Судья Чон

***

      — Тэхён…       Недоверчивый возглас сорвался с губ Чонгука и прозвучал так резко, будто хлёсткая пощёчина, которая заставила Минхо вскинуть голову и вновь посмотреть туда, где двое бугаёв, не утруждая себя осторожностью, волокли за собой молодого, по-мальчишески красивого парня.       А потом крик… нечеловеческий рык Чонгука. Минхо за эту секунду успел разглядеть огромную трещину, образовавшуюся в привычной броне спокойствия Чона, и почувствовать на языке вкус его рухнувшей выдержки, что за пару мгновений осыпалась пеплом к их ногам.        Чон сорвался с места так резко, словно его дёрнули за невидимую ниточку, и в один миг оказался рядом с этой троицей. Происходящее казалось Минхо нереальным, будто дешёвая сцена из утреннего сериала, которые он обычно ставил для фона, для заполнения тишины в комнате. Чонгук врезался в бугаёв без колебаний, отталкивая их от парня одним мощным движением. Освобождённый внезапно, лишённый опоры, Тэхён не удержался и тяжело рухнул на пол. Глухой звук удара отозвался где-то под рёбрами. Те, кто тащил его на выход, в первые секунды растерялись от неслыханной наглости, но замешательство длилось недолго. Их лица исказились, плечи напряглись, и они шагнули вперёд, к мужчине, упавшему на колени перед их добычей — купленной на ночь шлюхой. Но в этот самый момент воздух рассёк жёсткий, хлёсткий голос Лукаса, перекрывшего им путь одной точной фразой.        — Я бы не советовал, — произнёс хозяин заведения с холодным предупреждением, от которого даже самые горячие умы притормаживали.       — Мы его купили, — отвечал один из них, глядя на Лукаса из-под нахмуренных бровей, — честная сделка.       — Я понимаю, — уже спокойнее ответил мужчина, — готов компенсировать. Завтра. Или в любой другой день. Вы — мои гости. Отдых за счёт заведения.        Чонгук, чётко слышавший эти слова, болезненно сжался. Ришаль, тут же подскочивший к нему, указал дальше по коридору:       — Давай, дорогой, отнесём его к Лукасу в кабинет.        Минхо не мог сдвинуться с места, наблюдая за тем, как Чон дрожащими руками бережно подхватил хрупкое тело и понёс в направлении, указанном другом, но, очнувшись, пошёл вслед за ними, краем глаза замечая, что Лукас провожает недовольных из-за упущенного удовольствия гостей и даёт некоторые распоряжения работникам.        Уложив бессознательное тело на диван в огромном кабинете хозяина заведения, Чонгук присел рядом, пытаясь упорядочить рваные мысли в голове и выстроить правильный алгоритм действий.        — Мы можем вызвать сюда доктора? — пальцы оглаживали хрупкие, красивые черты лица Тэхёна. — Если нет, то мне срочно нужна машина, я отвезу его сам в клинику. Минхо, вызови мне, пожалуйста, такси.       — Доктора уже вызвали, — ответил друг, — Лукас распорядился. Сейчас выясняют у работников, с кем Тэхён сюда пришёл и бывал ли здесь раньше.        Чонгук кивнул в немой благодарности и попытался привести Тэхёна в чувство, приподняв и усадив на диване, нестерпимо желая крепко прижать к себе.       — Тэ-Тэ, милый…       Ресницы парня затрепетали. Веки приоткрылись. Взгляд — недоумённый, затуманенный алкоголем и смешанным с ним наркотиком — врезался в чёрный омут напротив. Губы изогнулись в кривой, безжалостной усмешке, заставляя сердце сжаться до боли.       — Опять ты… Всё время ты… — произнёс Тэхён, будто тускнея ещё больше, и медленно, тяжело обмяк в руках Чонгука.         Чон перестал звать его, ощущая, что сейчас любой звук будет лишним, и осторожно поправил голову Тэхёна у себя на груди, как если бы тот просто устал, как если бы всё это можно было исправить бережностью.       — Я здесь… — произнёс он почти шёпотом, неуверенный, что слова эти могут быть утешением.       Положил ладонь ему на грудь, считая удары сердца. Сбился. Начал заново. Снова сбился. Понял, что не может дышать нормально сам. Осторожно убрал влажные волосы со лба Тэхёна. Стёр холодный пот рукавом — так сосредоточенно, будто это самое важное действие в мире.       — Ты же всегда сильный… — едва слышно. — Ты же должен был улыбаться.       Ответа не было. Только тяжесть чужого тела. И пугающая хрупкость.       Чонгук наклонился и прижался лбом к его виску, закрыв глаза.       — Прости меня, — прошептал он. — Всё будет хорошо, я тебе обещаю, — голос сорвался до глухой мольбы. — Только прости меня, Пундя.       В кабинет вошёл Лукас в сопровождении работницы клуба, облачённой в слишком откровенный наряд, с губами, сияющими ярко-красной помадой.       — Джекки, расскажи господину Чону об этом парне всё, что ты рассказывала мне, — указал он ровным, сосредоточенным голосом.       — Да мне особо и рассказывать нечего, — девушка с искренним сожалением и неподдельным сочувствием в глазах, что так не вязались с её внешним видом, вздохнула, бросив взгляд на Тэхёна. — Этот парень несколько раз приходил в клуб, всегда один, напивался здесь до крайности. Попадал в передряги, которые в большей степени затевал сам. Я никогда его не замечала под наркотой, сегодня первый раз такое, господин Лукас.        — Если парень доставлял проблемы, куда смотрела охрана? — ледяным голосом уточнил хозяин заведения, заставив девушку поёжиться. — Вы назначены администратором зала, почему не пресекли возможность его нахождения в клубе, уведомив об этой проблеме наших ребят?       — Я прошу прощения, пожалуйста, извините мою оплошность, — девушка побледнела. — Он просто… я общалась с ним, когда он пришёл в первый раз, и он… простите, пожалуйста, этого никогда не повторится.       Ришалю захотелось подойти ближе к Лукасу и сжать его ладонь, чтобы тот немного отвлёкся, чтобы злость, что клокотала внутри любимого, поутихла, захотелось защитить девушку. Но он не посмел. Не сейчас. Он не мог на глазах у работника подвергнуть какому-либо сомнению поведение хозяина заведения.       — Вы пообщались с ним и решили, что его красивая внешность и какие-то ваши личные выводы позволяют вам нарушать правила? — Лукас был непреклонен.       — Нет… просто… он не производил впечатления… и его друг, Хосок… он хороший парень, и… он просил ему позвонить, если…       Чонгук тут же вскинул голову, вперив взгляд в испуганное лицо.       — Хосок?       — Да, его друг, — девушка перевела взгляд на Чонгука, будто у того был спасательный круг, который поможет ей выплыть из затягивающего её в глубину водоворота. — В прошлый раз, когда Тэхён сильно напился, к нему приехал его друг — Хосок. Он оставил мне свой номер телефона и просил звонить, если возникнут проблемы.        — И вы позвонили?       — Да, он сейчас уже должен подъехать. Тэхён и раньше уезжал с разными мужчинами, но никогда не был под наркотой… я просто… я… простите меня, пожалуйста.       — Проводите Хосока к нам наверх, как только он явится. Об остальном мы поговорим позже, — выпалил Лукас и взглядом указал девушке на дверь.       Как только та покинула кабинет — Ришаль тут же прильнул к мощной фигуре мужчины, который немедленно обвил парня руками, ухватившись за его талию.       — Спасибо тебе огромное, любимый, — голос Ришаля лился мягко, будто весенний ручей, с искренней, неподдельной нежностью.       На суровом лице Лукаса что-то дрогнуло, будто образовалась трещина в привычной маске хладнокровия. Его взгляд потеплел, челюсть, обычно сжатая, расслабилась, в уголках губ обозначилась тень улыбки. В этих изменениях читалось то, что на первый взгляд казалось невозможным для такого исполина — обожание, тихое восхищение и бережность.       Чонгук видел, как Лукас смотрел на Ришаля, будто тот — единственное по-настоящему ценное, что у него есть, будто мир можно было удержать одной рукой, но вот этого человека — только двумя. Сердце Чона сжалось ещё сильнее, когда он перевёл взгляд на сломанного парня, которого он удержать не смог.       Волна ненависти и презрения затопила всё его существо. Ненависти к самому себе.        — Не благодари, — негромко ответил Лукас Ришалю, — я сделаю для тебя куда больше. Мы справимся со всем, если ты будешь рядом.       Он протянул руку, осторожно коснулся щеки любимого — слишком осторожно для человека его мощи, и ещё ближе прижал к себе стройное тело.

