Часть 10
2 февраля 2026 г., 20:44
***
«Ты заставляешь меня чувствовать, что я снова могу чувствовать.
Ты заставляешь меня понять, что история не закончилась…»
(Feel Again (Instrumental) — Kina & Au/Ra)
Следующие три дня обернулись для Чонгука сущим кошмаром наяву. Дом, который прежде ощущался вымершим и глухим, теперь звенел, будто перетянутая струна. Каждый шаг, каждый скрип, каждый шорох бил по нервам, как удар молота. Тишина больше не была пустотой, она стала многоголосой, навязчивой, пробирающейся под кожу. Мужчине мерещилось, что стены шепчутся, полы стонут, а воздух дрожит от невысказанных слов. Казалось, дом дышит слишком громко, давит, наваливается всей своей тяжестью. И Чонгук не мог понять — это пространство сошло с ума или его собственное сознание трещит по швам, превращая мысли в нескончаемый гул. Он жил будто в колоколе, где каждый звук отдавался внутри головы, множился, не находя выхода, и сводил с ума медленно, методично, без права на глубокий вдох. В первые минуты, когда до них наконец дошёл смысл сказанного охранником, когда короткое оцепенение треснуло, как тонкий лёд, дом захлестнул хаос, сметая остатки порядка и здравого смысла. Намджун, первым ринувшийся вслед за служивым, вскоре вернулся. В его движениях появилась рваная поспешность, в голосе — едва сдерживаемая тревога. Он засыпал супругов вопросами, не давая передышки: кто общался с Тэхёном в последнее время, были ли угрозы, странности, намёки, есть ли у них хоть тень предположения, кто мог это сделать, и что это был за звонок, который Чонгук получил сразу после произошедшего. Вопросы падали один за другим и каждый из них резал по живому. Спустя полчаса дом окончательно перестал быть домом. Его наполнили чужие шаги, тяжёлые голоса, запах холодного воздуха и служебной сосредоточенности. Полицейские вместе с Мингю вошли, будто вторглись в постороннюю жизнь, без стука и разрешения. Они осматривали комнату Тэхёна, переворачивали привычные вещи, задавали десятки вопросов, от которых в горле пересыхало, а тревога сжималась в тугой узел. Но Мингю, казалось, понимал больше, чем говорил. Его взгляд был слишком прямым, слишком внимательным. Он отвёл Чонгука в сторону, подальше от шума, и тихо, почти беззвучно, спросил лишь об одном: — Они? Чонгук отвёл взгляд. Он скрыл содержание последнего звонка и от Мингю, и от Намджуна. Спрятал его глубоко внутри, как зажатую в ладони занозу, понимая: стоит только выпустить её наружу — и правда превратится в приговор для Тэхёна. В тот же вечер Чонгук сам попросил о встрече с Сокджином. Не как судья, не как человек, привыкший держать ситуацию под контролем, а как тот, у кого больше не осталось ни опоры, ни времени. Он умолял. Не просил — молил, почти на коленях, забыв о гордости, о статусе, о годах выстроенной невозмутимости. Так не просят помощи — так хватаются за последнюю соломинку, когда вода уже накрыла с головой. Он смотрел на Сокджина взглядом человека, которому нечего терять, кроме чужой жизни, и был готов отдать всё, лишь бы получить шанс её спасти. Они перебрали все возможные варианты, один за другим, без иллюзий и приукрашиваний. Сокджин говорил прямо, жёстко, не оставляя ложной надежды — выполнение выдвинутых условий не гарантирует, что Тэхён останется жив. Шантаж мог тянуться бесконечно, превращаясь в петлю, которую будут затягивать медленно. Чонгук не колебался ни секунды: — Я сделаю всё, что они потребуют, — сказал он глухо, но твёрдо, — всё, пока Тэхён не окажется в безопасности. Сокджин кивнул, сжал его ладонь в крепком мужском рукопожатии и уверенно произнёс: — Я его из-под земли достану. Не переживай. И всё же страх и чувство вины не отпускали Чонгука ни на минуту. Они сидели под кожей, царапались изнутри, не давая ни вдохнуть спокойно, ни сомкнуть веки. Он не мог есть — пища застревала комом в горле. Не мог спать — стоило закрыть глаза, как темнота наполнялась худшими сценариями. Не мог ни сидеть, ни стоять, ни найти положению тела хоть тень покоя. Тревога гнала его по кругу. Чон метался по кабинету, как раненый зверь в клетке, сошедший с ума, готовый разорвать прутья голыми руками, лишь бы вырваться и добраться до того, кого удерживали по ту сторону неизвестности. В редкие, украденные у безумия секунды Чонгук позволял себе остановиться. Он опускался в кресло, прикуривал сигарету дрожащими пальцами и оглядывал кабинет, вывернутый наизнанку, словно отражение его собственной души. В момент острого отчаяния Чон здесь всё разгромил. Разбросанные бумаги, опрокинутая мебель, следы ярости — всё это было немым свидетелем того, как у него сорвался внутренний заслон. Дым тянулся вверх тонкой, зыбкой нитью, и вместе с ним поднимались вопросы, не дававшие покоя. За что? За какие грехи? Разве он не жил по правилам? Не шёл по прямой, не сворачивая с дороги закона и справедливости? Разве переступал через чужие судьбы, давил, унижал, ломал? Чонгук перебирал свою жизнь, как чётки, бусину за бусиной, и всякий раз возвращался к одному и тому же выводу. Ответ был горьким, как пепел на языке — он не смог обуздать свои запретные, грязные чувства к мальчику, и судьба, словно неумолимый судья, вынесла приговор. Бог, в которого он так долго верил, решил взыскать плату. И эта мысль ложилась на грудь камнем, лишая воздуха, оставляя лишь удушающее ощущение вины и неизбежности наказания. А потом он молился. Молился так искренне и самозабвенно, что сам перестал понимать, кому именно обращает свои слова. То ли к Богу, то ли к самой Вселенной, к судьбе, к любой силе, способной услышать. Чон молился без красивых формулировок, без привычных текстов. Стоял, опустив голову, сжимая пальцы до боли, словно пытался удержать реальность руками, и шептал имя Тэхёна снова и снова, превращая его в заклинание. Обещал всё — отказаться, понести любое наказание, лишь бы не это. Лишь бы мальчик был жив. Лишь бы дышал. Лишь бы вернулся. Мужчина винил себя за беспечность, за легкомыслие, с которым он отнёсся к опасности, окружающей его, и за свою ошибку, когда поместил в это пространство риска ни в чём не повинного парня. В этот момент Чонгук был готов стереть себя до нуля — стать ничем, если это ничто окажется платой за чужую жизнь. Его гордость рассыпалась в прах, вера трещала, но он всё равно молился, потому что молчание было бы равносильно капитуляции. И если где-то наверху существовал слух, способный уловить человеческую боль, то в ту ночь он был наполнен именно его сорванным, надломленным голосом, цепляющимся за надежду, как утопающий за воздух. После того звонка Чонгук получил с неизвестного номера ещё несколько сообщений, исчезающих сразу после просмотра, будто их и не было. Одно из них выбило почву из-под ног окончательно. Съёмка велась из темноты его собственного сада — оттуда, где тени гуще всего и где легче всего спрятаться. В кадре, в резком, почти безжалостном свете мастерской, были двое: молодой парень и взрослый мужчина. Они целовались так самозабвенно, так жадно, будто завтра могло не наступить вовсе. Расстояние съёмки съедало черты лиц, превращая их в силуэты, в движущиеся пятна света и тени. Но Чонгуку не нужно было разглядывать. Он узнал их сразу — нутром, кожей, памятью. Это были Чон и Тэхён. Сердце ухнуло вниз, словно оборвалась страховка. Всё, что он так тщательно прятал, всё, от чего бежал, оказалось выставленным напоказ чужими руками, с холодной расчётливостью. Это был не просто шантаж. Это был удар под дых. Напоминание о том, что от судьбы не убежишь, а прошлое всегда настигает, если не в открытую, то исподтишка. Но то, что он увидел в следующем сообщении, выбило из него остатки жизненных сил, заглушив всякие мысли о предыдущем. Экран дрогнул, и мир вместе с ним. На видео был Тэхён. Живой. И этого было достаточно, чтобы сердце рванулось к горлу… и тут же оборвалось. Мальчик сидел на полу, в тесном, плохо освещённом помещении, словно загнанный в угол зверёк. Лицо опухшее, в синяках, губы разбиты, на коже — следы чужой жестокости, не оставляющей сомнений. Он дышал часто, сбивчиво, будто каждый вдох давался через боль. Руки дрожали. Камера была слишком близко. И Тэхён смотрел прямо в объектив, будто сквозь него. — Я… — голос сорвался, стал хриплым, почти детским. — Пожалуйста… Он не плакал, слёзы, казалось, уже закончились. В глазах было другое — измождённая надежда, цепляющаяся за последнюю ниточку. Мальчик просил не словами, а своей сломанной позой. Просил о спасении. Чонгука накрыла волна такой силы, что он физически согнулся, будто получил удар в солнечное сплетение. Руки онемели, телефон едва не выпал из пальцев. В ушах зашумело, сердце забилось в рваном ритме, грозя вырваться из груди. Это было хуже смерти. Смерть — конец. А это — продолжение боли. Он понял в ту же секунду: теперь его держат на крючке. Не законом, не угрозами, не репутацией — живым Тэхёном. И если до этого Чон ещё пытался