Судья Чон

***

      Хосок сидел на веранде дома, вглядываясь в линию горизонта, и размышлял над тем, как изменились его жизнь, судьба безответно любимого человека и перспективы на их будущее.       Тэхён вчера вернулся поздно. Хоби не заметил, чтобы тот был сильно пьян, хотя перегаром несло за версту. Но он всё же решил не ложиться спать, пока проковылявший молча до своей комнаты друг не отойдёт ко сну, выключив свет в комнате. И когда, наконец, дождался полной тишины и темноты, тоже пошёл отдохнуть.        Страшный грохот, донёсшийся с кухни почти под утро, заставил парня ринуться с кровати в ту сторону, чтобы понять, что происходит. Картина, которую он застал, в очередной раз жгучей болью отозвалась в сердце.       Посреди кухни стоял Тэхён, а вокруг была разруха, которую он сам и учинил. Но разбитые вдребезги тарелки, выпотрошенные со всех полок пакеты и вся кухонная утварь будто не могли удовлетворить монстра внутри, который крушил, разрушал, разламывал всё вокруг, а после потирал друг о друга мохнатые лапы, требуя ещё.        Хосок застыл на входе. Никогда он ещё не видел друга таким. Будто огромные волны злости схлестнулись внутри парня и разрывали того на части, заставляя рычать, словно зверь, хрипеть и задыхаться. Окровавленные ноги будто не чувствовали боли, несмотря на то, что Тэ ступал по краям осколков босым. Пальцы со сбитыми костяшками то сжимались в кулак, то снова хватали что ни попадя и крушили, крушили, крушили…       Хоби подскочил к нему и крепко обнял со спины, пытаясь удержать вырывающегося парня. Наконец тот сдался, уступил, поломанно оседая на пол и прижимаясь к крепкой груди друга, будто тот — последняя надежда на спасение. Тело Тэхёна затряслось в объятиях Хосока в беззвучных рыданиях, руки повисли как у куклы, которой разом перерезали все нити. А Хоби только крепче сжал его, будто пытался спасти не тело, а душу, рвущуюся в клочья. Он уткнулся подбородком в растрёпанные волосы, зажмурился, стискивая зубы, потому что внутри всё переворачивалось вверх дном, словно землю выбили из-под ног.       Ким дрожал в его руках, как осиновый лист на ветру, щедро угощая друга горечью переживаемых эмоций. Казалось, ещё немного — и Тэхён рассыплется как стекло, в котором было слишком много трещин.       — Тише… тише… — прошептал Хосок, сам не узнавая собственного надломленного, глухого, будто пропущенного через жернова голоса. — Я здесь… слышишь? Я рядом.       Но слова падали как камни в бездонный колодец, без единого отклика. Тэхён вцепился в его футболку, сжимая ткань до побелевших костяшек, рыдал, издавая нечленораздельные звуки, из которых Хо понял лишь несколько отдельных фраз: «Не такой, как я», «Слишком поздно», «Его глаза».        Хоби осторожно провёл ладонью по его спине, медленно, как гладят раненого зверя, боясь спугнуть, боясь сделать ещё больнее. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица, и каждая его мысль билась об одно и то же — так лучше, чем словно мертвец. Он осторожно убрал со лба парня прилипшие светлые локоны и, как бы чудовищно это ни звучало, теперь будто порадовался тому, что только что произошло. Ему показалось — Тэ вскрыл гнойник на душе, который мешал ему жить. Ну и что, что в том месте образовалась огромная чёрная дыра — в конце концов, есть надежда, что её возможно залечить. Любовью. Пусть и не его, Хосока, чувствами, но пусть уже Тэ снова станет целым. 