***

      Доктор появился в клубе уже через несколько минут, и его быстро провели в кабинет, где воздух всё ещё был пропитан тревогой. Он опустился на колено рядом с диваном, где лежал Тэхён, и сосредоточенно начал осмотр. Уверенным, точным движением проверил пульс на шее — слишком частый, неровный. Осторожно приподнял веки парня — зрачки расширены, реакция вялая. Ладонь легла на грудную клетку — дыхание поверхностное, с паузами.       — Когда это произошло? Когда он потерял сознание? — коротко спросил доктор, не отрывая взгляда.       Чонгук стоял рядом, не убирая руки с холодных пальцев Тэхёна. Врач выпрямился и заговорил уже жёстче:       — Сочетание алкоголя и наркотика крайне опасно. Организм перегружен. Сейчас у него токсическая реакция и серьёзная нагрузка на сердце. Он без сознания из-за резкого сбоя, давление скачет, сердечный ритм нестабилен.       Медик достал ампулы, подготовил инъекцию, контролируя дыхание и пульс.       — Его нужно немедленно в стационар. Наблюдение минимум сутки. Возможны аритмии, судороги, резкое падение давления. Это не тот случай, когда “пройдёт само”.       Он посмотрел на Чонгука особенно внимательно.       — Когда очнётся — ему будет тяжело. Возможны сильная тревога, агрессия или резкая слабость. Не оставляйте его одного. И главное запомнить и донести это до пациента — в следующий раз может не повезти.       В кабинете повисла тишина.       Тэхён лежал под капельницей бледный, неподвижный, с иглой в вене, слишком тихий для человека, который обычно наполнял собой пространство. Чонгук опустил голову к его руке.       — Просто очнись, — прошептал он, — всё остальное я переживу.       Двери кабинета распахнулись так резко, что охранник у входа даже не успел ничего сказать, провожая внутрь Хосока.       Парень, ворвавшись в помещение, сначала увидел Чонгука. Опешил, остановившись так внезапно, будто врос в пол, не в силах пошевелиться. Он недоумённо оглядывал белые костяшки пальцев Чона, руки, вцепившиеся в безжизненно свисающую ладонь.       А потом увидел Тэхёна. Слишком неподвижного. Слишком бледного.       Капельница уже стояла, доктор что-то проверял, ощупывая запястье и грудную клетку.       Лицо Хосока не исказилось. Он не закричал, не рванулся вперёд, только взгляд стал другим. Подошёл ближе и осторожно, как будто перед ним лежало не тело, а тонкое стекло, опустился рядом с диваном. Пальцы коснулись холодного лба.       — Как же так, Тэ? — тихо, почти ласково начал Хосок, но голос дрогнул. Он склонился ниже, выдыхая: — Тэ-Тэ… ты же мне пообещал...       Никакого ответа, только слабое движение груди. Плечи парня опустились на долю секунды:       — Его увозят? — коротко спросил он доктора.       — Немедленно.       Хосок кивнул. Потом перевёл взгляд на Чонгука. В его глазах Чон больше не видел ни крупицы былого огня ненависти или обвинения — только общее, глухое понимание страха.       — Я поеду следом.

***

      — Что произошло?       Вопрос прозвучал глухо, будто удар о закрытую дверь. Они стояли в тёмном коридоре клиники — двое мужчин, которым сейчас было тесно в собственном теле. Свет ламп стекал по стенам холодным водопадом, делая лица бледнее, чем они были на самом деле.       Тэхён всё ещё не очнулся.       Медсёстры и врачи заходили в палату по очереди, проверяли показатели, вслушивались в ритм, что тихо отбивало сердце. Его дыхание стало ровнее, уже не было таким рваным, обрывающимся, будто тело наконец вспомнило, как жить.       Сердце больше не билось надрывно, не стучало как сумасшедшее о грудную клетку.        Им выделили VIP-палату, которую Чонгук оплатил, не раздумывая, переведя гонорар за некоторые картины так быстро, словно эти деньги могли купить ещё несколько дополнительных вдохов для Тэхёна.       — Что случилось, Хосок? Расскажи, пожалуйста.       Голос Чонгука был хриплым, в нём сквозила тревога, усталость и что-то болезненно-честное.       Хосок ответил не сразу.       — Как ты здесь оказался и как нашёл его? — вопросом на вопрос.       Чонгук медленно провёл ладонью по лицу, будто стирая с него остатки произошедшего.       — Я не искал… — он покачал головой. — Первый раз я увидел вас на берегу океана. В Венис-Бич. Мне показалось… вы счастливы. Он счастлив.       Мужчина на секунду прикрыл глаза. В памяти вспыхнуло солнце, песок, смех — кадры, которые теперь казались чужими.       — А сегодня я встретил его… — голос предательски сорвался. — Не встретил. Случайно увидел. Его собирались увезти из клуба двое мужчин.       Слова давались тяжело, будто каждое приходилось вытаскивать из груди.       — Как ты…       Чонгук запнулся, и тишина между ними стала гуще. Разве он имел право что-то спрашивать? Разве мог предъявлять? Разве не он когда-то отпустил — нет, не отпустил, а подтолкнул Тэхёна к отъезду, убеждая себя, что так будет лучше?       Чон сжал кулаки, опуская взгляд. Некоторые ошибки возвращаются не только криком сожаления, боли или чувством безнадёжности — они давят реальностью, больничным коридором в три часа ночи.       — Как я мог такое допустить?        Хосок невольно съёжился, будто сквозняк прошёлся по спине. Он плотнее запахнул на себе лёгкий кардиган, пытаясь спрятаться в его тонком тепле от холодка, что подступил изнутри.       — Тогда… в том доме… когда он понял, что ты его оставил… — Хосок на мгновение замолчал, словно слова застряли где-то между горлом и губами. — Он будто умер там. На той кухне. Как будто что-то внутри него погасло. Он перестал чувствовать. Вообще что-либо. Живой… труп, — парень смотрел не на Чонгука — куда-то мимо, в пустоту коридора, где холодный свет ложился на пол бледными полосами.        Следующие слова прозвучали глухо:       — Он не говорил. Почти не двигался. Не ел, не пил… Чёрт, он будто даже дышать не хотел.       Хосок коротко усмехнулся, но на лице не было ни капли веселья. Тишина между ними стала вязкой.       — Я уговорил его слишком легко, — продолжил он после паузы, — мне даже стараться не пришлось. Казалось… если бы я тогда сказал: «Пойдём в ад. В самое пекло» — он бы всё равно пошёл, — Хосок опустил взгляд на собственные руки, словно только сейчас понял, что они до сих пор слегка дрожат. — Он просто протянул мне руку… и позволил вести себя. Не доверился, не выбрал — просто позволил. Я хотел увезти его в Европу. Начать всё заново… где-нибудь подальше от этого всего. Но во Францию было нельзя. Там слишком много горечи. Слишком много воспоминаний, которые только рвут старые раны, — Хосок на секунду прикрыл глаза. — И тогда я вспомнил про Калифорнию. Он ведь мечтал сюда попасть.       Он глубоко вдохнул, словно собираясь с силами, и медленно провёл ладонями по лицу, стирая усталость и тень бессонных ночей. Но усталость никуда не делась.       — Я боялся повторения срыва. Боялся повторения истории на Гаити, но надеялся… Чонгук, я надеялся на то, что моя любовь… думал, её хватит на нас двоих. И вначале у меня вроде получалось. Мы сняли дом, искали, куда подать документы. Он не улыбался, но и не страдал… он будто не чувствовал ничего… но не уходил от меня. А потом…        Ужасающая боль настолько сильно исказила лицо Хосока, что Чонгук будто её почувствовал физически. У него самого сердце грохотало, словно сумасшедшее. Он знал, что слова Хосока причинят ему страдание, знал, что будет невыносимо, готовился к этому. Твердил себе, что заслужил каждую её крупицу. Но то, что он ощущал сейчас, невозможно было ожидать.        — Мы были близки… — голос Хосока задрожал. — Я сходил с ума от счастья и не замечал его состояния. Думал, что теперь всё будет хорошо, что раз Тэ мне доверил своё тело — я смогу найти путь и к его разрушенному сердцу.        Хосок присел, облокотившись о стену спиной. Казалось, ноги перестали его слушаться. Казалось, всё произошедшее давило на его существо неподъёмной, огромной плитой.       — Наутро он исчез. Я потерял рассудок от беспокойства. На звонки он не отвечал. Я бегал по побережью, умоляя вселенную помочь его найти. Отчаялся, обратился в полицию. Его нашли рядом с каким-то баром, на отшибе. Пьяный вусмерть и совершенно не понимающий, что происходит вокруг, со следами чужой спермы на джинсах… Я… я купал его… как ребёнка… а он… — Чонгук сверху видел, как по щеке парня ползут слёзы. — Он жался к стенке душевой, пытаясь прикрыться от меня. Не плакал, ни о чём не просил… просто будто хотел исчезнуть. Я сдуру спросил его: «Тэ, это было против твоей воли?»       Хосок зажмурил глаза, будто не в силах смотреть на мир, в котором с ним и его любимым человеком это всё произошло.       — Он выскочил из ванной комнаты и спешно начал собираться, — с трудом взяв себя в руки, продолжал Хосок. — Я просил остановиться, умолял остаться рядом, клялся, что больше никогда эту тему не затрону… а он сорвался и начал мне кричать, что никто его не насиловал, что он сам так захотел, что теперь он больше не прежний Тэ-Тэ, теперь он… — голос дрожал от невыносимых мук, но парень всё же выдавил из себя: — Он сказал, что будет трахаться со всеми подряд, раз смог трахаться со мной из обычной благодарности. Что он пустой, недостойный любви и настоящих чувств мусор…       Чонгук присел рядом с Хосоком. Плечом к плечу. Двое мужчин, бесконечно любящих того, кто за стеной, и бесконечно от своей любви далёких.        — Я тогда с трудом его удержал. Но прежнего Тэхёна больше не было… — горькая усмешка исказила лицо. — Прежнего Тэ-Тэ больше не существует, господин судья.        Хосок отчаянно сжал свои колени.       — С каждым днём мне было сложнее и сложнее. Стоило мне отвернуться — он исчезал. Ни просьбы, ни крики, ни угрозы, ни мольбы не помогали. Я даже пытался приковать его к батарее… — Хосок низко опустил голову. — Боже, я так сильно опустился… я пытался найти помощи для него у психолога. Но если человек сам не хочет лечиться… Но наркотики… впервые…       Плечи Хосока опустились так низко, он будто сдулся, поведав всю историю Чонгуку. Будто все эти слова и эмоции выжали его насухо.       — Лучше бы я его никуда не увозил, — прошептал Хосок, — лучше бы уговорил остаться, лучше бы тебя уговорил, — он поднял на Чонгука взгляд, затуманенный слезами, полный боли и отчаяния. — Тэхён умер, Чонгук, прежнего Тэ-Тэ больше нет. Иногда во мне вновь просыпается надежда на лучшее. Он будто возвращается — так же искренне смеётся, дышит полной грудью, смотрит так, будто теперь всё будет хорошо, но потом опять… Я тысячу раз задавал себе вопросы: «Неужели он смог тебя полюбить так сильно, за столь короткое время? Неужели никогда не сможет пережить эту потерю?» Ведь, по сути, между вами не было чего-то особенного, потерю чего человек не в состоянии пережить… но… я не знаю…       — Зачем ты даёшь ему деньги, Хо, если он так…       — Я не даю. Они есть у него. Его мама перед смертью подарила ему некоторую сумму. И ещё… в основном платят за него, — Хосок низко опустил голову, будто не мог вынести тяжести свалившейся на него беды.       — Всё будет хорошо, Хосок, — Чонгук поднялся на ноги и протянул парню руку, чтобы помочь встать. — Вы живёте в одном доме?       — Да, я снимаю дом в Венис-Бич. Не в самой её лучшей части, но у нас неплохой домик. Вдалеке от основного пляжа и курортной части района. И… Тэхён возвращается. Всегда. По крайней мере, этого я смог добиться. Он поклялся душой своей умершей матери. Сказал: «Если буду живой — всегда буду возвращаться сюда»… но после этой клятвы… каждый раз, когда он дома не ночует… мне кажется, что его уже…       Голос снова сорвался. Руки Хосока задрожали ещё сильнее.        — Мы упустили время. Но в сентябре нужно на учёбу. А Тэ… и я не знаю, как смогу пойти без него…       Чонгук крепко сжал плечо парня.       — Всё будет хорошо, Хо. Дай мне ваш адрес, запиши мой и ещё обменяемся номерами. Всё будет хорошо.       — Я и Тэхёна номер продиктую, — Хосок поднял взгляд на Чонгука, полный необъяснимой надежды и мольбы. — Мы справимся?       Чонгук смотрел на этого молодого, совсем недавно полного сил и энергии парня, сейчас сломленного и отчаявшегося, и понимал, что в Хосоке сил куда больше, чем во многих, кого Чон встречал на своём пути.       — Мы справимся, Хосок. Теперь ты не один. Я тебе обещаю — мы справимся. 