рассуждать, искать границы возможного, то сейчас все они рухнули. В мире Чонгука осталась одна истина: он отдаст всё. Себя. Имя. Жизнь. Лишь бы этот взгляд больше никогда не был таким. Сегодня шли третьи сутки, как Тэхён исчез. Время растянулось до бесконечной, липкой тягучести, в которой каждый час был похож на пытку. Сокджин по-прежнему не делился никакой информацией, и это молчание давило сильнее любых слов. За эти три дня Чонгук ездил к нему не раз, появлялся снова и снова, просил, уходил и снова возвращался, умолял. Как и в первую поездку, он выезжал из дома тайком, будто беглец. Мчался по городу на байке, петляя по улицам, сворачивая без логики, нарочно теряясь в кварталах, чтобы сбить со следа тех, кто, Чонгук теперь знал наверняка, наблюдает. Город превращался в лабиринт, а каждая тень — в возможную угрозу. И всякий раз Чон добирался до одного и того же места, к человеку, который стал для него последней надеждой на помощь. Держался за неё, как за спасательный круг в открытом море, уже захлёбываясь, но всё ещё не отпуская. И всякий раз безрезультатно. Пустые разговоры, осторожные взгляды, паузы вместо ответов. И Чонгук возвращался обратно с тем же грузом в груди, с тем же звоном в голове, понимая, что время уходит. Завтра должно было состояться судебное заседание. Как же Чонгук ненавидел это всё. Представлял себе лица подсудимого и его адвоката, теперь уже уверенных в своей позиции, видел удовлетворение в их грязных взглядах за достижение своих целей. Мингю конечно же всё поймёт. Причины и следствие свяжет воедино, сделает правильные выводы, и даже если до сих пор были какие-то сомнения — после заседания они исчезнут. Но Чонгук ждал завтрашний день так, как не ждал ничего за всю свою жизнь. Он вцепился в него, как утопающий в последнюю доску. Всё остальное обесценилось и рассыпалось в пыль: правда, справедливость, закон — те столпы, на которых мужчина стоял годами, растворились в удушающем страхе за жизнь любимого человека. Да, Чонгук любил. Теперь он знал это наверняка, без оговорок и самообмана. Любил до помутнения рассудка, до дрожи в коленях, до липкой тошноты от бесконечного беспокойства о том, что с ним, жив ли, дышит ли. Любил того, кто разбудил в нём чувства, о существовании которых он и не подозревал, и теперь был готов разменять на эту любовь всё, кроме его жизни. Чон клялся себе, клялся Вселенной, Богу, любым силам, что слышат человеческую боль, что он сможет отказаться от своей запретной, греховной любви. Он не станет платить за неё чужой кровью. Отступит, исчезнет, вычеркнет себя, лишь бы Тэхён был спасён. Чонгук обещал всё. Сломать себя. Стереть своё имя из чужой судьбы. Лишь бы парень жил, дышал, смеялся своей ослепительной улыбкой. Пусть Чонгук больше никогда её не увидит — достаточно будет знать, что где-то в этом мире она всё ещё существует, освещая его без него. Чон подошёл к окну разрушенного им же кабинета и распахнул створку настежь. Морозный воздух хлынул внутрь, резанул лёгкие ледяным ножом, но не принёс ни малейшего облегчения. Он дышал глубоко, жадно, словно надеялся вдохнуть покой, но каждый вдох лишь сильнее отзывался пустотой в груди. За окном лежал жилой квартал. Сейчас будто чужой. Неподвижный. Укутанный зимней тишиной, словно саваном. Фонари растекались по снегу тусклым янтарём, превращая улицы в длинные безмолвные коридоры, ведущие в никуда, машины проезжали редкими тенями, жизнь продолжалась, не оглядываясь, не замечая, что для него время остановилось, деревья стояли чёрными силуэтами, скрюченными, как застывшие от боли фигуры, ветви тянулись в небо, словно молчаливые просьбы о пощаде, но то оставалось глухим. Снег искрился под светом, холодно и красиво, и эта красота была особенно невыносима — слишком чистая для того ада, что творился внутри него. Чонгуку казалось, что всё это — отражение его собственной вымерзшей души. Мир за окном жил по своим законам, ровно и спокойно, а в нём самом неистовствовала буря, которой не было видно снаружи. И тогда он не выдержал. Из его груди вырвался звук. Не человеческий, не оформленный словами, не подчинённый разуму. Звериный рык. Сырой, рваный, выдранный из самых глубин, где боль уже не умещалась в тело. Он разорвал тишину ночи, ударился о стекло, о стены, о холодный воздух за окном и вернулся эхом, таким же пустым и беспомощным, как сам Чон. Чонгук согнулся пополам, вцепившись пальцами в подоконник так, что побелели костяшки. Его трясло. Крик вырвался снова — глухой, надломленный, полный бессилия. Это был вой раненого зверя, загнанного в ловушку, который понимает, что выхода нет. В этом звуке было всё — страх, вина, любовь, отчаяние, мольба, проклятие самому себе. Горло саднило, лёгкие жгло, но он кричал, пока хватало воздуха, пока боль внутри не стала физической, ощутимой, почти спасительной. Горячие злые слёзы катились сами, смешиваясь с морозом на лице, и он не вытирал их. Для него не было смысла сохранять достоинство, когда душа лежала разорванной у его ног. Когда крик наконец захлебнулся, оборвался хриплым пустым выдохом — Чонгук остался стоять, опустошённый, обессиленный, будто из него вырвали что-то жизненно важное. Внутри стало глухо. Не спокойно — мертво. За его спиной, в проёме двери, застыла женщина. Она впилась взглядом в очертания его содрогающейся сгорбленной спины, будто сломанной болью. Смотрела молча. Не позвала. Не шагнула вперёд. Не попыталась утешить или хотя бы разделить это мгновение плечом к плечу, как делала все предыдущие годы их совместной жизни. Она была здесь и в то же время бесконечно далеко. С щеки женщины сорвалась предательская, ненужная слеза. Сина резко смахнула её тыльной стороной ладони, испытывая почти физический стыд за эту слабость, за то, что позволила себе откликнуться. Губы дрогнули и сложились в кривую, уродливую улыбку, больше похожую на гримасу презрения, чем на выражение чувств. Взгляд потемнел, стал холодным. Она развернулась и ушла так же тихо, как и пришла, оставив за собой ледяную, глубокую пустоту.***
Судебное заседание было назначено на утро. Чонгук встретил рассвет у окна кабинета. Серый, выцветший, будто выжатый. Ночь вытянула из него всё — силы, сомнения, страхи, оставив лишь оголённое решение. Он сделает даже невозможное для того, чтобы спасти своё солнце, и больше никогда не позволит себе приблизиться к нему. Когда первые лучи скользнули по стеклу, Чон медленно выпрямился, словно собирая себя по кускам, сжал челюсть и резко развернулся. Пора было выходить. Пора было надеть маску судьи и достойно встретить тех, кто сегодня ждал от него решения. Он сделал всего несколько шагов, почти дошёл до лестницы, когда тишину разрезал звонок в дверь. На пороге стоял Мингю, в пальто, небрежно наброшенном на плечи, с лицом, в котором тревога давно переродилась в жёсткость. Его цепкий тяжёлый взгляд скользнул по Чонгуку, будто оценивая не человека, а степень его готовности сломаться. — Ты собираешься это сделать, — не спросил, а констатировал он, шагнув внутрь без приглашения, — пойти у них на поводу. Отказать в удовлетворении ходатайства. Чонгук молчал. — Даже не вздумай, — голос Мингю понизился, стал опасно спокойным. — Ты понимаешь, что будет дальше? Они не остановятся. Сегодня одно решение. Завтра второе. Потом третье. Они выжмут тебя досуха, пока от твоей карьеры, имени и жизни не останется пепел. Он подошёл ближе, почти вплотную, вторгаясь в личное пространство. — Ты — судья. Ты — закон. И если ты сейчас прогнёшься — ты сам подпишешь себе приговор. Не им — себе. Чонгук усмехнулся. — Это не игра, Чонгук. И не благородная жертва. Это шантаж. Грязный, подлый. И ты не обязан его обслуживать, — Мингю стиснул челюсти, в голосе прорезалась сталь. — Ты думаешь, сломав себя, ты его спасёшь? Нет. Ты просто отдашь им ещё одну жертву. Я запрещаю тебе это делать, — жёстко, почти угрожающе бросил он. — Не ломай свою жизнь. Не уничтожай всё, ради чего шёл столько лет. И удовлетвори это чёртово ходатайство. А мы его найдём, обещаю. В воздухе повисло напряжение — густое, как перед ударом. Два взгляда сцепились, и в каждом была своя правда. — Кто он для тебя, Чонгук? — тихо, почти осторожно спросил Мингю. — Почему именно он? Чонгук молчал. Его тишина была глухой, тяжёлой, как захлопнувшаяся дверь, за которой больше нечего объяснять. — Я никогда раньше не позволял себе такого, друг, — голос Мингю смягчился, будто он сам испугался собственной резкости. В глазах вспыхнуло тепло, выстраданное годами дружбы, и он ухватился за взгляд Чонгука с отчаянием тонущего. — Не дай страху за какого-то мальчишку… чуждого твоей жизни, случайного эпизода, который со временем превратится в горькую ошибку… Не позволяй перечеркнуть всё, что ты строил годами. Не разрушай свою жизнь. Не разочаровывай тех, кто в тебя верит. Чон не отвёл взгляда. Он прожигал Мингю глазами, будто пытался рассмотреть под знакомыми