***

      Утром Хоби не обнаружил Тэхёна в его постели. Мысли путались, не давая ни ответа, ни направления — куда идти, где искать, что вообще произошло, и поэтому парень рухнул в плетёное кресло на веранде. Он не хотел верить, что надежда, зажёгшая робкое пламя в его душе ночью — это лишь плод его больного воображения. Сил выстроить алгоритм действий уже не осталось, ресурсов на новые поиски тоже, однако у Хосока не было иного выбора. Он собрал волю в кулак и только собрался подняться с кресла, как к крыльцу их домика подъехала машина такси, из которой вышагнул Тэ собственной персоной.        Хосок замер.       Мягкие золотистые локоны друга превратились в тёмные жёсткие пряди, будто ночь легла ему на голову, вытеснив всё прежнее тепло. Они были острижены коротко, неровно, с холодной небрежностью, оставив на утончённых чертах печать мальчишеской дерзости.        Хоби невольно задержал дыхание. Перед ним стоял тот же Тэхён — и в то же время совсем другой, будто человек, прошедший сквозь огонь и вышедший с другой стороны уже иным. Линия шеи стала открытой, уязвимой и в то же время обозначила некое своеволие. Тёмные пряди ложились хаотично, подчёркивая резкость скул и делая взгляд глубже — теперь в нём пряталась не только горечь, но и что-то упрямое, колючее, как терновник. Тэ провёл рукой по затылку, будто примеряя на себя новый облик, до боли чужим и притягательным одновременно жестом. В нём больше не было той мягкости, что раньше тёплым светом ложилась на всё вокруг — теперь он напоминал ветер перед грозой, готовый сорваться в любой момент. Одежда сидела на нём иначе — чуть небрежно, чуть вызывающе, как будто он нарочно сбросил с себя всё лишнее, оставив только острую, как окровавленное стекло под ногами, суть. Хосок смотрел, не моргая, словно боялся, что если отведёт взгляд — всё опять изменится, исчезнет, рассыпавшись утренним сном.       Перед ним стоял Тэхён — и вместе с тем кто-то другой, кто только что перерезал все нити прошлого и, не оглядываясь, сделал шаг вперёд.       Парень уселся рядом с Хоби молча. Хотел объясниться, извиниться… вдохнул глубоко воздух в лёгкие и, не произнеся ни слова, с шумом выдохнул.       — Всё хорошо, Тэ-Тэ, — глядя на медленно ползущее выше по небосводу солнце, заверил Хосок.       — Ты спрашиваешь или утверждаешь? — уточнил Тэ, откинувшись на кресло и уставившись в ту же точку оранжевого диска, за которой наблюдал Хо.       — И то, и другое.       — Не знаю, родной, но так, как было, продолжаться больше не может.       Хосок видел, как длинные пальцы любимого человека сжались в кулак, как напряглось всё его тело — и страх снова пронзил всё существо Хоби, но он всё же продолжил:       — Чонгук?       — Он больше не вернётся, Хо…       — Он любит тебя, Тэ-Тэ, — как бы горько ни было произносить эти слова — отмахнуться от них не было возможности, да и смысла тоже.       — Одной любви недостаточно, — слишком размеренно и просто проговорил Тэхён. — Он никогда не сможет простить. Не сможет принять и забыть. Да и любит ли на самом деле?       Хосок медленно перевёл взгляд на сидящего рядом, словно боялся спугнуть это странное, хрупкое спокойствие, с которым теперь говорил Тэхён.       — Любовь не должна приносить страдания… — продолжил Тэ тихо, будто пробуя эти слова на вкус и чувствуя что-то горькое на кончике языка.       — А ты? — робко спросил друг. — Ты смог разлюбить?       Тэхён едва заметно усмехнулся — не губами даже, а какой-то тенью на лице, как будто внутри него что-то окончательно надломилось и… встало на место.       — Мы всё время путаем, Хо, — его голос был ровным, как гладь воды, — ищем чувства, хотим укрыться от грозы чужими эмоциями и считаем, что наши раны и разломы чья-то любовь способна вылечить, исправить. Летим на этот пожар, не задумываясь ни на секунду, упиваемся теплом, даже если получаем лишь ожоги, и самоуверенно считаем, что справимся. Это неправильно. Прежде чем класть брусчатку на тропинку к чужому сердцу — нужно сперва почувствовать и полюбить своё… — Тэхён сделал короткий судорожный вдох. — А во мне… Я… Я не просто не люблю самого себя, Хо… я презираю.       — Ты недооцениваешь свой мир, Тэ-Тэ, — запальчиво возразил Хосок. — Я до встречи с тобой никогда не знал более верного, сильного, интересного, справедливого, мягкого и душевного человека.       — Ещё одна ошибка, Хо. Строить психологические портреты близких тебе людей, а потом плеваться или недоумевать от того, что твоё представление о них рассыпалось пылью в мгновение. «Он на такое не способен… Как он мог? Это не он!» — страшные слова разочарования, необратимые. Оставляющие кровавые раны, — Тэхён выдохнул порывисто. — Разрушающие, — шепнул в конце.       Он провёл ладонью по коротким волосам, снова резанув душу Хосока этим жестом, словно его Тэ-Тэ за одну ночь перепрыгнул через годы.       — Я с ума сходил по нему, — вдруг так же тихо добавил парень, густо приправив каждое слово пережитой болью, отчего у Хоби перехватило дыхание, — правда. Он мне был нужен до одури. Я увидел в нём того, кто сможет вылечить. Супергероя. А он увидел панацею во мне, — Тэхён на мгновение закрыл глаза, будто осторожно, бережно отпуская что-то внутри, как отпускают птицу, зная, что она не вернётся. — Мы превратили друг друга в руины…        Солнце поднялось выше, заливая веранду тёплым светом, но между ними всё ещё лежала тонкая, почти невидимая тень, как шрам, который уже не болит, но никогда не исчезнет.       Хосок сжал подлокотник кресла, будто удерживая себя на месте, и, наконец, негромко произнёс:       — И что теперь?…       В глазах Тэхёна больше не было той беспомощной бури, только усталость… и странная, почти пугающая ясность.       — Теперь я хочу научиться дышать без него, — сказал он. — Сначала через раз. А потом… — Тэхён чуть прищурился на солнце, — потом, может быть, впервые по-настоящему.

