, учитывая, что помощи тебе ждать неоткуда, ты стремишься к вершине, не размениваясь на ненужные сейчас чувства и отношения — похвально.       Тэхён коротко, безрадостно, словно человек, который слишком рано понял о мире то, чего не стоило знать в его возрасте, усмехнулся.       Кто угодно может выучить чужую биографию наизусть — до последней даты, последнего падения, последней победы, но воспринимать всё это он будет исключительно через узкую щель собственного опыта. Нас бросает в иллюзию, будто мы понимаем того, кто сидит напротив, будто можем прочесть другого так же легко, как страницу книги — однако это самая коварная ошибка.
Мы судим о людях, опираясь не на их жизнь, а на свою. На свои страхи, свои уроки, свои раны.       Что уж говорить о посторонних, если даже родители, которые годами дышат одним воздухом с ребёнком, часто не знают его вовсе. Им кажется, что знают, что держат в руках невидимые рычаги, что умеют нажимать на нужные кнопки, играя слабостями и силой своего ребёнка. Но однажды наступает момент — всегда наступает — когда перед ними встаёт не тот малыш, которого они помнят, а чужой, загадочный человек с собственной тенью, собственной болью, собственной тайной. И вот тогда их ранит так жёстко, будто кто-то сорвал покров с тщательно охраняемой иллюзии. Не выдержав поражения в игре, которую сами же затеяли, они рубят тончайшую нить связи — ту, что годами тянулась между ними, как хрупкая паутинка, пытавшаяся держать их рядом.       И если прямо сейчас, читая эти строки, вы думаете: «У нас иначе. Я близок со своим ребёнком. Он мне доверяет. Я построил с ним настоящую связь. И я его знаю» — поверьте…       Вы не знаете его.       Не знаете так, как вам кажется. И если ваша любовь держится на том, какой он — на его достижениях, на том, что вы им гордитесь — то это не любовь.
Это любовь к отражению, а не к человеку. И мне искренне жаль тех, кто принимает отражение за живую душу.       — Вы правы, госпожа Чон, — Тэхён упрямо не переходил границы, не хотел неформального обращения, — я предпочитаю затворнический образ жизни. Интервью и вся эта шумиха, как Вы понимаете, не вписываются в выбранный мною формат существования. Мне очень жаль, но я не могу Вам в этом помочь. Извините, мне пора на учёбу.       Тэхён встал с места, поклонился женщине и направился на выход, когда его догнали слова:       — А как же Чонгук? Как же твоя благодарность? Ты же хотел ему ответить на его доброту и желание совершенно бескорыстно тебе помочь. Он не ждёт от тебя ничего. Поставил тебя на место собственного сына и заботится, как о родном человеке. Сегодня с утра Чонгук поехал в реабилитационную клинику, отвёз все твои заключения, чтобы никаких последствий травм не было, он хочет договориться о лечебной физкультуре. Я не верю, что ты настолько чёрств и равнодушен к такому участию.       Тэхён замер на выходе из кухни, а Сина поняла, что выбрала правильную тактику.       — Он сам бы никогда не попросил тебя об этом. Я же говорила — ему всегда было легче наступить себе на горло, но не причинять людям, кто с ним рядом, дискомфорт. Это ведь ничего тебе стоить не будет — одно интервью. А для него — многое: поддержка общественности, зелёная галочка.       Вот кем был Тэхён для Чонгука, по мнению Сины — зелёной галочкой.       — Я подумаю, — бросил Тэхён и вышел из кухни.       Сина задержалась на секунду, вслушиваясь в шаги, удаляющиеся по дому, и в тот момент, когда входная дверь мягко, но отчётливо захлопнулась, она направилась в коридор. На её лице медленно проступила довольная улыбка, та самая — тихая, тонкая, почти хищная. Сина чуть приподняла подбородок, словно подтверждая собственную правоту.       Тэхён ушёл, но сумку свою не забрал.       Значит останется.

***

      «Пундя, сегодня в три часа назначен приём у врача в реабилитационной клинике. Я освобожусь пораньше, заеду за тобой в университет, буду ждать у ворот главного корпуса», — прочитал Тэхён сообщение и, резко сжав телефон, со злостью швырнул его на стол. Глухой удар разнёсся по лекционному залу, заставив его самого вздрогнуть. На звук обернулся не только Хосок, сидящий рядом, но и преподаватель, который в этот момент как раз говорил об энергоэффективных зданиях и экологичных материалах.       — Что привело вас в такое негодование, студент Ким? — холодно поинтересовался лектор, заставив Тэ покраснеть и пробормотать извинения за шум и несдержанность.       — Ты в порядке? — шепнул Хосок, даже не повернув головы.       — Да, всё нормально. Телефон выронил, — Тэхён натянуто улыбнулся, — и… прогулку отменяем. Мне нужно к врачу.       — Понятно, — выдохнул Хосок почти беззвучно. Больше он не сказал ни слова, лишь вновь уткнулся в конспект.       А вот Тэхён с трудом удерживал эмоции. Его накрывала острая, жгучая злость, но объяснить её он не мог. Он думал, что это от слов Сины об интернатских, от того, что она хочет сделать, как собирается использовать его, Тэхёна. Но какое он имел право злиться? На самом деле, если кто и должен быть в ярости, то это она — женщина, отчаянно защищающая своего мужа. А он кто? Парень, который по уши влюбился в этого самого мужа, бессильно, бесстыдно. А злость на Чонгука? Ну при чём тут Чонгук? В чём он виноват? Да ни в чём. Он честно провёл границы, ясно дал понять, что относится к Тэхёну, как к сыну. Ну и что, что Тэ видит это иначе. Ну и что, что его сломанное сознание цепляется за случайные жесты, выстраивая фантомные надежды.       Глупо. До слёз глупо.       «Портрет. Господи, Ким Тэхён, какой же ты идиот, — мысленно усмехнулся он самому себе. — Надумал себе чувства по одному лишь портрету».       А ведь действительно смешно: недавно он всерьёз считал, что его чувства могут быть взаимны только потому, что Чонгук проявил заботу — обычную, человеческую, отеческую. Может, Чонгук и вправду тот редкий экземпляр, у которого сердце открыто для каждого. А может… может, он просто увидел в Тэхёне своего собственного ребёнка, свою боль, своё какое-то одиночество.       И самое смешное — Тэхён ведь даже уйти из этого дома не смог. Не хватило сил. Стоило прозвучать просьбе о помощи — и он остался. А когда на секунду подумал отказать, то моментально ощутил себя неблагодарной тенью, эгоистом.       От этой мысли его передёрнуло. Нужно дождаться этого чёртового интервью и уносить ноги оттуда. Пока ему не стало совсем худо.