чертами что-то новое. В эту секунду ему вдруг стало ясно — то разочарование, о котором говорил друг, настигло самого Чонгука, здесь и сейчас, как удар под дых. — А что для тебя вообще стоит человеческая жизнь, Мингю? — медленно, с ледяным спокойствием спросил он. — Ты всерьёз ставишь карьеру… свою карьеру и личный комфорт выше жизни этого парня? — Значит, я был прав, — резко отозвался Мингю, и в его голосе проступил яд, — конечно, прав. Зачем этим ублюдкам держать какого-то безродного сироту, уличного пацана, если для тебя он ничего не значит? Ведь так, Чонгук? Он смотрел на него так, как никогда прежде — с осуждением, с холодным презрением, кривя губы, словно оглашал приговор. — Мне пора, — отрезал Чонгук. Ему было не просто всё равно. Внутри не осталось ни крошки места для чужих оценок и упрёков. Все чувства были заняты одним — борьбой за жизнь, ради которой он был готов пройти по краю, не оглядываясь. По дороге в суд тишину разрезал телефонный звонок, тот самый, которого он ждал с болезненным нетерпением. Имя на экране ударило током. Сокджин. — Ты сейчас где? — голос был резким, нетерпеливым, будто время ускользало сквозь пальцы. — По пути в суд, — ответил Чонгук. Сердце билось где-то в горле, перекрывая дыхание. Ком в груди разросся до размеров камня, слова приходилось буквально выталкивать из себя. — Я недалеко от тебя. Остановись у торгового центра на углу улицы, где расположено здание суда. Поднимайся на третий этаж, там боулинг. Я буду ждать. Связь оборвалась, оставив после себя гулкую пустоту. Чонгук сильнее надавил на педаль газа. Город за окном смазался в серую полосу, светофоры вспыхивали и гасли, как тревожные сигналы на кардиограмме. Он нарушал, не обращая ни на что внимания. Скорость, правила, собственные принципы. Всё это больше не имело значения. Важно было лишь одно — успеть. Он резко затормозил на парковке торгового центра, бросил автомобиль, перекрыв выезд чёрному внедорожнику, не заботясь ни о чём, кроме времени, и почти бегом ворвался внутрь. Эскалатор казался бесконечным, каждый его шаг — издёвкой. На третьем этаже пахло попкорном, сладким сиропом и чужим беспечным смехом. Мир жил своей обычной жизнью, будто нигде и никогда не пропадали люди. Зал боулинга встретил приглушённым светом и глухими ударами шаров о кегли. И среди этого абсурда — Сокджин. Он сидел в глубине, спиной к дорожкам, с телефоном в руках и таким лицом, будто нёс на плечах груз всего этого города. Чонгук подошёл молча. Слова застряли где-то между сердцем и горлом. Сокджин поднял взгляд, и этого было достаточно. Без прелюдий, без утешений. — Я нашёл его, — произнёс мужчина тихо, почти шёпотом, словно боялся спугнуть саму реальность. Чонгука качнуло, будто в грудь угодила пуля, начинённая надеждой. Он вцепился в спинку кресла, пальцы побелели, ещё секунда — и мир мог поплыть под ногами. — Но времени у нас почти нет, — продолжил Сокджин, сжимая телефон так, что костяшки налились белизной. — Они следят за каждым твоим шагом. У меня есть способ помочь… но для этого нужны деньги. Много денег. Я знаю исполнителей. Есть шанс их перекупить. Чонгук прикрыл глаза. Внутри что-то болезненно стянулось узлом и тут же расправилось, как подбитая птица, которой всё же дали шанс взлететь. — Говори, — выдохнул он хрипло. — Сколько? Я найду. Сокджин долго и внимательно смотрел на него. Не задавал лишних вопросов — ни о том, кто Тэхён, ни о том, что их связывает. И так было ясно, что ради этого парня Чонгук готов был поставить на кон всё. — Есть ещё один человек, который ищет Тэхёна, — наконец сказал он, — Ким Намджун. За ним серьёзная сила. Деньги. Связи. Мы могли бы предложить ему участвовать. Как думаешь? — Джин… — Чонгук сжал кулаки, ногти врезались в ладони. Он всё ещё не до конца верил словам Намджуна о родстве. Но даже если это правда — Тэхён ясно дал понять, что не хочет ни видеть, ни слышать этого человека. А значит, за этим стояла боль, через которую Чонгук не имел права переступать. — Я виноват в произошедшем. Значит, мне и расплачиваться. Прошу тебя, не вмешивай в это никого. — Сумма будет… весьма внушительной, судья, — предупредил Сокджин. — Сколько? Названная цифра почти полностью обнуляла личный капитал Чонгука, накопленный за все годы его профессиональной деятельности. И его накрыло странное, почти пугающее чувство облегчения. Счастье от того, что он может это сделать. Благодарность судьбе, прошлым решениям, даже Сине — за то, что она когда-то настояла на разделении счетов. За то, что деньги, заработанные им в течение всего этого времени, направлялись на два разных счёта, и сейчас ему не нужно чьё-то разрешение, чтобы этими деньгами воспользоваться. За то, что у него вообще есть этот шанс. — Я сейчас же поеду в банк, — сказал он твёрдо. — Мне понадобится пара часов. Они есть? — Да, но не более, — кивнул Сокджин. — У тебя сегодня заседание. Что собираешься делать? — Я успею. А если нет — подождут, — в голосе Чонгука не было ни тени сомнения. — Я выполню их условия по поводу ходатайства. Тэхён всё ещё у них. И я не буду спокоен, пока он не окажется на свободе. Сокджин смотрел на него, и уголки его губ дрогнули. Он не смог удержать слабую, почти горькую улыбку. — Всё, что угодно, ради него, да, Чонгук? — И даже больше, — ответил тот, не отводя взгляда, будто вбивая эти слова в память собеседника так, чтобы Сокджин понял: сейчас в его руках не просто судьба парня и до умопомрачения влюблённого в этого парня мужчины. В его руках — жизнь Чон Чонгука. Чонгук снял деньги со счёта даже быстрее, чем ожидал, будто сама реальность торопилась ему навстречу. Пачки купюр легли в руки Сокджина тяжёлым, немым обещанием, и вместе с ними Чонгук получил адрес дома, куда Тэхёна должны были отвезти после освобождения. Не если. После. И именно это слово он мысленно отметил зелёной галочкой где-то глубоко внутри, как первый за долгое время знак, что надежда ещё жива. Не хрупкая, не призрачная, а упрямая, жадная до жизни. Слова Сокджина не звучали как осторожная оговорка или попытка подстраховаться. В них не было условностей, сомнений, зыбкого «в случае, если». Он сказал это уверенно, почти буднично, как факт, не подлежащий пересмотру: «После освобождения Тэхёна». И Чонгук наконец-то позволил себе вдохнуть полной грудью и поднять взгляд в окружающее пространство, где, как ему показалось, снова появилась перспектива.***
Судья Чон впервые в жизни опаздывал на заседание, и когда он вошёл в коридор — его поразило людское море: журналисты, получившие разрешение на съёмку, коллеги, судебные приставы, отчаянно пытавшиеся хоть как-то упорядочить хаос. Сквозь шумные выкрики — «Начальство не опаздывает, а задерживается, да, судья Чон?!» — тянулись острые ноты нетерпения и любопытства. Но Чонгук не обращал внимания на этот бурлящий океан вокруг. Он прошёл в кабинет мимо секретаря, чей взгляд, полный сочувствия, следил за ним с мягкой тревогой. Она уважала и любила его, как можно любить человека, который никогда не пользовался служебным положением, который понимал слабости других и старался учить, а не карать. — Страшная суматоха с самого утра, господин судья. Но я готова, стороны ожидают начала заседания, — спокойно сообщила девушка. Чонгук кивнул и едва заметно улыбнулся, как будто в этой улыбке заключалась вся сила уверенности. — Всё будет хорошо, — сказал он тихо, почти для себя, — мы справимся. Судья Чон отклонил ходатайство о проведении экспертизы, чем вызвал шквал негодования у одной стороны и бурю радости у другой. Впервые за всё то время, что судья занимал своё кресло, он вынес решение не по совести, а вопреки неё. Он нашёл зыбкие основания для отказа в удовлетворении ходатайства и, благодаря своему уму, нанизал на них бусины абсолютной весомости и правомерности. Закон — это лишь инструмент, а в руках искусного мастера он превращается в ключ, открывающий любые двери. Чонгук старался не смотреть в лица людей, провожающих его из зала судебных заседаний взглядами, наполненными диаметрально противоположными эмоциями. Он захлопнул дверь кабинета, когда вернулся в него, и велел не пускать к нему никого, однако секретарь доложила, что адвокат подсудимого настаивает и просит лишь пару минут. У Чонгука закралась в голову мысль, что, может, тот даст какие-то сведения о Тэхёне — не специально, нечаянно, проколется в каких-то словах, и решил его выслушать. Но вошедший произнёс лишь одно предложение. Как желание судью укусить, как насмешку за то всё время, когда Чонгук строго, беспристрастно проводил заседания: «Если хотите справедливости — идите в бордель, а если хотите, чтобы вас трахнули — идите в суд». Судья Чон лишь презрительно ухмыльнулся в спину уходящего адвоката. Вышел в приёмную и спокойно, мягко попросил секретаря о чашечке кофе. Девушка, наблюдая за его улыбкой и довольная тем, что никакие бури не способны сбить с толку её шефа, вскочила тут же с места, чтобы исполнить просьбу. Мы так сильно маскируем нашу боль, что многие завидуют нашему счастью…***