***

      Дверь хлопнула чуть громче, чем следовало, в доме повисло напряжение, как перед грозой. Сина стояла посреди гостиной, выпрямившись, как струна, будто всё ещё держала оборону в борьбе с тем, что она и сама уже не могла понять.        Дети приехали ночью — её дети, её гордость, её «правильно воспитанные», пережившие вдали всю грязную историю их семьи. Она ждала поддержки. Ждала, что они встанут рядом, как щит.       Но вместо этого…       — Ты серьёзно сейчас это говоришь? — голос сына прозвучал резко и чуждо. Он стоял у окна, сжимая переносицу, словно пытался удержать себя от чего-то более ужасного.       Дочь молчала дольше. Смотрела. Слишком внимательно и слишком взросло.       — Мам… — наконец тихо произнесла она без единой тени привычной мягкости, — оно того стоило? Скажи откровенно. Да, ты в своём праве. Но разве не ты учила нас выходить из каждой ситуации с высоко поднятой головой? Разве не ты рассказывала о благородстве и чести?       Сын ломко усмехнулся:       — Не она. Этому нас учил отец.        Сина вся подобралась — словно воин, на секунду растерявший бдительность и чуть было не лишившийся своего оружия.       — Ах, вот как… Благородство? Честь? Значит, вот как они выглядят по-вашему? Швырнуть в грязь женщину, с которой прожил столько лет, ради мерзопакостного проходимца?!  — она взмахнула рукой, словно хотела придать большее значение своим словам. — Втоптать в эту гниль не только меня, но и вас — изумительный показатель чести.       — Хватит, — резко перебил Дживан, — просто… хватит. В грязь и гниль продолжаешь втаптывать нас всех ты! Как ты этого не поймёшь?!       И вот теперь что-то внутри Сины треснуло.       — Это я — хватит?! — голос взлетел, как пламя, вырывающееся из-под контроля. — Вы ведь знаете, что он сделал?! Знаете, через что я прошла?!       — А ты знаешь, что сделала ты? — тихо, но твёрдо спросила Джессика, прошибая этими словами сильнее любого крика. — Зачем ты так, ма? Мы с тобой ведь и до этого понимали, что у вас с отцом не всё в порядке. Мы говорили об этом. Да, Дживан и я встали на твою сторону. Посчитали тебя жертвой, обиженной отцом незаслуженно, — дочь провела ладонями по лицу. — Так и есть, ма, тебя бросили, от тебя отказались, тебе сделали больно. Да, ты в своём праве злиться, страдать, разрушить этот дом изнутри. Ты это и сделала. А потом понесла руины на улицы. Показывала их каждому встречному и поперечному со словами: «Вы только взгляните на эти кровавые ошмётки боли!»… и именно в этот момент ты стала жалкой, ма…       Сина замерла на мгновение, будто получила ещё одну пощёчину. А потом — взорвалась.       — Конечно, виновата я! Всегда я! Удобно, правда?! — слова срывались с губ, как осколки. — Он святой, а я чудовище! Так проще жить, да?!       Сын отвернулся, не соглашаясь ни с одним словом.       — Мы не дети уже, мам, — сказал он устало, — мы видим. Отец… А если бы полюбила ты, а не он? И возможно ли полюбить другого, если эти чувства существуют в семье? И правильно ли сохранять семью, если чувств этих уже нет?       — Парня?!!! Он полюбил парня!!! — отчаянно выкрикнула Сина, отвечая на вопрос, который сама же и задала, но наткнулась на холодные взоры детей.       — А вот это вообще не имеет никакого значения, — прошептала дочь, наблюдая за тем, как чёрные воды заливают взор матери. — Ты думаешь, тебе было бы легче, если бы он полюбил девушку?       Пространство наполнило что-то невероятно вязкое и тягучее, будто пол превратился в трясину, угрожая их всех засосать.       — Убирайтесь, — словно зверь, загнанный в угол и решивший, что настало время выпустить свои клыки, практически прорычала Сина. — Убирайтесь из моего дома! Оба! Отправляйтесь к вашим деду и бабке, видимо, они вам прочистили мозги.        — Ма… прошу, пожалуйста, остановись, — взмолилась девушка. — Эта тема уже не актуальна, заклинаю тебя. Хватит, мамочка, — впервые за всё время разговора дочь позволила себе слабость. Подбородок предательски затрясся, губы скривились в болезненной гримасе. — Мы уедем, а ты останешься здесь одна, мамочка, среди руин собственного сердца. Даже их не останется, ты же сама уже это чувствуешь. Твою боль использовали те, кто благодаря этому получили несколько зелёных галочек от общественности. Больше ты им не нужна, мамуля. И никогда не была нужна по-настоящему. О твоей боли уже забыли и отмахиваются от тебя, как от назойливой мухи. Ты обесценила себя и свои профессиональные качества донельзя, и тебя не воспринимают как высококвалифицированного специалиста. В тебе видят жену, которую когда-то бросил муж, изменив с парнем. Ты превратила это в болото, в котором сама и купаешься. Остановись, ма, прошу. Давай уедем, поехали с нами, умоляю, начни всё сначала, вспомни себя саму прежнюю.       — Убирайтесь, — слова уже не звенели, они падали тяжело на пол, скручиваясь в шипящие змеиные кольца. — Убирайтесь сейчас же из моего дома.          Дети ушли тихо, больше не возмущались, не просили, не хлопали дверью. Просто вышли, водрузив на плечи огромный рюкзак семейной трагедии, который теперь станет их невидимым спутником. Они будут вынуждены идти с ним по жизни, привыкая к его весу. Иногда открывать — осторожно, будто касаясь старых шрамов — и сравнивать его содержимое с тем, что будут находить по дороге своей судьбы. И, может быть, кто-то из них однажды начнёт незаметно пополнять его такими же обломками. Не потому, что хочет, а потому, что так проще, подсознательно привычнее. Эта тяжесть вдруг станет якорем. Тем, что не даёт раствориться в бескрайней пустоте Вселенной.        А может, один из них окажется бойцом. Остановится. Поймёт, что этот груз — не часть его, а лишь чужая тень. И тогда начнётся другая борьба. Тихая и упрямая попытка снять с плеч непосильное — шаг за шагом, срывая ремни, врезавшиеся в кожу.       Сам. Без чьей-либо помощи.       Потому что те, кто могли бы поддержать, сами когда-то и положили этот груз на их плечи — тяжёлый, как невыбранная судьба.

***

      Дом стал слишком большим. Снова. Сина стояла посреди гостиной, когда пространство вокруг неё раздвинулось, как холодная гулкая пустыня. Её каблуки отозвались глухим эхом с первым шагом. Потом ещё один. И ещё…       Никто не окликал. Никто не останавливал. Она медленно прошла вглубь дома, проводя пальцами по гладким поверхностям стола, спинки дивана, перил лестницы… Всё было на своих местах.        Безупречно. Идеально. И абсолютно мертво.       — Глупости… — выдохнула Сина, но голос прозвучал чужим, как будто не принадлежал ей.       Она подошла к огромному окну, за стеклом которого светило слишком яркое солнце, словно насмехалось над тьмой, царившей в доме. Раньше этот дом был крепостью. Теперь — местом слабости и вселенского разочарования.       Сина обняла себя за плечи, потому что ей вдруг стало холодно, и впервые за долгое время позволила тишине коснуться её по-настоящему. Женщина поднялась наверх, в свою комнату, и укуталась в толстое зимнее одеяло, улёгшись в кровать. Она так сильно хотела плакать, но слёз уже не было. Они тоже её предали — ушли, отказавшись когда-либо дарить облегчение. Сина не заметила, как уснула, провалившись в ещё большую ледяную мглу.       Маленькая упрямая девочка бежала по огромному заснеженному полю, разрывая в кровь стопы об лезвия торчащих из земли льдин. Она видела вдалеке сияние, что могло бы помочь согреться, и неслась к нему, чтобы не пропасть окончательно в этой промозглой пустоши. Сил уже совсем не осталось, ноги будто перестали слушаться, подкосились — и Сина рухнула на безжизненную поверхность вечной мерзлоты. Но теперь свет сам к ней приближался. Она не могла двигаться, но глаз не закрывала, надеясь на то, что тепло успеет коснуться её души живительной силой.       — Сина, девочка моя, — услышала голос мамы и почувствовала крепкие объятия, пахнущие сладким ароматом ванили и сдобной булочки. Мама, которую Сина так часто презирала, сейчас смотрела на неё глазами, полными любви и страха. — Маленькая моя, мой цветочек, ты вся горишь.        Женщина не могла понять, о чём говорит мать. Ей ведь холодно, ей нужно отогреться, ей нужно…       Сина широко распахнула глаза. Она всё ещё лежала на кровати в своей комнате, завёрнутая в огромное одеяло. Прохладная рука касалась её горячего лба нежно и нерешительно.       — Я сейчас найду лекарства, моя девочка, сейчас вернусь, — шептал родной голос.       Трясясь в лихорадке, не в силах справиться со страхом, что мама уйдёт и больше не вернётся, Сина обхватила её руку.       — Мамочка, не уходи, пожалуйста, — вздрогнула от собственного скулежа, но прохладную руку не отдёрнули, наоборот — крепко прижали к лицу.       — Не уйду, мой цветочек, не переживай, мама всегда с тобой рядом.       Первая слеза поползла по щеке неожиданно. Но когда Сина почувствовала влагу на лице — это её не испугало. Перед ней находился человек, от которого слёзы скрывать не было необходимости. Дочь позволила себе это рядом с матерью. Отомкнула замок и вручила ключ сидящей с ней женщине с запахом ванили, разрывая пространство отчаянным рыданием. 