***

      Чонгук всё ещё ожидал ответа на своё сообщение, но телефон упорно молчал — чёрный экран, как глухая стена между ним и миром, в котором сейчас находился Тэхён. Однако время неумолимо подталкивало вперёд, приближался час первого судебного заседания по злополучному делу об убийстве.       Стороны уже собрались в зале, поэтому Чонгук медленно надел мантию, словно доспех, который неизбежно возвращал его к роли судьи, и, тяжело выдохнув, двинулся по коридору к комнате правосудия.       — Прошу всех встать, суд идёт, — прозвучал торжественный и строгий голос пристава. Чонгук прошёл мимо клетки с подсудимым, развалившимся на скамье с вызывающей наглостью человека, которому нечего терять или который старается так думать. В каждом ленивом движении заключённого чувствовалась та странная смесь отчаяния и дерзости, которая так часто встречается у тех, кто стоит на краю своей судьбы.       — Прошу садиться, — произнёс Чонгук, опускаясь в судейское кресло.       Он кожей чувствовал — на него смотрят. Несколько пар глаз требовательно впились в него, как иглы, колкими, тревожными взглядами. В каждом своя надежда, свой страх, свой отчаянный запрос — решить именно так, как нужно им. И Чонгук, как всегда, ощущал, как незримо ложится на его плечи тяжёлый, но уже знакомый груз ожиданий. Он давно научился понимать — в этом кресле он не владыка судеб, не вершитель чужих жизней. Нет. Его власть — лишь мираж. А вот ответственность реальна, как горящая лампа над трибуной и как непреложная тишина зала. С этой ответственностью он научился жить, как человек, который каждый день идёт по тонкой грани, где по одну сторону — закон, по другую — человеческие судьбы.       Сегодня ему снова предстояло пройти по этой грани.       Судебное заседание началось и продолжилось в строгом соответствии с уголовно-процессуальным кодексом. На стадии заявлений и ходатайств они посыпались со стороны защиты — одно абсурднее другого, и каждое следующее хитрее предыдущего. Чонгук отклонял большинство, не находя в них ни капли реальной обоснованности. Казалось, стороны соревнуются не в поиске истины, а в ловкости — кто первым выдернет у противника почву из-под ног, кто сумеет ослепить суд блеском словесных трюков. Атмосфера в зале становилась вязкой, будто воздух наполнили невидимыми нитями чужой выгоды и приторных полунамёков. Прокурор то и дело вскакивал, словно пружина, высказывая свои возражения, его голос бил по тишине, как молот по наковальне. Адвокат, наоборот, говорил мягко, но с такой лисьей осторожностью, что казалось, каждое слово он вынимает из кармана заранее, как спрятанный козырь.       Чонгук наблюдал за этим, словно смотрел на шахматную партию, в которой фигуры давно забыли о том, что за клеткой живая судьба. Он держался ровно. Спокойствие — его броня, холодный рассудок — единственное оружие. Но где-то в груди тихо, едва ощутимо ныло ожидание. Тот неприсланный ответ. Та тишина, зависшая с самого утра на его сообщение.       Стороны спорили. Спорили до хрипоты, и в какой-то момент вся их перепалка перестала иметь вес. Чонгук поднял глаза, посмотрел на зал и остро ощутил, будто каждый здесь пытается говорить громче именно потому, что никто не хочет услышать главное.       Правду.       — Переходим к следующему вопросу, — произнёс он твёрдо, и его голос будто оборвал многоголосый гул. — Напоминаю сторонам: судебное заседание — не арена для риторических состязаний.       Прокурор недовольно нахмурился. Адвокат натянуто улыбнулся, словно это его только подзадорило. А Чонгук вдруг поймал себя на мысли, что все эти взрослые люди, закованные в свои роли, похожи на детей, которые спорят о правилах игры, забыв, зачем начали.       И всё же — игра продолжалась.       Адвокат поднялся, чуть отодвинув стул. Его движения были выверены и спокойны — теми жестами, которыми пользуются люди, осознающие прочность своей позиции.       — Ваша честь, — начал он, обращаясь к Чонгуку с вежливым наклоном головы. — Сторона защиты заявляет ходатайство о приобщении к материалам уголовного дела нового доказательства.       Прокурор поднял взгляд, напряжённо заостряя внимание. Адвокат извлёк из папки документ — аккуратно, почти торжественно, словно представлял не простой лист бумаги, а ключ от тяжёлой двери.       — Речь идёт о постановлении суда по делу об административном правонарушении, вынесенном в отношении моего подзащитного, — произнёс он чётко и громко, чтобы каждое слово зазвенело в тишине зала. — Данное постановление подтверждает, что в момент, совпадающий по времени с предполагаемым совершением убийства, подсудимый находился в другом месте — на заседании по административному делу.       В зале пробежал тихий шёпот.       — Согласно материалам административного производства, — продолжил адвокат, — заседание состоялось в присутствии подсудимого. Это объективный процессуальный факт, отражённый в судебном акте и подтверждённый регистрационными отметками. При таких обстоятельствах физически невозможно, чтобы он находился в другом городе, где было совершено убийство.       Адвокат положил документ на край стола.       — Прошу приобщить постановление к материалам дела как доказательство, имеющее существенное значение для подтверждения алиби подсудимого. Прошу его приобщить и прекратить уголовное дело и уголовное преследование в отношении моего подзащитного.       Он допустил тонкую выверенную паузу, затем добавил:       — Прошу учесть, Ваша честь, что данное доказательство установлено государственным органом и не может быть поставлено под сомнение с точки зрения достоверности.       Прокурор не выдержал:       — Да вы просто издеваетесь над судом! Почему нельзя было начинать с этого ходатайства и не морочить нам голову всякой ерундой?! — практически взревел он.       — Ерундой?! — скалясь, отвечал адвокат. — Вы считаете моё построение защиты ерундой?! Да что вы…       Чонгук прервал их и строго предупредил стороны о недопустимости такого поведения в суде. Он уже взял документ в руки, чувствуя на себе напряжённые взгляды обеих сторон. В зале повисло молчание — густое, как туман. Каждый ожидал, что скажет судья.       — Копия для стороны обвинения у вас имеется? — спросил он адвоката, и тот со словами: «Да, конечно» вручил бумагу прокурору.       — Ваша честь! — начал прокурор. — Я возражаю против приобщения данного постановления. На нём нет номера дела, это вызывает сомнение у обвинения. Почему защита до сих пор не обнародовала этот документ? Почему в следствии его не существовало? Слишком много вопросов и сомнений.       — Ваша честь, — с триумфальной улыбкой продолжал защитник, — дело в том, что мой подзащитный просто-напросто не вспомнил об этом инциденте. Он в этот день находился в здании Верховного суда и нарушил требование судебного пристава отключить телефон. На него тут же был составлен протокол и его доставили к судье, в чьей юрисдикции было рассмотрение данного протокола. Ну не мог же он одновременно быть в двух судах и совершать убийство в это же время в другом городе? Мой подзащитный растерялся, испугался чудовищных обвинений, поэтому не вспомнил об инциденте в суде в этот день.       Потерпевшая сторона — мать убитой — казалось, была готова стереть в пыль защитника силой взгляда, она, естественно, была против приобщения этого документа, как и государственный обвинитель. Подсудимый поддерживал ходатайство защитника.       Наступила тяжёлая пауза. Чонгук понимал всю серьёзность момента. Он провёл взглядом по строкам постановления, задерживаясь на дате, времени, подписи судьи. Затем медленно отложил документ и сцепил пальцы в замок.       — Суд, совещаясь на месте, постановил удовлетворить ходатайство защитника о приобщении постановления об административном правонарушении в отношении подсудимого.       — У стороны обвинения тоже тогда есть ходатайство. Я прошу об истребовании дела об административном правонарушении в том суде, где оно выносилось.       Никто из сторон не возражал, и судья постановил: удовлетворить ходатайство государственного обвинителя об истребовании дела, по которому было вынесено данное постановление, кроме того истребовать в суде журнал входящей корреспонденции, слушание данного дела отложить.       Чонгук назвал дату и время следующего судебного заседания под гул, который прошёл по залу, и удалился. Люди начали вставать с мест — кто тихо, кто торопливо, словно желая вырваться из густого напряжения, повисшего в воздухе.

***

      Судья, добравшись до кабинета, поспешно стянул с себя мантию, коротко предупредил аппарат и направился к выходу. Впервые за многие годы он покидал рабочее место так рано. Даже председатель суда, к которому Чонгук зашёл сообщить о своей вынужденной отлучке, лишь изумлённо приоткрыл рот и не нашёлся, что возразить. Его можно понять — за все пять лет работы в должности председателя он ни разу не слышал подобной просьбы от судьи Чона. Да что там говорить — ещё будучи простым судьёй, он ни разу не видел, чтобы Чонгук отсутствовал на рабочем месте в положенное время. Более того, даже после окончания рабочего дня кабинет Чона чаще всего оставался освещённым.       Схватив руль обеими руками, Чонгук тревожно вглядывался в дорогу. В голове, как назойливый рой, вновь и вновь всплывали одни и те же вопросы: «Почему Тэхён не ответил на его сообщение? Будет ли ждать у ворот главного корпуса? Не наведался ли к нему Намджун?»       Эти мысли, вспыхивая одна за другой, сплетались с другой мучительной цепочкой размышлений — о сегодняшнем деле. Откуда взялось это странное постановление? Как могло случиться, что административное нарушение, якобы совершённое подсудимым в Верховном суде, вспомнили только сейчас? Неужели председатель Верховного каким-то образом способствовал тому, чтобы дело получилось сфабриковать? Как Мингю мог этого не заметить, не раскопать? Или… раскопал, но предпочёл скрыть? Чтобы упечь парня за решётку, используя их дружбу, как рычаг давления на самого Чонгука? Что такого мог сделать Сон Ханыль или его отец Генеральному прокурору, что те, похоже, готовы во что бы то ни стало засадить молодого человека за решётку — даже если он ни в чём не виноват?       Мысли метались в голове, словно клубок шипящих змей, не давая ни покоя, ни возможности хоть на мгновение расслабиться.       Знаете, что значит быть судьёй? Судья — это не просто профессия. Это образ жизни, который вплетается в каждую мысль, в каждое движение, в самый ритм дыхания. У судьи нет роскоши закрыть кабинет на ключ и оставить всю тяжесть решений за деревянной дверью. Дела идут за ним следом — тенью, которую невозможно стряхнуть.       Мысли о процессах, о последствиях, о судьбах людей возвращаются снова и снова, словно настойчивое эхо. Они всплывают по пути домой, за ужином, посреди ночи, когда тишина особенно громкая. Судья живёт в постоянном диалоге с совестью, законом и памятью, в которых порой куда больше вопросов, чем ответов. Каждое решение — как шаг по тонкому льду, где слишком резкое движение — и можно оборвать чью-то жизнь, искалечить судьбу или допустить несправедливость, которая никогда не будет исправлена.       Быть судьёй — значит помнить об этом всегда. Даже тогда, когда ты пытаешься убедить себя, что сегодня имеешь право просто быть человеком.       Наверное, люди в этой профессии по-разному относятся к ней, но Чонгук был именно таким. И больше всего он страшился привыкнуть к человеческой подлости, грязи, холодности, жестокости. Он понимал, что не умеет отстраняться, как советовала это делать Сина, пропускает людские судьбы и истории через себя и чувствует, что изрешечён их горем и болью.       