Рабочий день практически закончился, но сообщения от Сокджина Чонгук так и не получил. В голову только теперь стали лезть вполне обоснованные мысли. Ведь, по сути, он доверился человеку, которого видел лишь пару раз. Незнакомцу, поблагодарившему его за якобы спасение и заверившему, чтобы судья к нему обращался в случаях опасности. А вдруг всё это подстроено? Вдруг он ошибся? Кто такой Ким Сокджин, что Чон смог вверить ему самое ценное, что теперь есть в его жизни? Для общества — успешный предприниматель с весьма сомнительными связями, но для Чонгука — никто. Страх обжёг сознание, руки задрожали, и судья с рывком опустил на стол документ, который до этого держал в пальцах. Кого теперь можно было назвать опорой? Кто вообще есть у Чона? Мингю, который оказался не тем человеком, которого он знал? Кто мог помочь ему в этом деле? К полицейским похитители запретили обращаться, поэтому Чонгук не рискнул раскрыться перед Мингю, и слава богу. Неизвестно, во что могла вылиться его откровенность, если друг считал Тэхёна лишь роковой помехой. Настоящих друзей у судьи больше не было. Хотя до этого он был уверен, что Мингю стоит сотни. Нужных знакомств и сомнительных связей Чон избегал всю свою жизнь, руководствуясь убеждением, что это ниже его достоинства, стараясь не попадать в какую-либо от них зависимость. Судья жил по совести, а знакомства или дружба с людьми, занимающимися неоднозначной деятельностью, его совести претили. Отчаяние заставило уцепиться за соломинку в этой зловонной бездне, и соломинкой стал Ким Сокджин. Чонгук готов был отдать, по сути, совершенно незнакомому человеку всё — деньги, все былые достижения, душу и саму жизнь. Он встал, медленно обойдя кабинет, каждое движение словно отдавалось эхом в пустой комнате. Страх, сомнения и тревога сжимали сознание, но впереди маячило одно — надежда на спасение Тэхёна. Она не угасала. Телефон в руке Чонгука дрогнул, словно ощущая его нетерпение, и на экране замигало имя Сокджина. Сердце будто замерло, грудь сжалась от смеси страха и надежды. Он едва осмелился прикоснуться к экрану, боясь, что это ложь, что реальность вновь обманет его. «Мы уже дома», — прочитал он, и мир вокруг словно изменился. Стены кабинета исчезли, шум города остался где-то далеко, а внутри — только пустота и безграничное облегчение. Чонгук почувствовал, как из глубины вырывается долгожданный выдох, каждая клетка его души словно проснулась от оцепенения, а мысли, что с утра жужжали пчелиным роем, на мгновение успокоились. Он перечитал сообщение ещё раз. Перечитал, будто хотел выучить наизусть. И снова, и снова. Чон прижал телефон к груди, ощущая, как биение сердца сливается с дрожью пальцев. Он хотел закричать, расхохотаться. Всё накопившееся — ужас, бессилие и страх — вдруг превратилось в острую, электрическую радость. Но за радостью мгновенно потянулась тень опасений. Это всё ещё могла быть ловушка, всё ещё могла сорваться эта хрупкая ниточка спасения. И всё же, впервые за эти дни, Чонгук позволил себе поверить — Тэхён жив, и он вот-вот будет рядом. Чон выскочил из кабинета, словно вырвавшись из тисков давящей тревоги, и едва не потерял равновесие на лестнице. Сердце колотилось так, что, казалось, каждый удар сотрясал грудную клетку, а мысли летели, спотыкаясь друг о друга: «Он жив… он действительно жив… я должен добраться до него… сейчас!» Чонгук рванул к машине, руки дрожали, пальцы почти не слушались, но все движения были точно выверены. Автомобиль сорвался с места, оставляя за собой шлейф дымки. Зеркало заднего вида отражало его лицо, и в глазах читались одновременно страх, решимость и боль, накопившаяся за эти бесконечные дни. Дорога казалась вечной. Свет фонарей пронзал темноту, будто подчёркивая одну за одной секунды приближения к дому, где находился Тэхён. Сердце Чонгука рвалось наружу, он мчался по улицам, игнорируя красные огни, огибая припаркованные транспортные средства, словно весь город сговорился испытать его терпение и волю. Чон сжал руль так, что костяшки побелели. Глаза, пронзая тьму, видели лишь одну цель — дорогу до дома, где Тэхён ждал, живой, уязвимый и самый дорогой. И с каждым оставленным позади километром он шептал себе: «Всё будет хорошо». Мир за окном машины слился с его внутренней бурей. Адреналин и тревога смешались с безграничной любовью. Мгновения растягивались, как смола, когда Чонгук подъехал к дому. Машина остановилась, и он увидел у ворот Сокджина в окружении ещё нескольких мужчин, которые, завидев подъезжающий автомобиль, сами расселись по своим транспортным средствам. — Он в доме, — сказал Сокджин тихо, когда Чонгук к нему подошёл. — Всё прошло по плану. Он в безопасности. Его осмотрел наш доктор. Мальчика избили, — мужчина видел, как тень страшной боли легла на лицо Чонгука. — Всё поправимо, до свадьбы заживёт, — похлопал его по плечу, — никаких повреждений, угрожающих жизни, нет, состояние более-менее нормальное. Сегодня он может остаться в доме, это место в вашем распоряжении, находитесь здесь сколько хотите, но… парню лучше исчезнуть на некоторое время. Самый верный выход — уехать куда-нибудь. Они найдут других исполнителей и не простят, ты же понимаешь? А выследить тебя проще простого. И ты… ты тоже будь осторожен, Чонгук. — Как мне отблагодарить тебя? — прохрипел Чонгук. — Ты сделал это авансом, судья Чон, теперь мы квиты, — улыбнулся Джин и направился в сторону машин у ворот. Чонгук, не дожидаясь, когда автомобили отъедут, направился в дом. В залитой светом огромной гостиной, в углу широкого дивана лежал парнишка, свернувшийся в позу эмбриона, прижав колени к груди. — Тэхён… — шепнул Чонгук, приблизившись, и парень, подняв голову, посмотрел на него огромными влажными глазами, полными боли и облегчения. Сердце Чонгука сжалось от понимания, сколько страха пережил этот хрупкий человек. Он опустился на колени, почти впился в Тэхёна взглядом, ощущая запах его кожи, слыша тихое, но уверенное дыхание. Судья впервые за эти дни смог позволить себе проявить всю глубину своих эмоций — смесь ужаса, радости, вины и любви. — Я обещаю, — тихо произнёс Чонгук, сжимая руку Тэхёна, — я больше никогда не позволю, чтобы с тобой случилось подобное. — Я не боялся, — произнёс Тэхён, пытаясь выдавить улыбку, — у меня ведь есть супергерой. «Как же сильно ты ошибаешься, мой мальчик», — горько усмехнулся сам себе мужчина. Лицо Тэхёна было словно картой произошедшего с ним ужаса. На скуле темнел глубокий, сине-фиолетовый синяк, уходящий к виску, будто тень, въевшаяся под кожу. Под глазом наливалась тяжёлая, болезненная тьма, из-за которой взгляд казался ещё трогательнее и беззащитнее. Губа была рассечена, тонкая корочка крови трескалась при каждом движении, а в уголке рта застыл засохший след, который невозможно было не заметить. На подбородке и вдоль линии челюсти тянулись ссадины, будто по лицу не просто били, а пытались его стереть. Шея испещрена бледно-жёлтыми и багровыми пятнами — отпечатками чужих пальцев, слишком красноречивыми, чтобы их можно было не понять. И всё это на лице, которое Чонгук знал другим. Живым, смеющимся, тёплым. Теперь же оно было изломанным, как фарфор после падения, но всё ещё красивым. Улыбка, которую Тэхён пытался выдавить, выглядела чужеродно, словно надетая поверх боли маска. Она дрожала, ломалась, не доходила до глаз, потому что в них плескалось нечто совсем иное. Усталость, пережитый страх и тихая, почти детская попытка успокоить того, кто смотрел на него сейчас так, будто мир треснул пополам. Чонгук почувствовал, как внутри что-то рвётся без звука. Это была чистая, оголённая боль от осознания, что его мальчика били, причиняли страдания, пока он ждал своего «супергероя», верил и надеялся. — Прости меня, — на грани слышимости произнёс Чон, а парень, уловив очередную мольбу о прощении, дёрнулся навстречу мужчине, приподнимаясь и порывисто обхватывая его за плечи, чтобы крепко прижать к себе. — Нет-нет-нет, — шептал он в ответ, касаясь губами лица Чонгука, — не делай этого снова, не отказывайся, не уходи, прошу тебя, не поступай так со мной. Чон понимал, что ему придётся. Не сейчас, так завтра, он пообещал себе, богу, Вселенной, поклялся и не мог вновь подвергать парня опасности. Но в эту секунду ему не хватало сил. Здравый смысл, рассудок, логика — всё это растворилось под горячими губами, жадно выпрашивающими ласку и тепло. — Завтра, Гуки, я тебя умоляю, давай поговорим обо всём завтра… — дрожащие пальцы обвели упрямо сомкнутые губы. — Я буду готов к твоим словам завтра. Но сегодня… я прошу тебя… будь сегодня моим.***