***

      Джессика и Дживан не отъехали от дома, остановившись у ворот и прислушиваясь к горестному плачу матери, доносившемуся сквозь окна. Они встретили бабушку и проводили её внутрь, заранее сообщив, что она будет очень нужна маме.       — Мы были с ней слишком жестоки, — дрожащим голосом произнесла девушка, вглядываясь в тёмные окна когда-то родного дома.       — Нет, Джесс, ей пора было остановиться, иначе мы бы потеряли её навсегда, — хрипло возразил брат. — Она как танкер. Но война окончена, и борется она уже с ветряными мельницами. А когда до неё наконец дойдёт, что поле боя давно опустело… и, в принципе, не существовало, а она все силы до сих пор тратила на бутафорскую реальность, боюсь… — голос парня сорвался. — Я очень боюсь её потерять, Джесс…       — То, что мы сделали, лучше?       — По крайней мере, мы попытались. Сейчас она будет испытывать разочарование от нашего… — Дживан нарисовал в воздухе кавычки, — предательства. Но это всё же заставит её задуматься. Она нас любит, Джесс. Всегда любила больше всех на свете. Наши слова важны для неё, хотя сейчас она не может с ними смириться. Да и бабушка… — лицо парня посветлело. — Бабуля, со своей нескончаемой любовью к ней, поможет.       — Ты винишь отца? — девушка опустила голову, нервно теребя собственные пальцы.       — Сейчас уже нет. По крайней мере, перед нами — как утверждала мама — он ни в чём не виноват. Я сожалею, что не выслушал его, сожалею, что не попытался поговорить, что теперь не знаю, где его искать.       — Дживан… — робко и с опаской произнесла сестра, — я знаю, где он.       Парень дёрнулся и порывистым движением повернулся к девушке:       — Как? Откуда? И ты скрывала это от меня?       — Я не послушала тебя, не смогла выдержать, написала ему… и… хорошо, что я это сделала. Он сейчас сменил номер, но я успела именно в тот момент, когда он только уехал в Венис-Бич.       — Венис-Бич? Он поехал в Лос-Анджелес и был так близко от нас? И ты ничего не сказала? Как он? Что он делает?       Глаза парня заискрились надеждой. Он обхватил сестру за запястья и стал нетерпеливо трясти, засыпая всё новыми и новыми вопросами:       — Ты с ним виделась?       — Не-е-ет, ты что, я не осмелилась без твоего ведома… но я читала о нём. Много. Он… — на брата смотреть не было сил.       Джессика несколько раз порывалась рассказать ему о переписках с отцом, но не решалась. Ей нужно было убедиться, что по приезде на родину мама не сможет снова брата прогнуть, что выводы, к которым они вместе пришли за всё это время, непоколебимы.       Никто не виноват в произошедшем. Нет «правильно» и «неправильно», когда дело касается чувств. История семьи их родителей закончилась, и вопреки уверенности детей, что старшие точно никогда не попадут в такую ситуацию, и даже если да — смогут красиво, по-взрослому из неё выйти, случилась трагедия. Не Дживан и Джессика должны были вздрагивать у окна матери, страшась ещё худших последствий. Сина — сильная, упрямая, жёсткая, прагматичная женщина — оказалась несостоятельна в вопросах отношений между супругами, она упустила самые важные моменты.       Нет чёткой, стройной формулы для сохранения семьи — стратегии и тактики здесь бессильны. Семья — это не государство, не выстраивание определённых конструкций, даже если они выверены и рассчитаны до миллиметра. Семья — это душа. Требующая постоянных впечатлений, эмоций, тепла и света. Семья — это возможность и желание всё это дарить безвозмездно. Семья — это взгляды, направленные в одну сторону. Как любовь.       Да, семья — это любовь. А если иначе, то там уже нет семьи — там корпорация. Процветающая или разорённая, но всегда до леденящего ужаса пустая. И дети не виновны в неудачах или падениях родителей. Они не должны видеть их разломы и трещины, не должны чувствовать ответственность за то, что эти трещины заживить никак не могут. Сина не учла в своём безумном гневе после случившегося самого важного для сына и дочери момента: когда она обмазывала грязью отца своих детей, должна была знать — это обязательно заденет и их. Дети будут страдать, потому что отец — это навсегда. И даже если бы они вычеркнули его из своей жизни, решив, что он монстр, им было бы больно от одной лишь мысли, что Вселенная обделила их счастьем быть детьми хорошему человеку.        Джессика и Дживан долго разговаривали об этом ещё в Штатах, они были всегда дружны и чувствовали друг друга на космическом уровне. Обожали своего отца, думали о нём каждую секунду после случившегося и понимали, что для них Чон Чонгук — идеальный отец, и не заслужил того бойкота, который они ему объявили.       Дживан крепко обнял сестру и прижал к себе:       — Знаешь, я так сильно горжусь тобой, малышка.       — Ты сейчас говоришь, как папа, — всхлипнула девушка. — Ты представляешь, он начал рисовать.       Брат отстранился, уставившись на сестру:       — Рисовать?       — Ага. И у него очень хорошо получается. Галереи стоят в очереди за его картинами. Паблики о культуре и искусстве пестрят высказываниями о нём. Говорят, что его художество — это талант, что он не учился в каких-то известных школах, в его творениях нет вышколенного мастерства, но в них потрясающие чувства и душа.         — Мы можем его навестить? — неуверенно поинтересовался Дживан, заставив сестру светиться от счастья.       — Ну конечно, Джи, он будет рад до небес. Папа так часто просил меня об этом. 