В суд не приходят с хорошим. Не приходят за красотой, удовольствием — сюда несут своё горе и потери, ярость и недовольство. И когда ты большую часть своей жизни проводишь среди этого — обязательно черствеешь, перегораешь. Ищешь в своей действительности и душе место, куда можешь сбежать.       Кто-то находит утешение в семье, детях, кто-то приобретает отдушину в своём хобби, а кто-то просто ползёт вниз, на дно.       Чонгук пытался отвлечься от профессии с семьёй, но дети, в которых судья находил стопроцентное утешение, выросли и упорхнули строить свою жизнь. А Сина… Между ним и Синой образовалась огромная пропасть, состоящая из её неприятия его увлечений и стремлений, её извечного желания, чтобы всегда всё было «как положено» и разным пониманием «хорошо». Чонгук любил и уважал свою супругу, боялся обидеть, чувствовал ответственность перед ней, но с болезненной чёткостью осознавал: как было раньше — уже не будет никогда.       Чонгук с этим смирился. Наступил себе на горло и перестал трясти пустой мешок, в надежде, что из него ещё может что-то выпасть. Чонгук пришёл к самому неверному выводу, к которому приходят многие в его положении и возрасте — ему сорок лет, жизнь теперь медленно ползёт вниз, он прожил прекрасные годы, воспитал потрясающих детей, построил великолепный дом, о котором мечтала его супруга, посадил, чёрт возьми, дерево…       Пора перестать искать искру жизни… ну чего ему неймётся…       Возле ворот главного корпуса университета стоял великолепной красоты молодой парень и ярко улыбался Чонгуку, узнав его машину. Сердце больно сжалось непонятно от чего, а на лице судьи заиграла широкая глупая улыбка.       У врача в реабилитационном центре они пробыли недолго. Медик осмотрел Тэхёна, выразил удовлетворение его состоянием, назначил дыхательные упражнения после перелома ребёр, упражнение на локтевой сустав и расписал схему необходимых нагрузок. Уверил, что молодой организм быстро справится с этими травмами и последствий практически никаких не будет. Они вышли из клиники, довольные словами врача, направились к автомобилю, но на полпути Тэхён остановил мужчину.       — Спасибо тебе за всё, Гуки, — ласково вглядываясь в глаза напротив, поблагодарил парень.       Ну вот опять. Сердце бьётся от этого взгляда, будто сумасшедшее, что-то горячее и искристое подкатывает к горлу, заставляя губы расползтись в счастливой улыбке…       — Пундя, тебе не за что меня благодарить, — Чонгук отвёл взгляд в сторону.       Там, через дорогу, начиналась парковая аллея, где в свою молодость он часто гулял с друзьями. Сейчас воспоминания ярким калейдоскопом вспыхнули в его сознании. Болезненно захотелось нырнуть в пучину этой неуёмной энергии, где всё вокруг тонко переливалось жизнью — будто сама улица продолжала дыхание людей, что шагали по ней.       — А давай погуляем? — неожиданно предложил мужчина, вглядываясь вдаль, где на скамейках сидели пожилые пары, делясь своим прошлым и теплом ладоней, бегали дети, оставляя за собой звонкий смех и следы от мыльных пузырей, лопающихся в воздухе.       — А давай, — Тэхён тут же повернулся в нужном направлении, глядя через плечо на Чонгука, в глазах которого разгорелся озорной блеск.       Погода стояла такая, будто сама вселенная решила вздохнуть глубоко и этим дыханием коснуться каждого. Солнечный свет ложился на парк не просто яркими бликами, а будто тёплыми ладонями, успокаивающими, уверяющими: «Ещё столько впереди». Ветер трепал листья так нежно, что казалось — деревья смеются тихим, добрым смехом. Они помнили многое — и дожди, и зимы, и вёсны — но всё равно продолжали тянуться вверх, как будто знали: ничего не заканчивается.       И Чонгуку почему-то хотелось верить им.       Парк сиял, словно огромная картина, где каждый мазок был сделан с любовью: травы — как бархат под ногами,
свет — как жидкое золото,
голоса людей — будто лёгкая музыка, переплетённая с пением птиц. И в этом переплетении Гук стоял на аллее вместе с ярко улыбающимся парнем и чувствовал, как внутри него что-то расправляет крылья. В голове зазвенело: мысли о том, что большая часть жизни позади — это всего лишь тень, случайно скользнувшая по душе. Не истина. Не судьба. Просто тень.       Потому что сейчас — в этом воздухе, в этих теплейших оттенках дня, рядом с Тэхёном, в волосах которого переливаются лучи солнца — он чувствовал себя не старше, а ярче. Не уставшим, а пробуждённым. Будто время внутри него пошло вспять, или наоборот — только что началось.       Тэхён засмеялся, глядя на преобразившееся лицо Чонгука, его счастливый смех вспыхнул, как солнечный зайчик, и тут же закружился в воздухе, будто лёгкая серебристая струйка мелодии, и был настолько искренним, что казалось: если протянуть руку — его можно поймать на ладонь, как тёплый свет или небольшой кусочек самой радости.       Непонятно по каким причинам Чонгук схватил Тэхёна за запястье и ускорил шаг. Казалось, ему нужно догнать то счастье, что он сейчас испытывает, казалось, вот оно — впереди, и если упустить из виду — больше никогда его не найдёшь, не сможешь коснуться. Пундя не сопротивлялся, будто чувствовал то же самое, тоже зашагал быстрее, не в силах снова сдержать смеха. Они неслись по аллее, привлекая прохожих своим звонким хохотом и яркими переливами той радости, что будто вырывалась прямо из их груди и разлеталась вокруг огненными искорками.       Чонгук почти не понимал, куда они бегут — да и было ли у этого направления хоть какое-то значение? Парк, аллея, золотой свет — всё расплывалось в единый живой поток. Главное было не остановиться, не дать этому порыву исчезнуть, не позволить снова ускользнуть в тень привычной осторожности.       Прохожие оборачивались — кто с удивлением, кто с завистливой улыбкой, кто просто с согревающим сердцем интересом. Казалось, что эти двое несутся не по парковой дорожке, а по собственному солнечному следу, оставляя за собой шлейф какого-то почти магического света.       