— Сейчас… очень больно? — тихо спросил Чонгук, прижимая к себе гибкое, податливое тело так бережно, будто боялся рассыпать его от неосторожного вдоха. Они по очереди приняли душ, смывая с кожи следы чужих рук, страха и пережитых часов, позволяя горячей воде унести хотя бы часть боли. Оделись в вещи, найденные в гардеробной при спальне, лишь формально спросив разрешения у хозяина особняка. Ответ Сокджина — «Весь дом и его содержимое в вашем распоряжении»— будто поставил точку в неловкости. Пока Тэхён был в душе, Чонгук обошёл их пристанище, будто проверяя его на безопасность, и на нижнем этаже обнаружил кухню. Он набрал из холодильника и буфета всё, что попалось под руку: хлеб, сливочное масло, бекон, молоко, сыр, баночку мандаринового джема. Скромный, почти аскетичный набор, но сейчас он казался пиршеством. Когда Тэхён, сидя на кровати, с детским причмокиванием жевал угощения, пробуя одно за другим, каждый раз негромко выдыхая от удовольствия, Чонгук почувствовал, как внутри что-то наконец оттаивает. Уголки губ сами собой дрогнули, растянулись в редкой, вымученной, но настоящей улыбке. Он забрал поднос, намереваясь унести его обратно на кухню, но Тэхён тут же перехватил его, почти резко, будто испугавшись самого намерения. Поставил поднос на тумбочку у кровати и посмотрел на Чонгука снизу вверх, взглядом, где сплелись страх, усталость и тихая просьба, от которой сбивалось дыхание. — Не уходи, пожалуйста… — голос дрогнул, но он продолжил: — Даже на минуту не оставляй меня сегодня. Эти слова легли на сердце Чонгука тяжёлым якорем. Он понимал, что сейчас для Тэхёна его присутствие не просто утешение, а опора, воздух, единственная ниточка, за которую тот держится, чтобы не утонуть. — Пундя… завтра… нам придётся завтра… Его опять перебили, не желая впускать в нынешнюю действительность опасения и страхи завтрашнего дня. — Это всё потом, Гук, — повторил свои недавние слова Тэхён. — Я чувствую тебя и знаю, что сейчас ты хочешь находиться здесь, со мной. Я чувствую твоё сердце. А мысли я послушаю завтра. Они лежали рядом, вплотную, будто два осколка одного целого, которые наконец нашли своё место. Тэхён устроился у Чонгука под боком, доверчиво, почти по-детски, прижимаясь щекой к груди мужчины. Его дыхание было неровным, ещё ломаным после пережитого, а тёплые цепкие пальцы бессознательно сжимали ткань на его плече. Для Чонгука эта близость была как хождение по тонкому льду. Сердце билось где-то в горле, тело реагировало слишком остро, будто каждое прикосновение Тэхёна — электрический разряд. Он ощущал его вес, тепло, слабую дрожь, и от этого внутри всё вставало дыбом, поднималось против воли и разума. Хотелось укрыть, спрятать, слиться и одновременно отступить, удержать себя, не дать сорваться с края. Чон лежал неподвижно, затаив дыхание, боясь спугнуть хрупкое равновесие. Рука его легла на спину Тэхёна, не сжимая, не притягивая, он пытался обозначить своё присутствие, как молчаливое заверение: я здесь. Тэхён медленно приподнялся, будто прислушиваясь не только к Чонгуку, но и к самому воздуху между ними. Он неуверенно потянулся вперёд, как тянутся к свету после долгой темноты. Коснулся губами щеки в мягком, нежном поцелуе. Дотронулся кончиками пальцев до шеи, желая прижать мужчину, углубить поцелуй. А Чонгук осторожно, но твёрдо перехватил его движение, положив ладонь на грудь. Он не толкнул, не отстранил резко, а остановил, как останавливают что-то слишком хрупкое, чтобы не позволить ему разбиться. Между ними какие-то крохи сантиметров, дыхание переплелось, сбилось, стало общим, но Чон всё же глухо, с надломом прошептал: — Нет… Тэ. Не нужно. Прошу тебя. Тэхён замер, словно мир на секунду перестал вращаться. — У меня никогда раньше не было… с любимым, — признался он тихо, почти стыдливо. — Я так хотел бы… Эти слова легли на Чонгука тяжёлым грузом. Как признание и как доверие, от которого сбивается дыхание. — Тэ-Тэ… — выдохнул он, прикрывая глаза. — Я ведь даже не умею… вот так… с парнем. Не знаю, что делать. — Просто нужно расслабиться, — ответил Тэхён мягко, почти успокаивающе. — Как чувствуешь, так и делай. Сердце само поведёт. Я умею отдавать, ты просто забери… И вот тут Чонгуку понадобилась вся сила, что он копил годами. Вся выученная сдержанность, вся броня, которую надевал на себя, чтобы жить «правильно». Внутри свирепствовала буря желания, нежности, и всё смешалось в тугой узел, тянущий его вперёд. Чон безумно хотел остаться в этом мгновении, позволить ему развернуться, дать чувствам взять верх. Господи, сколько сил требовалось Чонгуку, чтобы удержать эту стихию. Ему мучительно хотелось почувствовать, как эти красивые длинные пальцы сомкнутся на его руке, на запястье. Как Тэхён будет несмело касаться его кожи, как губы приоткроются в ожидании поцелуя, как его собственные припадут к этим соблазнительным, дрожащим устам. Он ловил себя на том, что тонет в его глубоких глазах, слишком взрослых для возраста парня. В этих омутах было доверие. Чистое. Без условий. И это доверие било больнее любого удара. Губы Тэхёна были рядом, и Чонгук с ума сходил от того, как сильно хочет просто… прижаться к ним своими, коснуться щекой, остаться в этом крохотном пространстве, где не существует мира, суда, угроз. Где есть только они. — Нет… Тэ. Чонгук боялся не только своих чувств — он боялся причинить вред. Переступить ту тонкую грань, за которой его слабость превратится в ошибку, заставив потом расплачиваться самых уязвимых. Поэтому выбрал иначе. Чон притянул Тэхёна к себе, укрывая его собой, как укрывают от холода и ночных кошмаров. Тяжёлая ладонь легла на затылок, лоб коснулся волос. — Сейчас… просто отдохни, — тихо сказал он, — этого достаточно. И Тэхён позволил себе закрыть глаза.***
Тишину комнаты вспорол резкий крик, будто лезвием по живому. Он ударил по воздуху так внезапно, что Чонгук вздрогнул и подскочил на кровати, сердце ухнуло куда-то в пятки, а затем бешено забилось, словно пытаясь вырваться из груди. — Пундя! — Чон потянулся к парню, схватил его за плечи и прижал к себе. Тэхён метался во сне, выгибался, будто старался освободиться из невидимых рук. Лоб был покрыт холодным потом, дыхание сбитое, хриплое. Губы шептали что-то несвязное, обрывками, словно разум всё ещё блуждал там, в темноте. — Не надо… пожалуйста… — вырвалось сквозь сжатые зубы. — Я ничего… я тихо… не бей… Чонгук почувствовал, как внутри всё леденеет. Он прижал Тэхёна к себе крепче, почти судорожно, одной рукой придерживая затылок, другой — спину, ощущая, как под пальцами дрожит всё тело. — Тэ, проснись. Ты здесь. Ты в безопасности. Слышишь меня? — голос его был хриплым, надломленным, но он заставил себя говорить ровно и уверенно. Тэхён резко распахнул глаза. Взгляд был пустым, затравленным, словно он всё ещё видел перед собой чужие лица, тени, стены без окон. Парень судорожно вдохнул и вцепился в Чонгука так, будто тот был последним, что удерживало его в реальности. — Они… — выдохнул он, и голос сорвался. — Они опять были здесь… Чонгук крепче прижал его к груди, уткнулся щекой в его волосы, закрывая собой от всего мира. — Всё. Всё закончилось, — шептал он снова и снова, как заклинание. — Они больше не доберутся до тебя. Я с тобой. Я здесь. Тэхён всхлипнул, пряча лицо у него на груди, и напряжение постепенно начало отпускать. Медленно, неохотно, будто зверь, который всё ещё не верит, что клетка открыта. Чонгук гладил парня по спине, считал вдохи, подстраивал своё дыхание под его, возвращая из кошмара шаг за шагом. Чон не мог бросить этого мальчика одного. Не имел на это ни права, ни сил. Не мог просто развернуться и уйти, будто ничего не было, будто не он стал тем ураганом, что ворвался в тихую жизнь Тэхёна и оставил после себя выжженную землю. Пунде нужен был рядом близкий человек, по-настоящему близкий. Тот, кто станет опорой, поддержкой, гаванью. И с каждым часом Чонгук всё яснее понимал страшную истину: этот человек — не он. Чон принёс в жизнь Тэхёна не свет, а сумерки. Не покой, а тревогу, страх и кошмары. И кто знает, какой ещё удар подкинет судьба, если он продолжит держаться рядом, допуская вероятность защитить. Чонгук уже не защитил. Весь следующий день мужчина метался, как загнанный зверь. Мысли кружили по замкнутому кругу, цепляясь друг за друга, не давая ни сна, ни покоя. Он взвешивал каждое решение, переворачивал его, искал трещины, проклинал себя за беспечность, за слепоту, за то, что втянул светлого, чистого, тонко чувствующего мальчика в грязь, к которой тот не имел никакого отношения. Это дерьмо обернулось для Пунди ночными криками, холодным потом и пустым взглядом поутру. Чонгук был виновен. Надо найти выход, необходимо отпустить. Ну, на самом деле, не вот так же, в пустоту, без опоры, без рук, за которые можно ухватиться. Мысли о Намджуне Чонгук отмёл сразу, как отмахиваются от ядовитой змеи. Кем бы тот ни приходился Тэхёну — его присутствие не сулило ничего, кроме новой боли. Стоило лишь вспомнить, как при одном упоминании этого имени парня начинало трясти, как сжимались его плечи — у Чона все