***

      После внутреннего разлома, который пережил Чонгук, до этой трагической точки провалов, в которых он всё чаще оставался наедине с собственным бессилием, в его жизни появилось событие, к которому невозможно было остаться равнодушным — персональная выставка в Лос-Анджелесе, которая должна была состояться через месяц.       Идея, начавшаяся как побег от своей разрушенной реальности, как способ выплеснуть то, что не помещалось в слова, неожиданно выросла в масштабное культурное событие. Галерея предложила Чонгуку стать центральной фигурой благотворительного вечера в рамках программы поддержки азиатских мигрантов — людей, потерявших дом, голос и опору.       Выставка несла символичное название: «О тишине и о том, что не сказано вслух», и картины Чонгука, которые критики обозначали как «не просто искусство», «вскрытая кожа», «боль, застывшая в цвете и форме», были идеальным воплощением идеи организаторов.        На полотнах — искажённые фигуры, размытые лица, тела, тянущиеся друг к другу сквозь пространство, но так и не соприкасающиеся. Свет, который не согревает. Тьма, в которой больше честности, чем в любой улыбке. И среди них — глаза. На каждом холсте одни и те же глаза, в которые Чонгуку смотреть было всё больнее и больнее. Никто не знал, кому принадлежат эти глаза. Но Чон знал. И потому не мог долго ими любоваться.       Минхо и Ришаль, наполненные гордостью за успех друга, господа Сон, Лукас — все они были приглашены в качестве почётных гостей заранее, и поэтому в доме то и дело звучали разговоры об этой выставке, о таланте бывшего судьи и о том, что судьба всё же милостива к нему, раз делает такой щедрый подарок, после того как Чон потерял практически всё.       Минхо наблюдал за старшим товарищем и понимал, что тот не разделяет их восторгов, не испытывает должного волнения и счастья от такого редкого шанса на воплощение давней мечты. Он внимательно вглядывался в улыбку Чона и находил её слишком искусственной — не видел отражения этой улыбки в глазах друга.       — В тот вечер что-то произошло, да, Гук? — мягко спросил Сон, когда они возвращались из галереи домой, но тут же об этом пожалел, когда заметил, как руки крепко сжали кожаный обод руля и как тень легла на лицо Чонгука.       — Я не хочу об этом говорить, Минхо, извини.       — Ты прости, что я полез не в своё дело. Я вижу, как тебе больно, очень хочу помочь, но понимаю, что это не в моих силах.        Автомобиль резко свернул на повороте, и они двинулись не в направлении дома, а совсем в другую сторону. Минхо ничего не спрашивал, не возражал. Он просто уселся ровнее, уставившись в лобовое стекло в ожидании конечной точки нового, неизвестного маршрута. 