И в какой-то момент, когда они уже вырвались к более просторному участку аллеи, Тэхён вдруг засмеялся ещё громче — так, что у Чонгука по спине пробежала тёплая дрожь.       — Гук! — выдохнул он, пытаясь поймать воздух. — Куда ты так?..       В голосе не было ни упрёка, ни страха, только искренний восторг, сбившийся ритм дыхания и то самое чувство… общее, разделённое, такое живое, что от него хотелось кричать и смеяться одновременно.       Чонгук резко остановился. Но мир вокруг не остановился — он продолжал пульсировать, кружиться, дышать в такт их разогнанным сердцам. Они стояли посреди аллеи, измождённые, счастливые, с искрами в глазах — как два человека, вдруг нашедшие дорогу к тому, что давно потеряли.       «Жизнь прекрасна», — поймал себя на мысли Чонгук. Не потому, что всё идеально, а потому, что в каждом вдохе сейчас больше надежды, чем он позволял себе замечать. Он смотрел на людей в парке — художников, ловящих свет на кисти; музыкантов, вплетающих свои чувства в мелодию; детей, которые бегали так, будто мир — это огромная игра, и ему в этот самый момент казалось, что все они тихо, почти незаметно повторяют ему одно и то же: «Ты ещё живёшь. Ты ещё чувствуешь. Значит, всё самое важное — впереди».       В груди у Чонгука стало так светло. Он рывком притянул к себе Тэхёна и крепко обнял, до боли в рёбрах, так крепко, что, казалось, хотел припечатать к своей груди вместе со всеми теми ощущениями, которые только что испытал.       Тэхён замер лишь на долю секунды, будто не ожидал такой силы, а затем с шумным выдохом уткнулся лбом Чонгуку в плечо. Его руки тоже несмело поднялись, словно он боялся нарушить что-то хрупкое, но всё равно отвечал на объятие. Он чувствовал, как сильно бьётся сердце Гука, и его собственное будто подстраивалось под этот ритм.       Всё вокруг на миг исчезло. Парковая аллея, люди, музыка — всё стало туманным фоном. Был только этот жар между ними, это внезапное, оглушительное ощущение, будто мир встал на место. И вместе с тем тихий, едва уловимый страх. Почему это так важно? Почему так сильно?       Тэхён первым медленно и нерешительно разжал объятие, будто боялся причинить боль. Чонгук сразу почувствовал прохладу воздуха на месте, где секунду назад было тёплое тело, и шагнул чуть назад, не глядя прямо, будто взгляд мог выдать то, что билось в груди слишком отчётливо. Несколько секунд они просто стояли, переводя дыхание. Счастье ещё расплёскивалось в их жилах, вибрировало под кожей — но вместе с ним поднималась лёгкая, обжигающая неловкость.       — Я… — начал Чонгук, тон сорвался. Он кашлянул, опустил глаза. — Прости. Я… переборщил.       Тэхён потряс головой, тоже слишком быстро, слишком резко.       — Нет… всё нормально, — выдохнул он, но голос предательски дрогнул. — Просто… неожиданно.       Между ними повисло странное, тёплое и вместе с тем чуть колющее молчание — то самое, которое бывает, когда происходит что-то слишком настоящее, настолько яркое, что после этого сложно смотреть друг другу в глаза.       Тэхён краем глаза уловил художников, расположившихся под раскидистыми кронами деревьев. Кто-то выводил тонкие линии карандашом, ловя профиль проходящей девушки, кто-то быстрыми мазками писал свет, играющий на листве, некоторые работали гуашью, а перед ними стояли таблички с надписями «Портрет за 10 минут» или «Рисую эмоции».       — Я бы хотел, чтобы они нарисовали наш портрет, — неожиданно предложил он и тут же почувствовал на руке хватку — Чонгук безмолвно поддержал эту идею.       Они подошли к тихой, сосредоточенной художнице — девушке в широком шерстяном пальто, с собранными в пучок светлыми волосами. Она подняла взгляд, улыбнулась мягко, как будто видела их насквозь, и жестом пригласила сесть на два деревянных стула под тенью клёна.       — Сядьте так, как вам удобно, — сказала она, уже настраивая мольберт.       Тэхён едва заметно подвинулся ближе к Чонгуку, а тот будто машинально наклонился в его сторону. Их плечи почти соприкоснулись.       Художница несколько минут вымеряла пропорции взглядом, уже успела нанести первые лёгкие штрихи, как вдруг к ней подошла женщина в бирюзовом жилете.       — Извините, вас вызывает администрация. Срочно. Это по поводу вашего разрешения на работу.       Девушка охнула и оглядела Чонгука и Тэхёна извиняющимся взглядом:       — Простите, правда… я вернусь, но не знаю, как скоро…       Она поспешно собралась и исчезла между деревьями. Пару минут они сидели молча, в странном, слегка сбитом ожидании.
Тэхён невольно поправил прядь волос.
Чонгук пытался выглядеть спокойно, но его колено предательски дёргалось.
Проходящие мимо люди украдкой посматривали — будто они не просто ждут художницу, а участвуют в какой-то живой инсталляции.       И тут рядом раздался голос:       — Если желаете… я могу закончить ваш портрет.       Перед ними стоял мужчина лет сорока — невысокий, с веснушками на лице, в помятой шляпе и с огромной папкой под мышкой. На вид — типичный уличный художник, чуть потрёпанный жизнью, но с искорками в глазах.       — Девушку, к сожалению, задержат, — пояснил он. — Я помогу. Сядьте, как сидели.       Чонгук с Тэхёном переглянулись — и почти синхронно кивнули.       Художник работал быстро. Чересчур быстро. Его карандаш носился по бумаге, царапал, шуршал, словно у него внутри был мотор, приводящий руку в бешеный ритм. Чонгук изредка хмурился — странно как-то. Тэхён пытался не смеяться, потому что художник так поджимал губы от сосредоточенности, что выглядел невероятно серьёзно. Слишком серьёзно.       Прошло каких-то десять минут.       — Готово! — заявил он, хлопнув ладонью по листу. — Гляньте!       Он развернул бумагу.       Чонгук и Тэхён в первый момент замерли. Абсолютная тишина.