сомнения исчезали. Усиливать мучения Пунди мужчина не имел ни малейшего желания. И тогда он увидел единственный выход — друзья Тэхёна. Чон упросит их забрать парня, увезти отсюда далеко — в другой город, нет, лучше в другую страну. Расскажет всё, не приукрашивая, не щадя себя. Отдаст последние деньги со счёта, попросит найти для Тэхёна хорошего психолога, окружить заботой, закрыть от мира, пока раны не начнут затягиваться. Это решение было единственно верным. И самым тяжёлым из всех возможных. Чонгука рвало на части от осознания того, что он никогда больше не увидит эти ярко светящиеся глаза напротив, не почувствует теплоту его улыбки. Так нежно улыбался ему только Пундя. Лишь он один так умел. Чонгук сходил с ума от мысли, что этот ясный взор снова покроется поволокой слёз, когда ему придётся сказать о расставании, и ума не прикладывал, каким образом парню все правильно объяснит. Что он скажет? Скажет, что это не навсегда, на время, попросит подождать до лучшего периода? Имеет ли Чон на это право? Оставлять надежду. Имеет ли право сорокалетний мужчина привязать к себе молодого парня, у которого вся жизнь впереди, имеет ли право красть хотя бы секунду этой самой молодости? У Чонгука всё ещё не было ответов на эти вопросы. А Тэхён ни о чём у Чонгука не спрашивал, ничего не просил прояснить, он просто жил рядом, наслаждаясь каждой секундой нахождения с любимым человеком. Получал неописуемое удовольствие от мимолётных прикосновений, ответных случайных улыбок и теплоты, которую он у судьбы выкрадывал. Тэхён со страхом ждал того, что Чонгук должен был сказать ему сегодня, но разговора этого не хотел, будто чувствовал, что слова мужчины разрушат его, разобьют на острые осколки, собирая которые Тэхён вновь и вновь будет наносить себе новые глубокие раны. Они позавтракали, заказав продукты на дом, разговаривали обо всём и ни о чём, не касаясь событий прошлых дней и решений завтрашних. Эти двое будто взяли передышку, выкрали у судьбы время, чтобы сполна насладиться последними часами вместе. В тот момент, когда Тэхён уснул на диване, Чонгук набрал номер Мины — потерпевшей в рассмотренном им деле, где Тэхён был свидетелем. — Да, господин Чон, что случилось, я слышала, что… — Мина, девочка моя, — протараторил Чонгук, краем глаза замечая, как зашевелился на диване Тэхён, — у тебя есть номер телефона Хосока или Чимина, или Юнги? Они друзья Тэхёна. — Е-е-есть, — настороженно и испуганно протянула она. — Только номер Хосока, я пришлю его вам сейчас. Пожалуйста, господин Чон, скажите, что Тэхён в порядке. Хосок был здесь, приходил в его квартиру, и полиция была, и господин Намджун, это я виновата? Это из-за того дела? — Нет, милая, ты здесь ни при чём. С ним всё хорошо, не переживай, — успокоив Мину и закончив разговор, Чонгук стал ждать от неё сообщения, которое пришло на телефон через пару минут. Чонгук тут же позвонил Хосоку, но телефон оказался недоступен. Он набрал ему сообщение, отправил адрес дома, в котором они сейчас находятся, просил помощи и обозначил, что это касается Тэхёна. Сообщение не было отмечено, как доставленное, и Чонгуку ничего не оставалось, кроме как ждать. Тэхён проснулся и резко присел на диване, испуганно оглядывая пространство вокруг и не понимая, где находится. — Я здесь, Пундя, — позвал Чонгук, приближаясь к дивану, устроился рядом и тут же почувствовал крепкие объятия. Эта невероятная тактильность мальчика и его почти болезненное желание всё время к Чонгуку прижиматься последнего ни чуточку не раздражали. Наоборот, ему хотелось ещё и ещё, и каждый раз, когда руки Тэхёна обвивались вокруг его пояса — сердце наполнялось бесконечным теплом и трепетом. Сина не отличалась особенными порывами ласки и мягкости. Дети, чувствуя сдержанность матери, липли к отцу — лезли на коленки, обнимались, тискали мужчину, и Чон с удовольствием отвечал им тем же, щедро одаривая их своей любовью. Но потом дети выросли. Чонгук заметил, что его чрезмерное проявление чувств их раздражает. Он стал себя одёргивать. И сейчас, когда Тэхён трепетно к нему прильнул, Чонгуку так сильно хотелось дать то же в ответ, будто всё то нерастраченное, давно запертое где-то глубоко сейчас встрепенулось и потянулось с нежностью к источнику невероятного тепла. — Тебе приснился плохой сон? — Нет, я просто не понял в первые секунды, где нахожусь. А потом подумал, что ты ушёл. — Я рядом, я бы не оставил тебя одного. — Прости, — Тэхён неловко замялся, выпустил мужчину из своих объятий и облокотился на спинку дивана. — Это от того, что любимые люди всегда… — он запнулся, а Чон вспомнил признание Намджуна. — Твой отец… Намджун… он сказал… — Чонгуку было немного неловко начинать этот разговор, но и скрывать признание Кима-старшего он не считал правильным. — Тэ, как ты оказался в интернате? Как только Тэхён услышал имя Намджуна — что-то в нём дрогнуло, будто старую рану неосторожно тронули пальцем. Он замолчал. Опустил взгляд, разглядывая складки штанов, словно там, между нитей, можно было найти правильные слова. Пауза затянулась. Воздух в комнате стал плотным, вязким, и Чонгук уже хотел было извиниться, отступить, но Тэхён вдруг медленно, глубоко выдохнул, как перед прыжком в холодную воду. — Я… — голос подвёл, сорвался, и он вынужден был начать заново. — Он мне не отец. Я… Он... И Тэхён поведал Чонгуку свою историю. О детстве, о матери, об Эсперанцо и себе. Тэхён рассказывал не словами — он будто говорил телом. Фразы обрывались на полуслове, между ними зияли тяжёлые паузы. Иногда парень замолкал надолго, словно нырял внутрь себя, и возвращался с трудом, с усилием вытаскивая из груди очередной осколок памяти. Голос то креп, то вдруг срывался, становился хриплым, шершавым, будто горло сжимала невидимая рука. Он почти не поднимал глаз. Смотрел куда-то вбок, в пустоту, и Чонгуку казалось, что Тэхён видит не комнату, не стены, а смотрит туда, где всё ещё живёт тот кошмар. Пальцы судорожно сжимались, разжимались, ногти впивались в кожу, оставляя белые следы. Иногда криво усмехался, без радости — улыбкой, что резала сильнее слёз. Она была щитом, привычным до автоматизма, выработанным годами. Если смеёшься — значит, не сломался. Но плечи при этом предательски напрягались, спина деревенела, дыхание сбивалось, как у человека, которому не хватает воздуха. Когда Тэхён закончил свой рассказ — наступила тишина, наполненная ужасом и ошеломлением Чонгука от услышанного. Он смотрел на парня, который откинулся на спинку дивана, прикрыв веки, и не мог поверить, что этот хрупкий, израненный жестокостью самых близких людей человек мог таить в себе столько храбрости. Смелости, которой сам Чонгук похвастаться не мог. Тэхён в своё время бросил вызов жизни, человеку, от которого полностью зависел, и обстоятельствам — за свою правду, свою любовь и свою сущность, и когда за это потребовалась плата — смог унести тяжкое бремя судьбы. Чонгук увидел Тэхёна совсем в другом свете, и сейчас, прямо в эту секунду, судья федерального суда, отец двоих детей, муж, сын, сорокалетний мужчина, повидавший немало человеческих трагедий и историй, понимал, что этот хрупкий мальчик намного сильнее его, и испытывал к нему неизмеримое уважение. Они проговорили ещё несколько часов, прервавшись лишь на обед, который Чонгук приготовил сам и угостил расплывшегося в благодарности Тэхёна. Речь шла о жизни Чона, о его семье — о матери, которая отличалась консервативными взглядами, строгостью и дисциплиной, об отце, обожающем маму и боготворившем её, о своём детстве, в котором у Чонгука было всё — родительская любовь, внимание, опека и вместе с тем суровый порядок. Он рассказывал Тэхёну забавные истории из прошлого и чувствовал, что с этим парнем не нужно казаться — можно просто быть. Только с Пундей Чонгук понимал, что может позволить себе быть настоящим, и проклинал судьбу за то, что так поздно и так несвоевременно встретил действительно своего человека. Чон периодически заглядывал в телефон, и Тэхёну показалось, что он ждёт звонка. — Ты должен возвращаться домой? — робко спросил парень. Ему было так хорошо и спокойно сейчас, поэтому он со страхом и замиранием в сердце ждал слов и решений, которые ему должны были озвучить сегодня, стараясь не касаться этой темы. — Не переживай, Пундя, всё хорошо, с работы должны позвонить. — Уже поздно, мы сегодня ещё останемся здесь? — Скорее всего, да, мне нужно решить один вопрос, а потом мы с тобой обо всём этом поговорим, Тэ, но сейчас показываться снаружи опасно. За моим домом и местом работы скорее всего следят. — Они могут вернуться вновь? Чонгук сжал тонкие пальцы парня, будто хотел поделиться силой. Хотя понимал, что в Пунде отваги столько, сколько, может, нет ни в одном человеке, которого Чон знает. В нём самом точно столько не было. Ни тогда, когда он не посмел спорить с родителями в своё время, не смог им противостоять даже в малом, ни