***

      Тэхён находился в полутени холла, когда тишину разрезал звук подъезжающей машины. Тяжёлое, беспощадное солнце висело в зените, будто придавливало дом к земле. Воздух стоял плотный, неподвижный, и сломанный кондиционер только усиливал это ощущение удушья. Мастера по ремонту, занятого до предела, они с Хосоком ждали лишь завтра, и до тех пор приходилось мириться с этим вязким, липким днём.       Парень прошёл на кухню, налил в стакан холодной воды и на мгновение прижался к прохладному стеклу, словно надеялся остудить не только тело, но и мысли. За окном послышались голоса. Хоби был на веранде и, судя по интонации, уже вовсю разговаривал с кем-то.       Тэхён замер, прислушиваясь. А потом до ушей донёсся громкий, заливистый смех Хосока, такой, каким он давно его не слышал. Этот звук неожиданно больно кольнул точно под рёбра, потому что слишком хорошо было понятно, откуда взялась та тишина, что поселилась в Хоби в последние месяцы, и чьё имя в ней звучало. Ким медленно выдохнул, сделал глоток воды, но холод не помог остудить жар и развеять горькие мысли.       Любопытство, однако, оказалось сильнее. Он поставил стакан, провёл рукой по тёмным волосам и бесшумно направился к выходу. Шаг за шагом, ближе к веранде, голоса становились чётче. Мужской — уверенный, лёгкий. И ещё один — тише, с хрипотцой, в котором сквозило что-то безумно знакомое.        Тэхён остановился у проёма, не спеша выходить сразу. Сначала увидел Хосока — тот стоял, облокотившись о перила, с настоящей, живой улыбкой, которую Ким почти забыл. А потом взгляд скользнул дальше, к гостям. И в следующую секунду мир словно сделал резкий, болезненный крен. Пальцы невольно сжались в кулак. Сердце сбилось с ритма, пропуская удар. Он не сразу понял, что именно его остановило. Лицо или ощущение невозможности того, что он видит за стеклом.        Чонгук.        Чонгук, который, по мнению Тэхёна, никогда не смог бы его простить, Чонгук, которого он так сильно унизил, упиваясь болью, светившейся в чёрных глазах, тот, которому он беззвучно крикнул: «Ты никто для меня»… Именно этот человек стоял сейчас на его веранде, беседуя с Хосоком и ещё одним молодым человеком, черты лица которого были отдалённо Киму знакомы.        Тэ рванул в сторону своей комнаты, схватил расчёску и попытался привести в порядок копну чёрных непослушных локонов. Оглядел в зеркало одежду и, скинув с себя старые выцветшие шорты и растянувшуюся майку, заменил их тонкими льняными брюками с широкой белой футболкой. И только когда уселся на диване, поглаживая о ткань штанов вспотевшие ладони в ожидании гостей, задал себе вопрос — какого чёрта он так взволнован и что вообще, чёрт возьми, он делает?       Просидев несколько минут на месте и не дождавшись никого, Тэхен всё-таки вышел на веранду и застал Хосока там одного. Ему не хотелось ничего спрашивать, поэтому он уселся рядом с другом в ожидании объяснения, когда глаза зацепились за два красных конверта на поверхности стола.       — Что это? — спросил Тэхён, указывая на алые пятна на плетёном полотне.       — Пригласительные.       — Куда?       — На выставку.       — И?       — Что и?       — Какая выставка? Кто принёс? Чёрт, Хоби, ну мне что, клещами из тебя нужно всё вытаскивать?       — Выставка картин Чонгука. На благотворительном вечере, посвящённом азиатским эмигрантам. В Центральном музее искусств в Лос-Анджелесе.       — Он тебя пригласил?       — И тебя тоже, Тэ-Тэ, — Хосок резко повернулся к другу: — Ты пойдёшь?       — Нет, — выпалил Тэхён.        Хоби будто ожидал такого ответа. Не настаивал изменить решение, не уговаривал, не просил, просто спокойно встал с места, прихватив конверт, на котором было его имя, оставил второй на столе и ушёл со словами:        — А я схожу.       В тот вечер Тэ долго думал о произошедшем. Почему приходил Чонгук? Тэхён ведь искренне считал, что тот никогда его простить не сможет и порог их дома больше не переступит. Он ведь сам этого и добивался — чтобы Чон в конце концов исчез из его жизни, хотел этого, бесился от его постоянного навязчивого присутствия. И будто глубоко вздохнул после последней отвратительной демонстрации наплевательского отношения к мужчине. Пусть было больно до умопомрачения, пусть невыносимо ежесекундно видеть под веками тот разрушенный взгляд, ту отчаянную мольбу человека, которого Тэ так сильно мучил — он добился своего. Заставил воочию лицезреть собственные раны, боль и грязь, в которых измазался по самую макушку.        Сейчас, впервые за всё время, как он встретил Чонгука в Венис Бич, Тэ задал себе вопрос, который задавать боялся.        Почему? Почему ему было так важно отвернуть от себя того, по кому когда-то душа разрывалась? Что он чувствует? Любовь?       Нет, парень решил, что любовь не такая — она не выглядит так, не ощущается грязной, отвратительной патокой во рту. Любовь не умеет унижать настолько. Она не способна хотеть разрушить до основания того, к кому испытываешь эти чувства. Тэхён пуст, раздавлен и в нём больше нет прежних чувств. И ему больно. А рядом с Чонгуком боль, с которой он так и не справился, после того как его отшвырнули, становилась невыносимой.       Пундя считал себя слабаком, а не тем «светлым, сильным мальчиком», как говорил и думал о нём Чон. Пундя считал, что должен бы был, но не выдержал, сломался. Пундя боялся, что в один прекрасный день — если расслабится, подпустит снова к себе ближе — в конце концов увидит глубокое разочарование в чёрных, так ласково когда-то глядящих на него глазах. Пундя бы этого не вынес точно.       Может быть, где-то очень глубоко в душе Тэхён хотел проверить, узнать, понять — до какой точки Чонгук сможет идти за ним, какова величина любви, о которой мужчина говорил, и что она способна выдержать? И есть ли в Чоне вообще это чувство, если он смог когда-то так легко от Пунди отвернуться? Или же Чонгук заблуждался, так же, как когда-то сам Тэ, который утверждал, что любит. Он, как азартный игрок, тонул в этом глубже и глубже, пока совсем не увяз, а когда сделал всё для того, чтобы Чон исчез, почувствовал и облегчение, и в то же время страшную, невыносимую горечь и боль. Но случившееся всё же дарило какое-то чувство определённости. Вот она — конечная станция. Путешествие по кровавым осколкам подошло к концу. Вы знали, куда направлялись, и вы прибыли — выдыхайте.        Появление Чонгука сегодня вновь всколыхнуло все чувства — боль, стыд, непонимание и ужасающий страх. Страх снова поверить и снова упасть ещё глубже — туда, откуда он уже точно не выберется.        Но поведение Чона ощущалось очень непривычным и странным. Он пришёл, но к нему не приблизился. Будто здесь, с ним, а на самом деле далеко. Будто хотел его видеть, хотел поделиться своим успехом, но в то же время сделал это как-то опосредованно, как знак вежливости.        В следующие дни все эти мысли и вопросы крутились в голове, набирая всё большую силу.        Мастер по ремонту кондиционеров их с Хосоком подвёл, объяснив, что явиться к ним не сможет из-за непредвиденных обстоятельств, но после обеда, когда Тэхён вернулся с прогулки, кондиционер уже работал, а довольный друг объяснил это тем, что Чонгук привёз другого мастера и теперь проблема решена.        — И когда он успел? — поинтересовался Ким по пути в свою комнату.       — Пока ты гулял — и успел.       — Удивительно, и даже не напросился на ужин?       — У него дела, он сильно занят выставкой, — ответил Хоби, внимательно вглядываясь в спину уходящего к себе друга.        Частым гостем в их доме стал Минхо. Они вечерами сидели с Хосоком на веранде, обсуждая архитектурные творения гениев, говорили о линиях, пространствах, идеях, которые, казалось, понятны только им двоим, спорили о чём-то или громко хохотали, и Тэхён отчего-то чувствовал себя лишним. Тэ вспомнил, почему ему лицо этого, по его мнению, выскочки показалось знакомым, когда Хоби впервые представил их друг другу. Вспомнил, как парень извивался перед Чонгуком на лестнице в клубе, вспомнил, как он цепко хватался за Гука, перед тем как сам Тэхён прыгнул в такси. И неприязнь, которую к Сону испытывал, скрывать не мог.        В один из таких вечеров Тэхён всё же не выдержал.       — Забавно, — протянул он, отрываясь от телефона и глядя прямо на Минхо, — как быстро некоторые люди становятся «своими» в чужом доме.       Тот чуть повернул голову, лениво скользнув по нему взглядом, улыбка осталась, но в глазах мелькнуло что-то холодное.       — А ещё забавнее, — спокойно ответил он, — как кто-то считает дом чужим, находясь в нём дольше остальных.       Хосок замер между ними, переводя взгляд, но вмешиваться не спешил. Тэхён усмехнулся, чуть прищурившись:       — Я хотя бы не хватаюсь за человека, чтобы закрепиться рядом.       — Правда? — Минхо наклонил голову, будто искренне заинтересовавшись. — Иногда лучше крепко ухватиться за одного, чтобы не мотало между многими другими.       Тишина на секунду стала слишком плотной.       — Следи за словами, — тихо сказал Ким.       — Тогда следи за эмоциями, — парировал Минхо, — они иногда выдают больше, чем хотелось бы, — а потом мягче добавил: — На самом деле, я тебе не враг. Ты просто меня ещё не знаешь. Но я умею отражать чужие выпады.        Тэхён готов был стукнуть себя по лбу за свою несдержанность. Он не мог и не хотел признавать те чувства, что в эту самую секунду испытывал. Жгучая ревность, которая выпустила свои клыки там, в клубе, ковыряла душу, заставляя мысли путаться, и сейчас вновь высоко подняла свою морду. Но Тэ готов был назвать эти чувства чем угодно, но не тем, чем они были на самом деле.       А самым ужасным Пунде показалось то, что Минхо знал больше, чем Тэхён хотел, чтобы о нём знали. Возникали резонные вопросы — насколько же этот парень близок к Чонгуку, если тот мог доверять ему настолько? И ещё один — какого чёрта он таскается к ним домой так часто? И ещё — где, чёрт возьми, сам Чонгук?       Хосок тяжело выдохнул:       — Ладно, архитекторы, давайте без разрушений, хорошо?       — Согласен, — прикрыв тяжёлые мысли усмешкой, ответил Тэ и, оставив этих двоих, удалился к себе.       Тэхён не понимал действий и порывов Чонгука. Тот не появлялся толком в их доме, не требовал объяснений с Пундей, больше не приходил по утрам, чтобы побаловать Тэ завтраком, не приносил книг, подарков, но и не исчезал. Был всегда где-то рядом, неподалёку, но установленных им самим границ не нарушал. Парень по этому поводу приходил то к одному, то к другому выводу и в мотивах мужчины так и не разобрался.        В какой-то момент ему безумно захотелось увидеть картины Чона. Тэхён знал, что раз Чонгук достиг того уровня, что его пригласили на такой важный благотворительный вечер, то он легко сможет найти информацию о художнике и его картинах в интернете, но, однажды запретив себе это делать, своей позиции не изменял.        Тэхён мучился, проклиная собственную судьбу и себя за то, что мысли не переставали крутиться вокруг единственного человека, которого он сам же от себя и отвернул. Навсегда. Безжалостно. В какие-то моменты Тэ убеждал себя, что имел право поступить с Чонгуком так, как поступил, что всего-навсего отплатил ему за ту боль, что испытывал сам, а потом думал о том, что Чон этого не заслужил. И так по кругу.        Пройдя путь полного внутреннего краха и добравшись той ночью до точки невозврата, где необходимо было выбирать — окончательно попрощаться с самим собой, растворившись в смрадной жиже самого основания провала, или найти силы, чтобы оттолкнуться от дна, за что-то зацепиться и ползти наверх, Тэ выбрал последнее. Решил, что пора налаживать свою жизнь, выбираться из-под плиты отчаяния, попытаться выпрямить свою кривую действительность.       Он вставал раньше, много гулял, плавал, прочёл все книги, которые ему дарил Гук, обсудил с Хосоком продолжение учёбы здесь и сходил с ним в архитектурную школу, собрать все сведения об условиях возвращения к занятиям. Старался выплыть из вязких вод болота, куда нырнул с головой, и у него неплохо это получалось. Но он никак не мог забыть поломанного взгляда чёрных глаз, которые преследовали его даже во сне, и появление Чонгука на крыльце его дома чувствовалось так, будто судьба ему дала наказ: «И не выбирайся, и не оставайся на месте, и не дай бог я тебя увижу пытающимся освободиться либо сидящим там же».        Однажды утром Тэ, который теперь ставил будильник, чтобы не проваляться в постели до обеда, проснулся под его звон и вышел из комнаты, сделать себе кофе. В холле рядом с чайным столиком стоял Чонгук, раскладывая на нём визитные карточки и какие-то брошюры. Тэ вновь застыл на месте, не смея нарушить тишину. Тот, заметив его, тоже на мгновение растерялся, но быстро взял себя в руки.       — Хоби мне сказал, что ты хочешь вернуться на учёбу. Просил данные преподавателей, которые могут подтянуть тебя для возвращения, — мужчина не поднимал глаз, продолжая раскладывать карточки на столике. — Извини, я потревожил так рано. Позже у меня дела в галерее, я бы не смог освободиться до ночи, решил, что лучше сделать это с утра.       Тэхён не мог вымолвить ни слова в ответ, застыв на пороге холла. Ему хотелось многое спросить, выкрикнуть во всё горло, чтобы получить, наконец, ответы: «Почему ты снова возвращаешься? Что это? Забота обо мне или акт вежливости перед Хосоком?» И самый ненавистный: «Ты бы смог меня когда-нибудь простить после всего этого?»        Но не вымолвил ни слова, наблюдая за удаляющейся спиной Чонгука.  