Только ветер перевернул одну из нарисованных страниц у соседнего мольберта.       На рисунке они были узнаваемы… но — чудовищно увеличенные глаза, огромные сияющие зубы, вытянутые шеи и конский хвост у Тэхёна, превращённый в живущую собственной жизнью дугу. Чонгук получил мышцы супергероя, брови — как крылья чайки, и у обоих лица были настолько преувеличенно счастливыми, что казались мультяшными.       — Эм… — выдохнул Чонгук.       Тэхён не выдержал первым. У него сначала дрогнули губы. Потом плечи.
И через секунду он просто взорвался смехом. Чонгук продержался ровно три секунды и сам согнулся пополам, прижимая ладонь ко рту, потому что смеялся так, что из глаз выступили слёзы.       — Вы… шаржист? — прохрипел Тэхён сквозь смех, хватая воздух.       Художник гордо кивнул и поднял бровь:       — Конечно! А что, не похоже?       Это добило их окончательно.
Чонгук сполз с края стула, Тэхён стучал кулаком по своему колену, а смех их разлетался по всей аллее, как два фонтанных залпа чистой, светлой радости.       Они закатывались смехом и в этот самый момент были счастливы до невозможности. Настолько, что даже нелепый шарж казался неудачей только в теории — на деле же он был частью их неожиданного, живого, прекрасного дня.       Наконец успокоившись, они забрали этот чудной портрет, завернули его в плотный крафтовый лист и зашагали дальше.       — Ты не скучаешь по рисованию? — спросил Тэхён, когда они проходили мимо очередной группы художников.       — Скучаю, — честно отвечал Чонгук, — иногда так сильно, что хочется отправиться в ту комнату, где стоят мои старые мольберты, и, стянув с них белые полотна, начать заново.       — В твоём доме есть комната, где ты рисовал?       — Я организовал такую, — с горечью отвечал он, — в саду, в самом его конце, меж яблоневых деревьев, где протекает ручей. Я часто хожу туда, чтобы просто отдохнуть, почитать, но мужества взять кисти или карандаш в руки не хватает. Ощущение, что слишком много упущено. И глупо в моём возрасте начинать сначала то, что было заброшено много лет назад.       — Ты веришь в теорию десяти тысяч часов? — неожиданно выпалил Тэхён, а Чонгук заинтересованно взглянул на парня, не понимая, о чём тот говорит. — Ведь рисование — это для собственного удовольствия. Или ты хотел признания? Хотел быть лучшим? Или гениальным? А ведь может и сейчас это возможно. Я считаю, что в любом возрасте можно начинать. Существует огромное количество примеров, когда сработало.       — Я не понимаю, о чём ты говоришь? Какая теория десяти тысяч часов?       — Идея, в общем-то, хорошо известная, что когда ты работаешь больше десяти тысяч часов, чем-то занимаешься, то у тебя уже количество переходит в качество, то есть ты выходишь на какой-то уровень мастерства. И автор этой теории начинает с довольно интересного такого, статистического мини-исследования, — Тэхён замолчал, убедился, что его с интересом слушают, и продолжил: — Тот, кто проводил исследование, смотрел на канадских игроков в хоккей, и получилось, что все они родились в первой половине года, — Тэхён уворачивается от малыша на самокате, которого Чонгук тоже не заметил. — Так вот, канадские игроки. Малколм Гладуелл заметил, что чем ближе они родились к началу года, тем лучше у них результаты. То есть, если ты родился, например, в октябре, у тебя нет практически никаких шансов попасть в высшую хоккейную лигу.       — У меня нет, — засмеялся Чонгук.       — У тебя нет, да. Ну, у тебя и по другим причинам, — Гук продолжал бесшумно хохотать, а Тэ рассказывал дальше: — И он как раз с этого развивал тезис о том, что через десять тысяч часов количество переходит в качество.       — Интересно, — Чонгук, прихватив ладонь Тэхёна, потянул его на скамью. Хотелось слушать парня, глядя ему в лицо.       — Да, интересно. У него была довольно-таки занимательная история про эмигрантов с восточной Европы в Америку, — повернувшись к Гуку лицом, говорил Тэ, уже сидя на скамье. — Он смотрел, почему они стали успешными. И получилось, что первое поколение эмигрантов… многие из них были же евреями?       — Ага, — кивнул Чонгук.       — Например, многие из них, те, кто эмигрировал из Российской империи, им же запрещалось работать в больших городах, они жили в резервациях и часто работали портными. И когда они приехали в Нью-Йорк, где был бум потребительского спроса на одежду, там образовался квартал, район, где жили эти портные из восточной Европы — евреи, которые хорошо шили, потому что они уже приехали с этим навыком, они шили с малолетства и вот они свои десять тысяч часов получили.       — А при чём тут рисование? — Чонгук понял, что перебил, по взгляду, в котором сквозило недовольство, и тут же затараторил: — Прости, прости, продолжай.       Тэхён улыбнулся ободряюще:       — Это не конец истории. С детьми этих евреев ничего интересного, а вот с внуками снова интересный момент. Они уже, получается, из таких хороших американских семей, со средним уровнем достатка. Все пошли в колледж и многие занимались юриспруденцией…       — Тааак… видимо, это уже ближе ко мне… — комментировал Чонгук, но тут же прижал ладонь ко рту, потом провёл двумя пальцами по воздуху возле губ, вроде как закрыл рот на замок.       — Слушай дальше, Гука, — Чонгук завис на этом «Гука», но тут же взял себя в руки, пристыженный сам собой, что его внимание без конца рассеивается. — И когда они заканчивали колледж, несмотря на то, что такого откровенного антисемитизма не было, но всё равно в Америке на рабочие места искали кого-то с более стандартной внешностью — голубоглазых, высоких, блондинов и так далее…       — Дааа, хорошо, что я не эмигрировал в то время в США, — выдохнул Гук, заставив Тэ прыснуть от смеха.       — Тебя в то время в помине не было, судья Чон.       «Ну какой же ласковый взгляд у этого парня, глаза яркие, словно в них горят тысяча звёзд, губы такие мягкие, блестят от того, что Пундя их всё время облизывает», — Гук опустил взор, побоявшись, что его мысли могут прочитать, испугался сам от того, что они вообще крутятся в голове. А Тэхён продолжал:       — Так вот, этих эмигрантов не брали в дорогие фирмы. И они образовывали свои небольшие юридические компании. И за счёт того, что это были юридические компании, которые не могли работать в большом бизнесе, они занимались тем, чем большой юридический бизнес не занимался. А на тот период это были сделки слияния и поглощения. Это считалось моветоном в больших юридических фирмах, но ведь было много однокашников среди них с теми же евреями, и большие фирмы отправляли всех, кому нужно было заключить сделку слияния и поглощения, к однокашникам-евреям.       Чонгук уже слушал с интересом, вникая в слова парня. Но всё ещё не мог понять, при чём тут его рисование.       — И к тому моменту, когда на рынке эти сделки слияния-поглощения стали настолько популярны, что в каждой юридической фирме должна была быть экспертиза на эту тему, те уже накопили свои десять тысяч часов, и они были недосягаемы для любых крупных юридических фирм просто потому, что у них был такой большой, колоссальный опыт. И поэтому очень много юридических корпораций, которые специализируются именно на слиянии и поглощении, они с тех пор ещё по-прежнему лучшие. Их не смогли перебить. И вот эту экспертизу свою они смогли получить через вот такую некую сегрегацию. К чему я всё это говорю? — Тэхён чуть склонил голову, будто хотел поймать в плен взгляд мужчины. И, когда у него это получилось, продолжил: — Ты всё ещё можешь наработать свои десять тысяч часов. А если в тебе есть талант, а он в тебе есть, я видел твой портрет — и того меньше, Гуки… Нельзя опускать руки, нельзя отказываться от своей мечты и того, что тебе действительно нравится.       Чонгук чувствовал, как грохочет его сердце. Чувствовал, как слова молодого парня словно патока обволакивают всё существо.       — Никогда не поздно, Чонгук, понимаешь?       — Понимаю, — чуть ли не шёпотом отвечал мужчина. — И откуда ты у меня такой взялся, а?       — Свалился прямиком в зал судебных заседаний, — бесшумно захохотал Тэхён, вновь вызывая в Чонгуке неконтролируемое желание крепко обнять.       — Я очень хотел рисовать. Хочешь признание? — Чонгук вскочил с места и засунул руки в карманы пальто, чтобы удержать свою потребность касаться парня. — Я хотел уехать во Францию, — смеётся тихо, — мне это казалось очень романтичным. Бедный художник, влачащий за собой мольберт, живущий в какой-то каморке на самом верхнем этаже небольшого многоквартирного дома и ранним утром бегущий на Елисейские поля, перекусив в ближайшей пекарне…       — Ага, и наблюдающий за тем, как работники пекарен пытаются согнать со своих витрин крыс, — смеётся Тэ.       — Почему крыс?       — Потому что в Париже их огромное количество, — пояснил парень с хитрой улыбкой, — и кажется, что они там главные жители города. Люди спешат, бегают на работу, фотографируют Эйфелеву башню, а крысы спокойно расхаживают по булочным и набережным, будто это их королевство.       — Ха, так это они создают атмосферу города, а не люди? — улыбнулся Чонгук.       — Именно! — кивнул Тэхён. — Романтика Парижа в том, что даже крысы тут элегантнее, чем где-либо ещё.       Они снова взорвались смехом. Таким искренним и беззаботным, что Чонгук вновь сам себе удивился. Только рядом с этим парнем он чувствовал себя будто внезапно помолодевшим на несколько лет. Мысли о судебном заседании даже не всплывали в сознании, ничего не тревожило душу.       — Пошли дальше, — сказал Тэ, всё ещё слегка посмеиваясь. — Пока белки нас не услышали и не устроили здесь переворот, в отместку за своих сородичей.       — Давай, — кивнул Чонгук, и они двинулись по аллее, оставляя за собой след из смеха и лёгкой беззаботности.       — Пундя, я хотел спросить, — робко, что совершенно ему не было свойственно, проговорил Чонгук, — ты бывал в Париже?       Тэхён как-то сжался от этого вопроса. Было видно, что тот не хочет говорить об этом, но Чонгука раздирало любопытство, и он не смог себя удержать.       — Бывал, — нехотя ответил Тэхён. — Я понимаю, сейчас в твоей голове крутится мысль: «Парень-сирота, из интерната… Какой Париж? Откуда такие возможности?»       Чонгук поднял бровь, пытаясь скрыть, как щемяще неприятно ему слышать это. Где-то в уголке души будто вспыхнула ревность — к чужой жизни, к чужим воспоминаниям, к тем людям, которые, возможно, когда-то были рядом с Тэхёном, пока Чонгук его не знал.       — Я не… просто… это неважно, Пундя.       Тэхён боковым взглядом пытался понять: Чонгуку действительно всё равно или он просто старается проявить деликатность. Чонгук же сжимал кулаки в карманах пальто, пытаясь не показать, как больно это задевало его самолюбие и сердце одновременно.       — Когда-нибудь я всё тебе расскажу, — пообещал Тэхён, но дальше не продолжил.       — Намджун? — Чонгук произнёс это слово чуть тише, но с неожиданной ноткой обиды и любопытства сразу. Ему казалось, что за этим именем скрывается что-то большее, что он не успел увидеть.       — Намджун, — вновь тихо повторил Тэхён, и в его голосе слышалась лёгкая осторожность.       