сейчас, когда не сумел защитить Тэхёна от собственного присутствия и связанных с этим ужасов. — Нет. Я больше не позволю тебе попасть в такую ситуацию. Не переживай. И Тэхён верил, а Чон эту веру в глазах парня видел и больше всего на свете хотел её оправдать. Позже они уселись перед экраном телевизора за просмотр лёгкой комедии, сюжет которой Чон так и не смог уловить, прокручивая в голове произошедшие события, проблемы, способы их решения и дальнейшую жизнь. С Синой он оставаться больше был не намерен. После того как Тэхён окажется в безопасности, Чонгук вернётся забрать свои вещи и поговорить с супругой. Дальнейшая совместная жизнь невозможна, Чонгук прекрасно это понимал. Уважение, благодарность за прожитые годы и дети — точно не повод оставаться в семье. Лучше одиночество, чем каждодневная доза яда, отравляющая жизнь и уничтожающая последние капли светлых чувств. Но нужно обезопасить Сину. Он свяжется с охранным агентством, чтобы договориться о круглосуточном присмотре за женщиной, обеспечит ей безопасность, наняв лучших людей. Небольшие, но деньги на счету остались, в крайнем случае, придётся просить помощи родителей. Впервые за всю его взрослую жизнь, но это лучше, чем страх за Сину. Слава богу, дети находились далеко, и опасность им не угрожала. Чонгук перевёл взгляд на сидящего рядом парня. Тэхён уже спал. Во сне его лицо утратило напряжение, черты смягчились, и даже следы побоев казались менее жестокими. На разбитых губах затаилась едва заметная улыбка, как робкая вера в то, что впереди всё-таки может быть свет. Мужчина ещё несколько мгновений просто смотрел. Не торопясь, будто боялся спугнуть это хрупкое спокойствие. Его усталый, но тёплый взгляд скользил по знакомым чертам с тихим благоговением, впитывая красоту и юность, которых жизнь так безжалостно ему запрещала касаться. Потом он осторожно поднялся, бережно взял Тэхёна на руки и отнёс в одну из спален, уложив так, словно укрывал самое ценное, что ему доверили. Сам же Чонгук ушёл в соседнюю комнату, оставляя между ними стены — тонкую границу, за которой он всё равно был рядом, даже на расстоянии. Уснуть Чонгуку долго не удавалось. Снедаемый непрекращающимся потоком мыслей, он ворочался на кровати, словно на раскалённых углях. Простыни путались под руками, подушка казалась неудобной, а тишина давила так, будто весила тонны. Мысли шли по кругу, не давая ни передышки, ни спасения: обрывки откровений Тэхёна, его дыхание во сне, синяки на лице, сегодняшний страх и завтрашняя неопределённость — всё смешалось в тугой узел. Он закрывал глаза и тут же видел его. Не образ, а ощущения. Тепло рядом, доверие, хрупкое и страшно ответственное. От этого внутри поднималась волна какой-то тревожной нежности, от которой сердце билось чаще, чем позволяла усталость. Чонгук перевернулся на бок, потом на спину, провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть собственные мысли. Где-то за стеной тихо дышал Тэхён. Этот звук тянул к себе, как чёрная дыра в космосе тянет в свои глубины неисправный космический корабль, потерявший управление. Чонгук поймал себя на том, что считает вдохи, будто это могло удержать ночь от распада, а утро — от новых ударов. Наконец он сел, опустив ноги на пол. Холод пробежал по коже, отрезвляя. Чонгук подошёл к двери чужой спальни, приоткрыл её, совсем чуть-чуть, убедился, что всё спокойно, и только тогда, вернувшись в свою постель, позволил себе закрыть глаза. Неглубокий сон пришёл под утро. Но и он до конца не смог утянуть в своё царство человека, напряжённого, как сторожевой пес, оставшийся на посту. Поэтому, когда дверь тихо скрипнула, Чонгук тут же подскочил на месте. Тэхён стоял на пороге его комнаты, разбито оглядывая очертания подтянутого мускулистого тела. — Можно к тебе? — робко просил парень, явно испытывая неловкость за свою настойчивость. Глаза опустил в пол, будто боялся ответа, страшился, что его вновь прогонят, не позволят, не подпустят. — Тэ… милый… — начал было Чонгук, ещё не до конца сумевший выстроить рациональные мысли в стройные ряды. Парень подошёл ближе. Присел рядом с мужчиной на краешек кровати, будто обдумывая и сомневаясь в тех словах, что сейчас прозвучат. Сделал решительный вдох и, подкинув подбородок, ровно произнёс: — Я давно, больше чем когда-либо и чего-либо, хочу тебя. Слова Тэхёна упали в тишину комнаты, как камень в воду, с кругами, расходящимися всё шире и глубже. Чонгук замер. Внутри него будто одновременно что-то оборвалось и натянулось до предела. Сердце глухо ударило о рёбра, дыхание на миг сбилось, а те самые мысли, что он так старательно старался упорядочить, вновь рассыпались, как карточный домик от одного неловкого движения. Он смотрел на Тэхёна и чувствовал, как в груди поднимается опасное тепло и вместе с ним — осознание собственной уязвимости перед тем, что видел в глазах напротив. Перед взором вспыхивали образы вперемешку: синяки на коже парня, ночные крики, дрожь, с которой тот просыпался от кошмара, и рядом — этот прямой, решительный, до боли честный взгляд, направленный на него сейчас. В нём не было кокетства, игры или попытки соблазнить. Там было желание быть выбранным. Быть не отвергнутым. — Пундя, мальчик мой, прости, но… — Я не прошу мне что-то пообещать, мне не нужны гарантии или заверения прекрасного будущего… — Тэхён осёкся, будто ещё мгновение — и решительность рассыплется, исчезая сквозь пальцы, которые он протянул к мужчине, очерчивая подушечками поджатые губы Чонгука. — Ты говорил, что ты никогда не пробовал с… парнем, Гук, — тонкие пальцы скользнули к скуле и поползли выше, к линии роста волос. — Я хочу показать, насколько это бывает прекрасно… чтобы ты… я не хочу, чтобы этот страх тебе мешал… Чонгук чувствовал себя человеком, стоящим на краю обрыва. Один шаг — и он рухнет в бездну. «Я не имею права», — билась мысль. «Я не выдержу», — вторила другая. Он стиснул пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, словно физическая боль могла удержать его здесь, в реальности. Потому что всё в нём, от тела до сердца, отзывалось слишком остро на прикосновения Тэхёна. Чонгук поднял взгляд. Их глаза встретились. — Я, как сумасшедший, хочу тебя, Чон Чонгук, — шептал парень, склоняясь к губам мужчины. — И ты меня хочешь, — ладонь легла на пах Чонгука, заставив дёрнуться от неожиданности, пальцы обхватили возбуждённый орган сквозь ткань и скользнули по длине вниз, заставив мужчину захлебнуться в ощущениях. Слишком горячо. Тэхён отчаянно прижался к губам Чонгука и сдавленно выдохнул, когда не получил сопротивления. На его поцелуй отзывались с тем же жаром и нетерпением, которое он испытывал сам. Требовательные пальцы парня, обхватив край футболки, стянули её с мощного тела и, слишком долго провозившись с завязками спортивных штанов, наконец справились с ними, спустив с ног вместе с бельём. Тэхён сам освободился от одежды и развёл ноги мужчины, усевшись между ними и оглядывая того, кто будто заледенел, не смея двигаться, громко дышать и вообще жить с той неловкостью, что он сейчас испытывал. Чонгук сглотнул вязкую слюну, не имея никакого представления о том, что ему нужно делать, когда опять почувствовал лёгкие касания на своей груди. Пальцы Тэхёна медленно очерчивали каждый мускул его тела, хаотично передвигаясь вверх и вниз, вправо и влево, трогая и сжимая талию, живот, грудь, плечи. — Ты такой красивый, — произнёс Тэхён, все ещё исследуя изгибы того, кто замер на постели и не мог пошевелиться, заворожённо наблюдая за манипуляциями длинных пальцев, нежно блуждающих по коже. — Пундя, я… — голос прервал судорожный выдох, когда парень обхватил сосок мужчины, легонько прокручивая в пальцах. — Всё будет хорошо. Только расслабься, пожалуйста. Презервативы я нашёл в ванной, — Тэхён склонился к груди Чона и кончиком языка провёл по затвердевшей тёмной горошине, заставляя того выгнуться навстречу. — Я для тебя подготовился, Гуки. Мне ничего не надо… Я… Позволь мне дать тебе почувствовать, как это прекрасно. Чонгук сдался. Цепи, которыми он сковывал себя всё это время, напоминая о невозможности близости с тем, кого так грязно и страстно жаждал, треснули под тяжестью прикосновений, слов, взгляда, в котором не было ни тени сомнения, лишь невыносимое обожание. Тело перестало сопротивляться, перестало быть крепостью и стало берегом, к которому накатывает волна за волной. Оно с упоением и жадностью откликалось на манипуляции молодого человека, касания которого были везде, на каждом сантиметре горячей кожи. Сердце перестало биться ровно и пошло вразнос, будто сорвалось с поводка. Чонгук вновь закрыл глаза, признавая поражение, но тут же распахнул их, когда услышал хрипло произнесённую просьбу в миллиметрах от своих губ: «Посмотри на меня, Гуки, я хочу, чтобы ты видел, что это я». — Чёрт… — сорвалось сдавленно с уст мужчины, когда парень припал к шее, вылизывая каждый