***

      Вечер выставки на благотворительном приёме превратился в событие высокого уровня: закрытое мероприятие, строго отобранная и аккредитованная пресса, коллекционеры, представители фондов, дипломаты. Среди гостей — первая леди, чьё присутствие делало выставку не только культурным, но и политическим жестом. Зал в музее искусств наполнился светом, голосами, звоном бокалов. Люди обсуждали глубину картин, технику, символизм, восхищались, анализировали, договаривались о покупках.       Чонгук находился в центре этого блеска, но ощущал себя вне его, как человек, случайно оказавшийся на собственной свадьбе. Его поздравляли, благодарили, называли «голосом поколения», «художником боли и правды». Но всё это звучало как ненужные речи. Потому что в этот момент его внимание было приковано не к людям, не к успеху, а к пустоте, что он ощущал внутри. К отсутствию одного человека, ради которого, вопреки всему, и были написаны эти работы.       Кульминацией вечера стал момент, когда Чонгука пригласили сказать речь. Одетый безупречно — в костюм глубокого винного цвета с пиджаком, красиво облегающим мощную фигуру, выглядывающую из-под него чёрную шёлковую рубашку и брюки прямого кроя, он выглядел потрясающе, так, будто именно здесь и именно сейчас находился на своём месте — там, где ему положено быть. Перед ним — сотни глаз, важные люди, камеры, история, которая должна быть рассказана «правильно». Он мог говорить о мигрантах, о боли утраты, о силе искусства, о том, что от него ждут.       Но внутри — совсем другое. То, что заставляло сделать выбор: сказать красиво или сказать честно.       Чонгук собрался, поднял голову, осматривая многоголовую разноцветную толпу, обратившую свой взор на звезду сегодняшнего вечера — загадочного, талантливого художника, всю свою предыдущую жизнь прожившего в совершенно отличном от этого дня амплуа.       На него — на Чон Чонгука.        Под веками у мужчины, словно кадры киноленты, пронеслась вся его прежняя жизнь — по-своему счастливая, со всполохами ярких воспоминаний, та, которую выбрасывать в корзину он не имел права, да и не хотел, ведь каждое решение, каждая ошибка и каждый взлёт, каждый его маленький и большой выбор привели его именно к этой точке, к успеху в деле, которое он так сильно обожал, к речи, которую он должен был произнести перед своими бывшими соотечественниками, перед теми, кто нашёл приют в чужой стране, и теми, кто их здесь принял. С одной лишь существенной оговоркой — того, благодаря кому его мечта осуществилась, здесь не было.       Чонгук сделал глубокий вдох, вгляделся в лица людей, переводя взор от одного к другому… почувствовал некое оживление в зале, будто шёпот пронёсся между переглядывающимися гостями… и замер… 