***

      Сначала пришло ощущение тяжести. Будто тело принадлежало не ему. Он чувствовал себя в своём существе чужим, вязким, наполненным свинцом. Тэхён медленно вдохнул, обжигая лёгкие сухой болью. Где-то рядом шелестели шаги, тихо закрывалась дверь, кто-то приглушённо говорил в коридоре.       Он медленно открыл глаза.       Потолок был светлым и слишком ровным, лампа над кроватью отбрасывала мягкое, стерильное сияние. На мгновение Тэхён просто смотрел вверх, будто собирая себя по кусочкам, возвращая сознание в тело. А потом повернул голову.       И увидел его.       Чонгук сидел рядом с кроватью, чуть сгорбившись, локти на коленях, плечи опущены. Он выглядел так, словно провёл здесь вечность. Усталый, небритый, с потемневшими от бессонницы глазами.       Чон заметил движение почти сразу. И замер.       — Тэхён…       Имя сорвалось с сухих губ осторожно, словно он говорит с человеком, которого боятся спугнуть. Тэхён посмотрел на него.       Секунда.       Две.       Взгляд постепенно становился яснее, но вместе с ясностью в нём поднималось что-то другое. Холодное. Уголок губ едва заметно приподнялся.       — Надо же… — голос был слабым, хриплым после долгого молчания, но интонация прозвучала удивительно отчётливо. — Какая… неожиданная компания.       Чонгук выпрямился.       — Ты очнулся. Слава…       — Не надо.       Тэхён перебил его спокойно, даже как-то почти лениво. Медленно провёл языком по пересохшим губам и снова внимательно посмотрел на Чонгука, как смотрят на человека, которого давно вычеркнули из собственной жизни.       — Дай угадаю… — тихо сказал он. — Тебя вдруг опять потянуло на благотворительность?       Чонгук вздрогнул, смотрел в любимые глаза, отмечая так сильно изменившийся взгляд, искал в нём хоть частицу прежней теплоты и не находил. Тэхён наблюдал за этим почти с любопытством.       — Или совесть проснулась? — добавил он, чуть наклонив голову.       Слабость всё ещё тянула тело вниз, но в его голосе звучала странная лёгкость, та самая, которая бывает у людей, научившихся смеяться над тем, что когда-то их разрушило.       Тэхён тихо усмехнулся.       — Знаешь… — произнёс он, глядя прямо в глаза Чонгуку,  — я всегда думал, что у тебя отличный тайминг, — на лице парня проступила колючая, язвительная улыбка, — но в этот раз ты появился именно тогда, когда это уже ничего не меняет.       Чонгук побледнел. А Тэхён спокойно, почти скучающе смотрел на него. Без злости. Без боли. С тем равнодушием, которое иногда ранит глубже любой ненависти.       — Не волнуйся, — негромко добавил он, — я выжил, в порядке, здоров и почти тону в эйфории, — уголок его губ снова дрогнул в тонкой, почти издевательской улыбке.       Чонгук молчал несколько секунд, словно пытаясь подобрать слова, которые не развалятся на осколки между ними.       — Тэхён… — едва слышно начал он, но тот даже не повернул головы, смотря куда-то в сторону окна, где за стеклом серел ранний рассвет. — Врачи сказали, что…       — Мне всё равно, что сказали врачи, — голос прозвучал с холодной точностью, которая режет острее ножа. Тэхён медленно повернулся и снова посмотрел на Чонгука. — Чего ты хочешь? — вопрос был прямой. Без единой лишней эмоции.       Чон сжал пальцы, будто удерживая ими что-то, что рвалось наружу.       — Поговорить, — честно сказал он. — Просто… поговорить. Нам нужно…       Парень коротко усмехнулся.       — Нам?       Он, не торопясь, приподнялся на подушке, поморщившись от слабости, но всё равно удержался.       — Как интересно. А когда именно появилось это «нам»?       Чонгук отвёл взгляд на секунду.       — Я знаю, что всё испортил, — тихо сказал он, — но я… — запнулся, будто слова застряли в горле. — Я увидел тебя в клубе. Ты был… Тэхён, ты едва держался на ногах. Они тащили тебя как…       — И ты решил сыграть в спасителя? Супергерой… — в глазах парня вспыхнуло холодной веселье. — Браво, Чонгук. Серьёзно. Великолепное появление. Прямо как в кино.       — Я не… — хрипло сказал он. — Я испугался за тебя.       Тэхён замолчал. Несколько секунд он смотрел на Чонгука так внимательно, что тот почувствовал себя будто под прицелом.       — Поздно, — выплюнул парень, — слишком поздно. Представляешь, я больше не верю в супергероев.       Усмешка, что играла на губах Тэхёна, была пропитана горечью и каким-то неудержимым отчаянием, которое он пытался спрятать за равнодушием и усталостью.       — Знаешь, что самое забавное? — продолжил парень спокойно. — Когда мне действительно было страшно… тебя не было. Когда я разваливался на куски… тебя не было. Когда я не мог дышать… тебя не было. А теперь ты сидишь здесь и просишь поговорить.       Чонгук сжал челюсть.       — Пожалуйста… — тихо сказал он. — Просто выслушай меня.       Тэхён снова посмотрел на него, взглядом, пропитанным чем-то гораздо хуже ненависти — огромной толщей льда.       — Нет, — произнёс спокойно, без колебаний. — Ты знаешь, Чонгук, я ведь не чувствую к тебе ненависти или злости… — пауза, возникшая после этих слов, наполнилась тревожным предчувствием. — Из ненависти можно было бы синтезировать хоть какие-то крупицы чувств, похожих на любовь, но нет… Ты меня спросишь: «Так просто? Вот так, легко? Говорил, что любишь, и так легко разлюбил?» Не знаю, Чонгук… любил ли по настоящему? Потому что то, что я чувствовал, было похоже не на любовь, а на болезнь. Когда плевать, свободен человек или нет, может он быть с тобой дальше или нет. Подходит ли… — Тэхён поднял одеяло и спрятал под него руки, будто закрываясь. — И ты не знал, Чонгук. Ты ведь меня по сути совсем не знаешь. У нас не было такой возможности. Узнавать. Думать. Притираться. А сейчас…        — Сейчас такая возможность есть, Тэ-Тэ, я хочу, чтобы мы попробовали, давай попытаемся. Начнём всё с начала и…       — Уходи, Чонгук.       Тот даже не двинулся. Тэхён усмехнулся:       — Ты, кажется, не понял, — он медленно указал на дверь. — Я не хочу тебя видеть, — слова падали тяжело, как камни, — не хочу слышать. Не хочу говорить, — парень выдержал паузу и добавил почти лениво: — Ты для меня… уже никто.       Чонгук замер, будто воздух из него выбили одним ударом. А Тэхён отвернулся к окну, словно разговор закончился.       — Закрой дверь, когда будешь уходить, — тихо сказал он, — сквозняк раздражает.       И больше не посмотрел на него ни разу.

***

      Следующие несколько месяцев превратились для Чонгука в какой-то сюрреалистический квест, где его кидало от одной острой грани чувств до другой со скоростью в несколько часов — надежда, упрямая настойчивая вера в лучшее, страх за родного человека, отчаяние, боль и… любовь. Всегда любовь, от которой Чонгук не хотел отрекаться ни на секунду.       Чон помог Хосоку устроиться в частную архитектурную школу в центре Лос-Анджелеса, воспользовавшись помощью четы Сон. Надеялся на то, что и Тэхёна сможет к этому склонить, но тот сопротивлялся с завидным упорством, и в конце концов Хосок, на которого упало бремя уговоров, отступил, не имея больше аргументов и ресурсов на получение от Тэ согласия. А Чонгуку больше ничего и не оставалось, кроме как смириться. Пообещав, что позаботится о Тэхёне во время отсутствия Хосока, Чон взялся за опеку парня, не особо афишируя своё присутствие в их доме и стараясь как можно реже с ним сталкиваться.        Ранние завтраки, которые он готовил для Тэ до его пробуждения, после чаще всего оказывались в мусорном ведре или оставались на столе нетронутыми, редкие красивые издания книг лежали на том же месте, где Чон их оставил, изысканные десерты и сладости выкидывались на улицу на радость чайкам, вещи с логотипом известных домов мужчина находил разорванными и вышвырнутыми из комнаты Тэхёна. Любой подарок, который Чон выбирал с любовью для Тэхёна, оказывался ненужным, забота — навязчивой и противной, само желание присутствовать в жизни парня — омерзительным, напрасным и пустым.        Но самое невыносимое было равнодушие. Равнодушие и практически презрительное издевательство над потугами Чонгука.       В то утро, войдя в дом при помощи ключа, дубликат которого ему сделал Хосок, Чонгук нашёл Тэхёна в гостиной. Он лежал на диване, закинув ноги на подлокотник, и лениво листал какую-то книгу — одну из тех, что Чонгук приносил ему последние недели. На полу валялась ещё одна, с согнутым корешком. Мужчина остановился у входа.       — Ты читаешь их, — тихо сказал он.       Тэхён перевернул страницу и даже не поднял глаз.       — Иногда.       — Я рад.       — Не стоит.       Теперь Тэхён всё-таки посмотрел на него — с той самой холодной насмешкой во взгляде, от которой Чонгуку каждый раз становилось тяжело дышать.       — Я читаю их, чтобы понять, сколько денег ты ещё готов потратить на моё… культурное развитие.       Чонгук сделал несколько шагов ближе.       — Тэхён, давай поговорим.       Парень тяжело вздохнул, закрыл книгу и медленно сел.       — Боже… опять, — он потёр виски, словно у него действительно разболелась голова. — У тебя нет какого-нибудь расписания? Типа… «навязчивый разговор в 18:00, трагический взгляд в 19:30»?       Чонгук сжал челюсть.       — Я серьёзно.       — Я тоже, — спокойно ответил Тэхён. — Ты удивишься, но это и есть в данный период моей жизни моя серьёзная версия, — он оглядел Чонгука сверху вниз. — Что сегодня? Новая лекция о том, как ты переживаешь за меня?       — Я правда переживаю.       Тэхён тихо рассмеялся.       — Да? — он склонил голову. — Интересно. А где была эта трогательная забота, когда ты решил исчезнуть из моей жизни? Вернее, не так… решил меня сослать…       Чонгук замолчал. Тэхён внимательно посмотрел на его лицо, словно наблюдал за реакцией в каком-то эксперименте.       — О, вот это выражение мне нравится, — протянул он, — почти виноватое, — поднялся с дивана и медленно подошёл ближе. — Знаешь, что забавно? — тихо сказал он. — Ты ведёшь себя так, будто мы какая-то… трагическая история любви, — усмехнулся. — Спойлер: нет. Мы с тобой потрахались… вернее, я трахнул тебя… всего раз… всё, что было до этого — эти неуклюжие потуги стать ближе, эти… Ты ведь мне ничего не обещал, судья Чон… и слава богу…       Чонгук поднял на него тяжёлый взгляд, пытаясь заглянуть глубже, чем его пускали. Он не мог поверить в то, что Пундя — его мягкий, светлый, нежный Пундя — и вот этот Тэхён с дьявольски равнодушным насмешливым взглядом — это один и тот же человек.        — Для меня всё это было очень важным, Тэ.       Тэхён несколько секунд смотрел на него, а потом фыркнул.       — Господи, Чонгук… — он покачал головой. — Ты иногда звучишь как очень дорогой, но крайне посредственный мелодраматический фильм, — прошёл мимо него, но остановился у двери. — Кстати, — добавил Тэхён, не оборачиваясь, — завтрак сегодня был особенно плох. Я его не выкинул. Скормил чайкам, но они тоже не доели, — пожал плечами. — Похоже, у нас с ними одинаковый вкус.       И спокойно вышел из комнаты.       В этот вечер Тэхён снова исчез.        Хосок, обеспокоенный его отсутствием, позвонил Чонгуку — и опять начались поиски: прибрежные бары, пляж, все злачные места, где они обычно находили Тэхёна. Искали везде — безрезультатно.       Ночь уже опустилась на город тяжёлым бархатным покрывалом. Дом стоял тихий, будто затаивший дыхание. Когда машина Чонгука остановилась у крыльца — фары на мгновение выхватили из темноты человеческую фигуру. Тэхён сидел на ступенях. Спина прислонена к перилам, голова откинута назад, волосы растрёпаны ветром. Рядом валялась пустая бутылка, ещё одна перекатывалась по ступенькам, тихо звякая стеклом. Он даже не сразу заметил, что к дому подъехали.       — Тэхён… — первым позвал Хосок.       Парень медленно поднял голову. Взгляд был мутный, тяжёлый, словно затянутый дымкой, но стоило ему различить силуэт Чонгука, как в этих глазах вспыхнуло что-то злое. Он хрипло рассмеялся.       — О-о-о… — слова тянулись, заплетаясь, — смотрите-ка… кто пришёл.       Чонгук сделал шаг вперёд.       — Ты пьян.       — Серьёзно? — Тэхён широко развёл руками и едва не потерял равновесие. — Какая проницательность!       Хосок осторожно подошёл ближе.       — Тэ, пойдём в дом…       — Убери его отсюда, Хо, — не глядя на друга и вперив испепеляющий взгляд в Чонгука, протянул Тэхён.        — Пойдём, Тэ, он уйдёт, как только ты зайдёшь в дом, — просил Хосок.       Парень сидел, не шевелясь, будто что-то обдумывал, а потом резко вскочил, пошатнувшись. Он ткнул пальцем прямо в Чонгука.       — Чего ты от меня хочешь? Почему не оставляешь в покое? — его голос стал громким, злым, надрывным. — Всё играешь в заботливого?       Чонгук молчал.       — Думаешь, я не понимаю? — Пундя усмехнулся, но улыбка вышла кривой. — Думаешь, если будешь таскать свои завтраки, книжечки, дорогие тряпки… что-то изменится? — громко расхохотался. — Чего ты от меня хочешь, Чонгук? Любви? — голос сорвался на крик. — Любви нет! Слышишь? НЕТ! — ударил ладонью по груди. — Это всё сказки. Сладкая дрянь для идиотов. Оставь меня наконец в покое!       — Тэхён… — тихо позвал Хосок.       — Не надо! — рявкнул тот, не оборачиваясь.       Его взгляд снова впился в Чонгука.       — Я больше в эту вашу любовь не верю. Никогда. И знаешь что? — он наклонился ближе, почти к лицу. — Я больше не позволю никому затянуть меня в этот омут. Кстати… ты бы видел, сколько у меня было партнёров за это время.       Чонгук побледнел. Тэхён заметил это и, похоже, именно этого и добивался.       — Много, — протянул он. — Очень много. Красивые. Богатые. Щедрые. Бедные. Грязные. Некоторые даже думали, что я с ними… — парень усмехнулся, — по любви. Трахали меня как сумасшедшие, судья Чон. Как вам такой расклад?        Чонгук чувствовал, как сердце его крошится и осыпается под ноги, но не мог сдвинуться с места. Наблюдал за тем, как холодное презрение сменяется в глазах любимого мальчика на отчаянную боль.        — Трахали меня, а я плавился под ними, как сучка. Как вам такое, господин «правильный» Чонгук? Ваше белоснежное незапятнанное благородство вынесет такую грязь, а? — Тэхён сжал в длинных пальцах рубашку на груди, словно ему было тяжело дышать. — Меня не смогли любить собственные родители, господин Чон. Мама… — тень ужасающей муки легла на красивое лицо, — мама предпочла не жить на белом свете, лишь бы не видеть меня, а отец… он… не захотел знать такого сына. И как? Ты мне хочешь рассказать о любви? Её нет, Чон Чонгук! Но представляешь? — он посмотрел на Чонгука так, словно перед ним стоял дьявол во плоти. — Люди до сих пор верят в эту чушь. И я поверил. Но Вселенная решила иначе, она вырвала любовь с моих рук, искорёжила в аварии, размолола. Его даже хоронили не как Эсперанцо, его положили в гроб как Ким Тэхёна — мой дражайший папочка постарался, — голос парня срывался, будто он из последних сил сдерживал рыдания. — А потом… Я, глупец, снова поверил, — смех, вырвавшийся из горла, был страшнее гнева и презрения. — Как же глупо и противно… мне никто ничего не обещал, а я как щенок тыкался… и… меня тошнит от того Тэхёна, слышишь? Я не…       Чонгук негромко перебил:       — Хватит.       Но Тэхён лишь рассмеялся.       — Почему? Тебе неприятно? — он развёл руками. — Но такова моя действительность. Я выбрал это. И катитесь все к чёрту.       Тишина сгустилась до такой степени, что её можно было почти коснуться, она давила на них обоих, проникая в самую глубину. Тэхён подошёл почти вплотную.       — Так что вот так, Чон, — едва слышно, но жёстко сказал он. — Я прекрасно провожу время, — склонил голову, — и знаешь, что самое забавное? Ни один из тех, кто трахает меня, не способен причинить мне боль, — а потом добавил, уже почти шёпотом: — Потому что я больше никого не люблю.       Он резко отвернулся, но в этот момент ноги подвели его. Парень пошатнулся, мир перед глазами поплыл, и он почти рухнул со ступенек, но Чонгук успел поймать. Тэхён дёрнулся, пытаясь вырваться.       — Не трогай меня… — прохрипел он.       Но силы уже покидали его. Голова бессильно упала на плечо Чонгука, дыхание стало тяжёлым и рваным. И только пальцы, сжавшие ткань рубашки Чона, предательски не хотели разжиматься.       Чонгук отнёс его на кровать и осторожно уложил на поверхность. Убрал волосы со лба, ласково оглаживая кожу.        — Пундя…       Тэхён не открывал глаз, но Чонгук понимал, что он его слышит — по неровному дыханию, по трепету длинных, слипшихся от влаги ресниц.       — Она есть, мой мальчик, есть. Потому что иначе никак не объяснить то, что я сейчас к тебе испытываю, и то, что чувствовал всё время, пока ты был далеко от меня.        Тэхён открыл глаза — и Чонгук чуть не захлебнулся от того, что именно в эту секунду видел настоящего Тэ-Тэ. Без острых шипов, без презрения, без усмешки.       — Я так сильно люблю тебя, Тэ. Так сильно… Я знаю, что приложил руку к тому, что сейчас с тобой творится, но… Позволь мне доказать, что моя любовь настоящая, хороший мой…       Тэхён долго смотрел на Чонгука, не отводя взора. Борьба, что происходила внутри него, была настолько сильно осязаема, что Чонгук боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть парня. Но взгляд напротив вновь наполнился холодом.       — Ты хочешь со мной потрахаться? — ледяным тоном. — Что, разница в возрасте стирается при положении параллельно постели? Тебе понравилось трахать парней? Что ты от меня хочешь?       — Я… Нет… Да… Это не то… Прошу тебя, не закрывайся от меня снова, Пундя, — молил Чон, — прошу, не отталкивай меня.        — Уходи…       Непримиримое, жёсткое, без тени колебания, отчего отчаяние вновь захлестнуло всё существо мужчины, тяжёлой волной утягивая на дно. Хотелось кричать громко, так, чтобы Тэ наконец услышал. Но разве возможно заставить того, кто не желает? Только не Тэхёна. Сила духа и упрямство этого парня были безграничны.        Чонгук так и не смог уйти. Ноги словно приросли к месту, будто невидимые цепи держали его там, где сердце уже давно было разбито. Но для Тэхёна это ничего не меняло. Его равнодушие было холодным, как глухая зимняя ночь, в которой не слышно даже собственного дыхания. Чонгук мог стоять совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки — и всё же между ними лежала пропасть шире океана. С таким же успехом он мог находиться на другом континенте. Невидимый, будто тень, которую не замечают при ярком свете. Отвергнутый снова и снова. И одинокий… До ломоты в груди, до тишины, что звенела в ушах.       Говорят: «Если любишь — отпусти». Так любят повторять те, кто считает себя мудрее других. А кто-то, напротив, твердит: «Не отрекаются любя». Чонгук не знал, какая из этих истин ближе к его сегодняшней правде. Знал только одно — отречься от Тэхёна он больше не сможет. Не сейчас. Не вот так.       Он слишком ясно видел то, что боялся произносить вслух, когда Минхо в очередной раз спрашивал о том, как у Тэхёна дела — Пундю сломали. Медленно, беспощадно, словно ветку, которую гнут снова и снова, пока она не треснет. Его сломали все — родители, та давняя трагедия, оставившая в душе глубокую трещину… и он сам.       Чон Чонгук.       Тот самый человек, для которого этот мальчик когда-то стал светом в конце туннеля, который показал, что жизнь может идти другой дорогой, провёл черту, новую линию старта и пообещал бежать рядом, рука об руку, до самого финиша.       И именно Чон в итоге нанёс последний удар. Тот, после которого уже трудно подняться.        Под утро в комнату вошёл Хосок и с уничтожающим сочувствием проводил Чонгука до порога.       — Наверное, правда нужно оставить его пока в покое, Чонгук. Дай ему побыть одному, дай осознать твоё присутствие вдалеке от тебя. Не дави. Может, так лучше…       — Я не могу, Хоби… У меня не получается… — хрипло и отчаянно произнёс мужчина, взглядом прощаясь с парнем. 

***

      Картины Чонгука всё больше и больше пользовались успехом, но ему самому будто не было до этого дела. Он не прекращал рисовать. День за днём, ночь за ночью, будто в этом непрерывном движении кисти находил единственный способ дышать свободно. Холсты сменяли друг друга, краски высыхали, а на их месте появлялись новые — более тёмные, более глубокие, словно каждая из них пыталась сказать то, на что у него самого не находилось слов.       Люди говорили о таланте, о редкой искренности его работ, о том, что в них есть какая-то почти болезненная правда. Галереи предлагали выставки, коллекционеры — деньги, критики не скупились на громкие слова. Но Чонгук смотрел на всё это так, словно речь шла не о нём. Он упрямо, молча продолжал рисовать, будто пытался однажды дойти до той самой картины, которая наконец скажет за него всё, что он так долго носил внутри. И глаза… Эти глаза не переставали преследовать его. В каждой картине в углу полотна, словно авторская подпись — глаза Тэхёна.        — Ты в порядке? — Чонгук вздрогнул, услышав знакомый голос — Минхо давно вернулся на учёбу в Германию и его появление в доме оказалось радостной неожиданностью.        Чонгук порывисто повернулся и, взглянув в улыбающиеся глаза друга, почувствовал, как сильно скучал по его присутствию, по этой спокойной уверенности, которая всегда умела укрывать его от тревог.        Мужчина отпустил кисть, сделал глубокий вдох и, не сдерживая себя, крепко обнял Минхо. Тот обнял его в ответ, с лёгким, но крепким усилием, словно говоря: «Я здесь. Всё хорошо».       — Я приехал с Ришалем, — отстранившись после короткого тёплого объятия, произнёс Минхо. — Не смог удержаться, когда он сообщил, что дальше Лукас не проживёт без него и дня, — он расхохотался, а в душе Чона разлилась тёплая, мягкая волна радости.       — Я так рад, дружище, я по тебе скучал, — признался Чонгук, складывая краски и кисти.       — Всё ещё эти глаза… — разглядывая картину, произнёс Минхо и запнулся, заметив тень, что пролегла на лице мужчины. — Поужинаем вместе? Я попросил накрыть на стол. Расскажешь мне последние новости. «Загадочный гений»… «Чуть было не загубленный судьбой талант», — весело цитировал парень. — Я читал о тебе все сводки новостей искусства, ты звезда, господин Чон! Так что? Изволите отужинать с безвестным простым студентом?       — Не ёрничай, — усмехнулся Чон и последовал за другом.        Новости Чонгук рассказывать не спешил — не хотел впускать Минхо в тот мир, где он и Пундя тонко, болезненно переплетались в вечных спорах, не находя точек соприкосновения, ревностно охраняя от друга кусочки собственной агонии. Мужчина сжал руки в кулаки, пытаясь найти нужные слова, но они упорно ускользали. Минхо наблюдал за ним тихо, без вопросов, позволяя молчанию растекаться по комнате, как мягкой ткани.       — Ты… можешь рассказать, когда будешь готов, или вообще не рассказывать, — наконец сказал Сон осторожно, с теплом в голосе. — Я не настаиваю, Гук.       Чонгук на мгновение закрыл глаза, почувствовав, как тяжесть на сердце становится чуть легче. Его охраняемое одиночество встретилось с терпеливым пониманием друга, и он снова поразился тому, как ему — сорокалетнему мужчине — просто рядом с этим не по годам мудрым молодым человеком.        Возраст. Теперь Чонгук, как никто, знал, что в некоторых ситуациях и неурядицах судьбы возраст — лишь цифра в паспорте. Что беседы с этим парнем были для него гораздо любопытнее и полезнее, чем разговоры со многими пожившими эту жизнь людьми. Он глубоко вздохнул и, чуть улыбнувшись, начал медленно говорить, позволяя словам течь, как краска по холсту, раскрашивая внутренние сомнения и боль теми оттенками, которые невозможно было выразить иначе.       — Сложно… — нахмурился в конце рассказа Минхо, — очень сложно. И что ты намерен делать?       — Я точно знаю одно, Минхо, — упрямо сжав в тонкую полосу губы, отвечал Чонгук, — я не хочу без него… ничего.       — Что же ты раньше не…       Слова Минхо прервал шум со входной двери — возглас искрящегося от улыбки и пышущего неукротимой энергией Ришаля:       — Клуб обиженных и обездоленных, к вам явился ваш спаситель! Господин Художник, — обратился он к Чонгуку, чуть склонив голову в приветствии, — ваша звезда сияет на небосклоне как второе солнце, mon chéri, а внутри стен вашего замка вы словно гадкий, брюзжащий вурдалак с недовольной миной.       Минхо расхохотался заразительным смехом, и Чонгук не смог удержать свой.       — Ты не так далёк от истины, мой друг, возраст, знаешь ли… — ухмыльнулся Чон.       — К чёрту возраст! Мы едем кутить! Лукас нас ждёт!       Чонгук только слегка покачал головой, но глаза его уже блестели, а губы неизменно дрогнули в улыбке. Ему нужно было отвлечься от тяжёлых мыслей, преследовавших его в последние дни. Он послушал совета Хосока и не приближался к Тэхёну, позволив тому от себя отдохнуть, в надежде, что может так парню станет легче. Но удержать себя мужчина не мог — вечерами наведываясь на их улицу и со стороны наблюдая за окнами. Когда Чону везло больше всего, он мог видеть Пундю издалека на веранде — задумчиво курящим, или разбрасывающим хлеб чайкам, или просто глядящим на горизонт с тем выражением глубокой тоски, что разрывала сердце Чонгука на куски. Чону необходима была какая-то разрядка, поэтому глаза его засветились от услышанного предложения.       Минхо, заметив это, хлопнул его по плечу и подтолкнул к выходу, словно тот и сам хотел оказаться на улице, но сомневался.       — Ладно, — сказал Чонгук, сдаваясь перед энтузиазмом друзей, — только переоденусь и поехали.       Ришаль в этот момент подпрыгнул на месте, словно внутренне танцуя, и с широкой улыбкой подмигнул:       — Вот так! Такого я и ждал!       Когда Чонгук спустился, уже одетый по такому случаю в тонкие хлопковые брюки и светлую рубашку, Минхо схватил его за локоть, и они, подшучивая друг над другом, вышли из дома, будто вместе с ними вылетела и вся усталость последних недель. Чонгук чувствовал, как напряжение постепенно растворяется, оставляя лишь ожидание предстоящего приключения.       В этот момент они не спорили, не думали о заботах — были только лёгкость, смех и предвкушение веселья, которое уже начинало завораживать с первых шагов к машине.