участок его кожи и заставляя выгнуть её, будто Тэхёна приглашают к дальнейшим действиям. Невольная улыбка проступила на лице Кима, когда он почувствовал ласку сильных рук на своей спине, оглаживающих позвоночник, лопатки и скользнувших к шее, чтобы прижать к себе ближе. — Тэхён… Боже… Невозможно передать ощущения Чонгука, когда его одновременно так страстно и нежно целовали, проталкивая язык глубже, сплетаясь с его собственным в необыкновенно чувственном танце. Невозможно описать чувства, когда укладывались на него всем телом, скользя по фигуре бархатной поверхностью своей кожи и рассыпая по телу мужчины табун мурашек, которые, словно орда электрических импульсов, разбегались по всему существу, дёргая за невидимые ниточки и доставляя неимоверное удовольствие. Невозможно не сойти с ума, когда жадные губы перемещались к груди и припадали к соску, забирая в плен горячего влажного омута. Отпускали, заставив почувствовать дуновение страстного выдоха по поверхности тёмной ареолы, а потом вновь нетерпеливо всасывали. Лизали, цепляли горошину зубами, легонько оттягивая, вновь скользили по ней кончиком языка, вновь всасывали — и так по кругу, до умопомрачения. Невозможно сдержать глухой стон, когда, приподнявшись, смотрели с невыносимым упоением на вставшее колом возбуждение Чонгука, а затем ласково обхватывали его, скользили по длине сжатыми пальцами и... Господи боже… невозможно не дёрнуться в кулак, когда чувствуешь в нём член парня рядом со своим и ощущаешь, как два истекающих от желания органа словно обнимаются друг с другом в горячей ладони, что страстно их сжимает, скользя по переплетениям вен. Чонгук будто оказался в другом измерении, прислушиваясь к каждому умопомрачительно огромному и в то же время микроскопически маленькому ощущению, что дарил ему Тэхён, надрачивая их члены и бархатным голосом выстанывая его имя. Чонгук проглотил огромный ком и попытался затолкнуть его глубже, когда пытливые губы оказались у раковины его уха и на грани слышимости прошептали: «Я люблю тебя». Он не понимал, как физическая близость может подарить такой спектр неимоверно чувственных ощущений, которые он никогда не испытывал за свои сорок лет. Не верил тому, что его тело способно так откликаться и реагировать, способно дрожать от каждого ласкового или жадного касания, способно умолять о большем, заставляя эти мольбы громко звучать в комнате. — Тэ-э-э, — выдохнул Чонгук, когда почувствовал латекс, что раскатывают по его возбуждению, и захлебнулся в этом имени, когда парень, приподнявшись, направил головку в свой анус и стал медленно насаживаться на член. — Я… Господи, Гук… какой ты большой… — выдохнул Тэхён, упираясь в грудь мужчины руками и пытаясь привыкнуть к размерам, распирающим изнутри. — Я так… Мне… Боже, — бормотал в потолок, запрокинув голову и начав плавные, раскачивающиеся движения. Тэхён подготовился, воспользовался в ванной маслом для тела, беззастенчиво растягивая и раскрывая себя, но таких размеров всё же не ожидал. Боль, прострелившая позвоночник, через несколько мгновений отступила, уступив место наслаждению, и Тэхён стал двигаться смелее, выискивая правильный угол, чтобы удовольствие достигло абсолютного значения. А когда нашёл — комнату до краёв заполнил его насыщенный, тягучий стон. Чонгук, не отводя взора, смотрел на Тэхёна, то плавно двигающегося на нём, то точными резкими рывками загоняющего член глубоко в себя, и сам, не в силах вынести блаженства на грани безумия, крепко сминал его бёдра. Лицо парня покраснело и исказилось в наслаждении, тело покрылось испариной, искусанные губы приоткрывались в немом стоне, локоны волос влажными прядями прилипли ко лбу и вискам. Тэхён то запрокидывал голову в потолок, не сдерживая громкого выкрика, то склонялся к Чонгуку и, обхватив за шею, притягивал к себе, снова умоляя поцеловать. Чон больше не выдерживал. Он рывком перевернул Тэхёна на спину, подминая под себя, жарким ураганом обрушился на дрожащее тело, осыпая каждый миллиметр жгучими поцелуями. Член прижался к животу Тэхёна, и Чонгук испытывал удовольствие от трения между телами. Тэхён захлёбывался в эмоциях, с наслаждением ощущая тяжесть любимого тела и нестерпимое желание Чонгука его чувствовать. Мужчина отстранился. Ухватившись за коленки парня, широко развёл его ноги. Приставил головку к взбухшему, покрасневшему сфинктеру и немного толкнулся. Руки оглаживали талию и бока Тэхёна, пальцы скользили по бархатной коже, наслаждаясь её мягкостью. — Ты потрясающий, — произнёс Чонгук, заглядывая в поплывшие от экстаза глаза, и резко двинул бёдрами, входя на всю длину. Немой стон исказил губы парня, но он подался вперёд, насаживаясь на член и выпрашивая новых толчков. Чонгук не смел отказать. Ухватившись за талию Тэхёна и зафиксировав его положение, он стал вбиваться в податливое тело порывистыми движениями, срывая с губ Пунди новые выкрики удовольствия. — Господи, Тэ, ты меня так сжимаешь внутри, — прохрипел Чонгук, прильнув всем существом к тому, что под ним, и продолжая вдалбливаться в безумном ритме. Член Чонгука был большим, горячим, крепким. Наполнил Тэхёна до сумасшедшего давления изнутри, сводил с ума, точно проезжая по простате. Тэхён уже не стонал — всхлипывал, прикусив кожу мужчины у основания шеи. Бороздил спину короткими ногтями, оставляя на ней красные полосы. Тэхёну было неописуемо хорошо, он задыхался от ощущений, отвечая на каждый рывок движением таза, будто хотел слиться с любимым человеком в одно целое, утонуть в водовороте его хриплых стонов, нетерпеливых касаний и жадных поцелуев. А когда Чонгук дотронулся до его члена и стал надрачивать в такт громких шлепков, Тэхён сорвался в пучину искрящегося наслаждения. Огромная волна удовольствия снесла дрожащее тело, заставив сначала резко выгнуться, а потом затрястись в экстазе. Пронзительный долгий стон вырвался из горла, но и он не мог озвучить всю глубину наслаждения, что парень испытывал под сильным и таким любимым мужчиной. Тэхён в оргазме сжал чуть крепче задний проход и почувствовал, как Чонгук отозвался дрожью. Уткнувшись в шею Кима, Чон приглушил рваный выкрик, но судорогу, что разбивала, растаскивала его существо на множество маленьких частей, удержать не мог. Тэхён внутри себя ощутил горячую сперму, что наполнила презерватив, и крепко обнял обессиленного Чонгука, навалившегося на него всей своей тяжестью. Они ещё долго восстанавливали дыхание, и наконец Чон перевернулся на спину, подтаскивая парня ближе к себе и обвиваясь вокруг него руками. — Тебе понравилось? — улыбнулся Тэхён, наблюдая за глубоким удовлетворением на красивом лице любимого человека. — Это невозможно описать словом «понравилось», — хрипло отвечали ему, заставляя сердце грохотать сильнее, а улыбку — сиять ещё ярче.***
Тэхён проснулся так, будто мир вдруг стал ярче. Счастье накрыло его мягкой, тёплой волной, а в груди звенела светлая эйфория, тело казалось невесомым, а мысли — удивительно ясными. Он улыбнулся, не открывая глаз, потянулся лениво, как это делают люди, которым некуда спешить, и протянул руку на вторую половину постели. Пусто. Улыбка дрогнула. Сердце неприятно кольнуло, будто кто-то резко дёрнул за тонкую нитку. Тэхён сел, огляделся, ещё надеясь, что просто ошибся, что сейчас услышит знакомое дыхание, почувствует тепло рядом. Но тишина комнаты была неизменной. — Чонгук?.. — тихо, почти шёпотом. Ответа не было. Страх поднялся мгновенно, холодной волной. Тэхён вскочил с кровати, вылетел в коридор, не разбирая дороги, и уже на бегу услышал звуки из кухни — негромкие голоса, скрип стула, стук посуды. Он выдохнул, почти рассмеялся от облегчения и ринулся туда, даже не притормаживая. За кухонным столом сидели двое. Хосок обернулся первым, с этой своей солнечной, чуть растерянной улыбкой, Чимин поднял взгляд от кружки, не сумев скрыть тревогу, а Юнги, прислонившись к столешнице, внимательно, оценивающе смотрел на него. Тэхён замер на пороге. Мир снова качнулся. — Тэ… — осторожно начал Хосок, — ты проснулся. Он кивнул, не в силах выдавить ни слова. Комната наполнилась странной тишиной, и где-то внутри парня, под остатками утреннего счастья, начала медленно расползаться холодная и липкая тревога. — Где Чонгук? — губы едва произнесли эти слова, а глаза будто молили о правильном ответе, отчаянно вглядываясь в лица друзей. Хосок шагнул к нему, замечая, как Тэхён отпрянул назад, ожидая нужных слов на свой вопрос. — Тэ… — Хосок осёкся, замолчал и протянул ему сложенный лист бумаги, который тот развернул дрожащими руками. «Прости… Будь, пожалуйста, счастлив». Четыре слова, что перечеркнули всякую надежду. Не глаза в глаза, не с объяснениями, просьбами и сожалением. А вот так. Всего четыре слова на ледяной глади белоснежного листа. Тэхён поднял глаза, в которых будто не осталось никакого желания видеть солнце. А потом расхохотался. Громко. Поломанно. Отчаянно.