Чонгук ощутил странный комок в груди. Он хотел улыбнуться, хотел сказать, что это всё неважно, но необъяснимое чувство, словно холодная липкая дымка, сжало грудную клетку. Чонгук промолчал, не стал расспрашивать дальше.       Когда они вышли к аттракционам в конце аллеи, на улице уже было темно. Все карусели давно не работали из-за погоды, окутанные целлофановыми мешками и связанные цепями, казалось, застыли в ожидании чего-то, чего никогда не случится. Лампы на столбах давали мягкий, почти волшебный свет, отражаясь в мокрой брусчатке, и создавали странную, немного призрачную атмосферу.       Тэхён остановился, прислонившись к ограде, и на его лице играла лёгкая тень задумчивости. Чонгук подошёл ближе, чувствуя, как вокруг их присутствия разливается тёплое, почти интимное пространство.       — Всё так тихо… — сказал Чонгук, и в его голосе слышалась лёгкая нотка удивления.       — Похоже, будто время здесь замедлилось, — негромко ответил Тэхён, — и даже ветер кажется осторожным, чтобы не потревожить их сон.       Они шли дальше, обводя взглядом карусели и старые лавки с цветными фонариками. Чонгук невольно протянул руку к парню, почти бессознательно, и Тэхён слегка коснулся его пальцев. Маленький контакт, но он казался огромным в этой призрачной тишине, где улица, цепи и целлофановые мешки вдруг превратились в их собственный мир.       — Я всегда очень любил чёртово колесо. Жаль, что аттракционы сейчас не работают, я бы прокатился, — пробормотал Чонгук.       — У меня идея! — воскликнул Тэ и, схватив Гука за рукав, потащил вглубь площадки.       Небольшая каморка, куда Тэхён постучался, казалась инородной постройкой среди всех железных громадин. Дверь тут же распахнулась, и наружу выглянул старичок с лысиной на голове и лукавыми, блестящими озорством глазками, совершенно не сочетающимися со сморщенным лицом.       — Тэ-Тэ, какими судьбами? — слишком легко для своего возраста высунувшись из своего убежища, старичок обнял парня и прижал к себе. — Как давно ты у меня не был, мой мальчик, но Хоби приходил, сказал, чтобы я не волновался, принёс мне кучу угощений и предупредил, что ты приболел.       — Хосок, такой Хосок, — благодарная улыбка расплылась по лицу Тэхёна. — Вы как, дедушка Ыну, как себя чувствуете?       — У меня всё отлично, малыш, а это кто с тобой? — уставился он на Чонгука.       — Это… — Тэхён замялся, представляя, как странно выглядит со стороны их парочка. — Это мой друг, Чонгук, — старик крепко пожал протянутую руку. — Это дедушка Ыну. И мы хотели, — продолжил он, обращаясь к старичку, — хотели вас просить об одолжении. Вы же периодически запускаете чёртово колесо? Не могли бы вы сейчас это сделать и прокатить нас на нём?       Старик задумался, затем взмахнул рукой и тихо, словно они заговорщики, произнёс:       — Ладно, раз уж так просите, запускаю. Но осторожно, оно старое, любит делать сюрпризы.       Чонгук с Тэхёном направились к кабинке, и на молчаливый вопрос во взгляде мужчины Тэ ответил, что когда-то подрабатывал здесь контролёром. Старик, проследив за тем, как парочка уселась в кабинку, подошёл к рычагу управления, и колесо обозрения медленно зашевелилось, слегка поскрипывая.       Механизм поднимал их выше, и огни города внизу превращались в крошечные мерцающие точки. Внутри было тихо, только лёгкий скрежет и шёпот ветра снаружи.       Внезапно кабинка дёрнулась, и Тэхён, слетев со скамьи, оказался на полу, прямо перед Чонгуком. Тот рефлекторно обхватил его за талию и прижал к себе, отчего Тэ плюхнулся мужчине на колени. Лицо парня оказалось слишком близко, губы — в нескольких сантиметрах от его собственных, испуганные глаза с невероятно пушистыми изогнутыми ресницами смотрели прямо в упор, и Чонгуку показалось — он мог бы в них утонуть. Это всё было не специально, почти случайные прикосновения, но внутри обоих они вызвали мгновенную бурю эмоций. Чонгук почувствовал странное, трепетное тепло, которое тут же переплелось с неловкостью. В груди что-то сжалось и одновременно затрепетало — страх, возбуждение, волнение, всё смешалось в хаотичный узор.       Тэхён дёрнулся, будто обжёгся, слез с коленей и устроился рядом, но глаза его блеснули тихой напряжённой искрой, которую он не мог скрыть.       — Прости… — тихо пробормотал он, но в голосе скользнула лёгкая дрожь.       — Ничего, ты тоже прости, я испугался, — ответил Чонгук, стараясь улыбнуться, но ощущение внутреннего волнения не отпускало. Каждый мускул казался натянутым, каждая мысль — будто пронзённая электрическим током.       Они молча смотрели вниз на огни города. Кабина продолжала медленно подниматься, но атмосфера вокруг была напряжённой, тихой, почти осязаемой. Любое случайное прикосновение, любое движение руки становилось катализатором бурной внутренней реакции: сердца учащённо бились, дыхание слегка сбивалось, а разум пытался одновременно удержать границы дозволенного и насладиться внезапным, почти опасным ощущением близости.       — Ты в порядке? — наконец тихо спросил Чонгук, стараясь придать голосу лёгкую непринуждённость.       — Да… — ответил Тэхён, но его глаза блеснули, а губы невольно сжались в тонкой улыбке.       Эти мимолётные касания, казалось, оставили след не только на теле, но и в душе — след, который одновременно манил и пугал.       Колесо продолжало медленно вращаться, а они молча сидели рядом, осознавая каждую мельчайшую деталь: скрип кабины, запах ветра, тепло непроизвольной близости, которое в этот момент казалось слишком сильным, чтобы его можно было просто проигнорировать.