***

      В клубе сегодня было особенно оживлённо. Тяжёлый сигаретный дым висел под потолком мутным облаком, смешиваясь с жаром тел и запахом пролитого алкоголя. На танцполе волнами двигалась толпа — потные, разгорячённые люди изгибались в ритме музыки, будто единый организм, подчинённый глухому пульсу басов. Стаканы звенели о стойку, бармены ловко разливали очередные порции и горячительные напитки лились рекой, размывая границы между осторожностью и безрассудством. Смех, крики, обрывки разговоров — всё сливалось в один непрерывный шум, словно бурлящий котёл.       Неоновые огни вспыхивали и гасли, окрашивая лица в ядовито-розовые и холодно-синие оттенки. В этих вспышках они казались почти нереальными, словно маски, мелькающие в карнавале ночи. И лишь музыка оставалась неизменно громкой, навязчивой, бьющей прямо в грудь, будто пыталась вытряхнуть из каждого всё, что они так старательно прятали днём.       Как только гости вместе с хозяином заведения поднялись в VIP-зону, что-то внутри Чона сжалось в тугой узел, заставляя сердце пуститься вскачь. То ли неприятные воспоминания о пережитом тут раньше, то ли жуткое предчувствие — Чонгук не мог понять, что именно его беспокоит.       Сегодня они расположились в открытой кабинке с видом на танцпол. Ришаль, тающий под взглядом обожающих глаз, жался к Лукасу, извиваясь в танце гибким телом вокруг мощной фигуры. Минхо, фонтанирующий своими острыми шутками, без конца произносил тосты, будто взял за необходимость опоить их компанию до бессознательного состояния. И только Чонгук не мог найти себе места, оглядывая многоголовую массу, плавно покачивающуюся на танцполе.        — Хочешь станцевать? — лукаво подмигнул Минхо и, не дожидаясь ответа, схватил Чона за запястье и поволок к лестнице.       — Это плохая идея, — сопротивлялся тот, нехотя передвигая ногами по ступенькам.       — Давай, Чонгуки, — друг не переставал тянуть его вниз, но в моменте повернулся к нему прямо на спуске к танцполу и начал выдавать свои размеренные па, соблазняя Чонгука плавностью движений.        Сердце загрохотало. Не от того, как красиво двигалось молодое тело рядом с ним, не от предчувствия расслабления или удовольствия. Странным образом Гуку казалось, что кто-то в этой толпе танцующих буравит его глазами.        Чонгук, не обращая никакого внимания на Минхо, провёл тяжёлым взглядом по танцующим, прильнувшим потными телами друг к другу и отгородившимся от действительности эйфорией лёгкости, царящей в этом сияющем разноцветными огнями мире. Никто, конечно же, не замечал гостей из VIP-зоны, поэтому Чон, усмехнувшись, двинулся дальше.        И застыл.        Его взгляд зацепился за дальний угол зала. Там, на небольшой сцене с металлическим шестом, в потоке холодного синего света двигалась знакомая фигура. Сначала он не поверил. Но сердце уже узнало раньше глаз.       Тэхён держался за шест одной рукой, медленно скользя вокруг него, словно вода обтекает камень. Его плавные, тягучие движения, наполненные ленивой грацией, заставили сердце подскочить к горлу. Бёдра мягко описывали круги, тело изгибалось в длинных, красивых линиях. Он был немного пьян — это было видно по тому, как иногда на секунду терял равновесие, как запаздывали движения. Но, господи боже, как же это было красиво.       Расстёгнутая рубашка Тэхёна скользила по плечам, когда он запрокидывал голову назад, позволяя свету пройтись по его горлу и ключицам. Пальцы уверенно обвивали холодный металл шеста, и он плавно опускался вниз, изгибаясь так грациозно, будто его тело знало этот танец всегда.       Это было слишком откровенно. Слишком… притягательно.       Толпа у сцены гудела, кто-то свистел, кто-то смеялся, но Чонгук уже почти ничего не слышал, потому что у самого края сцены стоял тот, кто привёл Тэхёна сюда. Высокий молодой парень, яркий, почти ослепительно красивый. Его одежда была безупречной, улыбка — уверенной, а взгляд… Взгляд был хищным.       Незнакомец уверенно и спокойно смотрел на Тэхёна, и становилось ясно, что это не случайный зритель, и когда Тэхён, сделав медленный поворот вокруг шеста, чуть покачнулся — именно этот парень поднял внимательный, оценивающий взгляд первым, будто проверяя, всё ли идёт так, как он задумал. Он стоял слишком близко к сцене, смотрел на танцующего слишком свободно, словно знал, что имеет на это право. Тэхён, скользнув ладонью по шесту, на секунду наклонился вниз — и их взгляды встретились. Парень лишь усмехнулся. Лёгкая, довольная усмешка человека, который только что получил именно то зрелище, за которым пришёл.       Чонгук понимал — именно тот красавец привёл его сюда. Наверное, наливал ему напитки, смеялся рядом, шептал что-то в ухо, подталкивал ближе к сцене, пока Тэхён, разгорячённый алкоголем и музыкой, не поднялся туда сам.        У Чонгука на секунду перехватило дыхание. Тэхён снова провёл ладонью по шесту, тело выгнулось в медленном, чувственном движении и свет скользнул по его коже. Он выглядел свободным, почти диким, красивым до боли.       Чонгуку казалось, что кто-то безжалостно сжимает сердце в кулаке. Потому что этот танец, эту улыбку, эту горячую, опасную красоту сейчас жадно пожирал глазами кто-то другой.       Минхо, проследивший за застывшим и остекленевшим взглядом друга, заметил Тэхёна и осторожно обхватил Чонгука за запястье. Повёл его не к танцполу, а на выход.        — Ты как? — парень прикурил сигарету и протянул её Чону.        В ответ молчание.       — Ты же понимаешь, что не можешь его заставить, Гуки, — так искренне и обеспокоено смотрел в глаза, потемневшие от переживаемых эмоций.       — Понимаю… — глухой звук, вырвавшийся из горла вместе с волной отчаяния.        — Он не станет тебя слушать. Это будет очередной акт протеста и очередная боль.        — Но я не могу иначе.       — Это уже похоже на болезнь, Гуки.       — Я им болен, Минхо. Давно и неизлечимо, — швырнул недокуренную сигарету на пол и повернулся ко входу, когда талию оплели требовательные руки.        — Не надо, Гук. Это будет скандал. Очередные неприятности. Лукас не распорядился не пускать его в клуб только из-за того, что Ришаль его попросил об этом тогда, ради тебя. Какая разница — не придёт сюда, пойдёт в другое заведение, а здесь, в случае какой-то опасности, ему хоть окажут помощь. Не создавай проблем, Гуки, ты ничего этим не добьёшься.       Чонгук не успел высвободиться из рук, сжавших его в тиски, когда заметил машину такси и стоящего рядом с ней Тэхёна вместе с тем самым красавчиком. Пундя уничижительно усмехнулся чужим объятиям и уселся в такси со своим спутником.        Что двигало Чоном в тот момент — он и сам не смог бы сказать.       Когда он резко вырвался из цепких оков друга. Когда свистнул стоящей у тротуара машине такси и коротко велел водителю ехать следом за Тэхёном. Когда, спрятавшись за холодной мраморной колонной у стойки администрации гостиницы, затаив дыхание, подслушал номер, в котором эта пара собиралась провести ночь. Когда поднялся на нужный этаж. Когда стоял перед той самой дверью, чувствуя, как сердце глухо бьётся где-то в горле. Когда дёрнул ручку, почти не надеясь, и вдруг понял, что дверь поддалась. И когда, на секунду замерев на пороге, всё-таки шагнул внутрь.       Что двигало им в эти минуты — злость, ревность, отчаяние или какая-то безумная, упрямая надежда — Чонгук так и не понял.       Он знал только одно: остановиться уже не мог.       Чонгук не осматривал комнату, не отмечал ни мебели, ни света, ни роскоши номера. Он просто шёл вперёд, почти машинально, словно сомнамбула, которую ведёт неведомая сила. Шаг за шагом он углублялся в полутёмное пространство, вслушиваясь в звуки, доносящиеся с другого конца номера.       Похоже, они ушли в ванную.       Оттуда слышался ровный шум льющейся воды, гулко отражающийся от плитки.       И ещё…       Тихий, прерывистый смех, скользящие шёпоты, поцелуи, приглушённые стоны и вздохи, растворяющиеся в плеске воды.       Каждый звук отзывался в Чонгуке глухим ударом, будто кто-то медленно и неумолимо сжимал его сердце. Он остановился на мгновение посреди комнаты, чувствуя, как внутри всё холодеет, но всё равно сделал ещё один шаг вперёд.       Дверь в ванную была распахнута настежь, словно нарочно. Будто эти двое совсем не боялись быть увиденными или, напротив, почти приглашали случайного свидетеля стать частью этой сцены. Из-за порога лился мягкий свет, смешиваясь с шумом воды, и всё происходящее там казалось слишком откровенным, слишком беззащитно выставленным напоказ. Картина, открывшаяся взгляду Чонгука, была до боли интимной, дерзкой, почти вызывающей в своей откровенности. Будто сама ночь, музыка клуба и выпитый алкоголь привели их сюда именно ради этого момента.       Ванная была залита золотистым светом, а воздух был густым от пара и запаха горячей воды. Душ шумел непрерывно, капли стекали по стеклу и плитке, оставляя влажные дорожки.       Тэхён стоял у раковины, опираясь ладонями о холодный мрамор. Он был лицом ко входу, и потому Чонгук увидел всё сразу. Влажные пряди падали ему на лоб и виски, рубашка окончательно распахнулась и сползла с плеч, открывая линию ключиц и грудь, щёки были раскрасневшимися, губы чуть приоткрыты, дыхание тяжёлое. В его позе оставалась та же текучая, опасная грация, что и в клубе, у шеста, будто тело всё ещё двигалось в ритме музыки, которую слышал только он.       Перед ним стоял тот самый парень, спиной ко входу. Высокий, широкоплечий, он почти прижимал Тэхёна к раковине, удерживая его за талию. Одна рука скользила по его боку вверх, пальцы лениво проводили по рёбрам, словно изучая. Тэхён смотрел на него затуманенным, пьяным взглядом, в котором читалась горячая откровенность. Парень наклонился ближе, и Тэхён сам потянулся навстречу.       Медленный, глубокий поцелуй заставил Тэ почти сразу податься вперёд, пальцы его сжались на вороте чужой рубашки, будто удерживая. Его тело мягко выгнулось от прикосновений, когда ладонь незнакомца неспешно прошлась по талии и выше, оставляя после себя влажные следы. Из груди Тэхёна вырвался тихий, хриплый выдох, едва слышный за шумом воды. Он на мгновение прикрыл глаза, позволяя поцелую длиться дольше, позволяя нетерпеливым рукам молодого человека свободно скользить по его телу. Всё в этой сцене — горячий пар, приглушённый свет, неторопливые движения, тяжёлое дыхание — было до болезненной степени откровенным.       Тэхён выглядел слишком красивым и слишком чужим в этот момент. Таким близким, родным и таким далёким одновременно.        Чонгук почувствовал, что ломается, крошится безвозвратно, осыпаясь на пол рваными кусками, кровавыми ошмётками, собрав которые уже невозможно будет стать целым, правильным.        — Пожалуйста… не надо… — шёпот, что вырвался из горла, не слышал никто, но Тэхён поднял взгляд, будто Чон крикнул отчаянно громко.       Чужие губы блуждали по груди Пунди, язык скользил по тёмным ареолам и горошинам сосков, оставляя на них свои следы, руки нетерпеливо распустили замок ремня и звякнула молния. Брюки спустили вместе с бельём, открывая взору возбуждённый член.       — Ты такой потрясающий, — на грани слышимости произнёс красавец на коленях перед Тэ, обхватив его возбуждение и потянувшись к нему губами.       — Я умоляю тебя, — вновь шепнул Чонгук, но наглый, упёршийся ему в глаза взгляд даже не дрогнул.       — Я хочу съесть тебя, Тэхён, — хрипел парень, пропуская головку сквозь губы, одной рукой придерживая член, а другой потянувшись к соску и прокручивая его между пальцами.        Тэхён закатил глаза, распахнул губы, судорожно вдыхая тёплый воздух — и возбуждение, которое пронзило всё существо Чона, окончательно свело его с ума.       Он подскочил к стоящему на коленях парню, оттолкнул его от Тэхёна и, не думая о том, как позорно и смешно выглядит, потянул брюки Пунди наверх.       — Не делай, не делай, не надо, прошу, я умоляю, не делай! — орал Чон, сорвавшись с цепи и судорожно укутывая Тэ в рубашку.       — Кто ты, нахуй, такой? — взревел молодой человек и, подскочив с пола, кинулся на незнакомца, но Чонгук совершенно слетел с катушек. Одним резким движением вписался кулаком в челюсть ни в чём не повинного юноши, дезориентировав того и отправив снова на пол.       — Не делай, Тэ, слышишь? Я не вынесу этого снова! — нечеловеческий крик безысходности заставил Тэхёна вздрогнуть. — Я люблю тебя, слышишь? Я так сильно тебя люблю, мальчик мой, не делай! Не убивай меня снова и снова. Я… Я люблю, как сумасшедший, Тэ, — Чонгук пятился от парня, а потом вновь приближался, поднимал руку, чтобы коснуться, но не мог себе этого позволить. — Люблю. Люблю. Люблю тебя, Пундя. Не делай. Я не могу этого вынести…       Глаза, что наблюдали за агонией сорокалетнего мужчины, наполнились страшным отчаянием.       А затем…       Дикий, сумасшедший смех Тэхёна пронзил влажный воздух ванной, отскакивая от стен и вонзаясь в тело и душу Чонгука, уже разорванных в клочья.