***

In This Shirt (Royksopp Remix) — 

The Irrepressibles

(я настоятельно рекомендую

читать дальше под этот звук)

      Первое, за что зацепился взгляд Тэхёна, когда он подошёл к зданию музея искусств — шумная разношёрстная толпа, которая будто обтекала светлые, строгие линии здания, делая его ещё более недосягаемым.       Он всё-таки приехал.       Не собирался. Долго отталкивал эту мысль, упрямо внушая себе, что ему там нечего делать, что, несмотря на пригласительный билет, последний человек, которого Чонгук, наверное, хотел бы видеть на этом мероприятии — это Тэхён. Проводил сюда Хосока парой часов ранее, вновь убеждая себя, что ему не место на чужом празднике жизни. Но что-то внутри оказалось сильнее, и это что-то тянуло сюда, не давая остаться в стороне.       Поднимаясь по широкой лестнице к парадному входу, он поймал себя на странном ощущении — будто кожа под белым свободным пиджаком стягивается от острого, почти болезненного предчувствия. Что-то ждало его там, впереди. Что-то, способное либо швырнуть его обратно в пропасть, либо помочь подняться невообразимо высоко.       Выставка, судя по времени на пригласительном, подходила к концу. И от этого становилось только хуже. Тэхён, ещё недавно уверенный, что ему там места нет, теперь поднимался быстрее, почти срываясь на бег, будто опаздывал не на какое-то мероприятие, а на новый виток собственной жизни.       У входа он на секунду задержался, переминаясь с ноги на ногу, пока проверяли приглашение. Сердце билось слишком громко, и Тэхён неловко приложил ладонь к груди, будто это биение все вокруг могли услышать.       — Проходите, — коротко сказали ему, возвращая билет.       Тэхён даже не кивнул, просто взял его и рванул в указанную сторону. Шагнул в широкое, ярко освещённое множеством подвесных светильников пространство и тут же сразу замедлился, будто натолкнулся на невидимую преграду.       Первая картина, встретившая его, не просто остановила — она выбила воздух из груди.       Это была не работа — это была боль, уложенная в цвет и форму. История, рассказанная не словами, а напряжением мазков, разорванными линиями, сдержанным криком, застывшим в краске.       И глаза.       Глаза, которые из угла холста наблюдали за тем, как всё это происходило, и одновременно смотрели прямо на Тэхёна.       Парню стало нехорошо. Пространство вокруг словно поплыло, остались лишь чувства на полотне и этот вгляд. Навязывающий ощущение, что он сам смотрит себе в душу, предлагающий диалог, которого Пундя всегда избегал и боялся. Разрывающий всю суть искренний взор, вопрошающий об истинных чувствах.        Тэхён не смог оторваться.       Стоял, вглядываясь в каждый штрих, будто пытаясь разобрать не технику, а смысл, спрятанный глубже, там, где краска уже перестаёт быть краской и становится чем-то личным, почти невыносимым. Казалось, если прислушаться — можно услышать не гул зала, а отголоски того, что было вложено в это полотно — сдержанные выкрики, сжатые до предела эмоции.       Пундя не заметил, сколько времени прошло. Когда всё же смог сдвинуться с места — шаг дался тяжело, словно он отрывался не от картины, а от чужого, слишком близкого воспоминания. И от себя самого, вопрошающего: «Ты это чувствуешь? Ведь чувствуешь, правда?»       Дальше — новые полотна. Новые вспышки. Новые состояния. Каждая работа — как отдельная жизнь, прожитая на холсте: в одной — резкость, почти гнев, в другой — тихая, тянущаяся тоска, в третьей — что-то едва уловимое, почти светлое, но всё равно с надломом внутри.       И в каждой — снова они.       Чувства Чонгука.       Глаза Тэхёна.       Везде, по всему периметру огромного зала, с каждой поверхности — боль и надежды Чонгука. И его собственные глаза. Пронизывающие до боли. Смотрящие, проживающие, вопрошающие.        Его шаги становились медленнее, дыхание глубже. Тэхён уже не просто шёл по залу — он будто проходил через чью-то жизнь, страницу за страницей, не имея права пропустить ни одну. Вместе с собой — со взглядом, который словно хотел помочь найти самого себя.        Пундя услышал шёпот за своей спиной: «Кажется, это он… Глаза на всех полотнах… Это он…»       Теперь растерянный и испуганный Тэхён стоял в центре зала под сканирующим взглядом толпы и чувствовал себя голым перед ними всеми. Непрошенные слёзы затопили взгляд. Ему хотелось убежать, но сил на это совсем не осталось. Он поднял голову к трибуне, столкнулся с взором чёрных, как тёмные омуты глубоких озёр, глаз, и ему показалось, что тот человек, что сейчас стоит на возвышенности, ласково его обнимает, огораживает от всех любопытствующих своим «спасибо», произнесённым одними губами.        — Добрый вечер… — голос прозвучал ровно. — Для меня большая честь быть частью этого события. Особенно в рамках программы, которая даёт голос тем, кто был вынужден его потерять, — Чонгук допустил короткую паузу. — Мы говорим сегодня о людях, которые оставили свои дома, свои страны… иногда свои имена. О тех, кто оказался в мире, где их никто не ждал.       Он посмотрел в зал, но будто видел только его — красивого стройного парня с растерянным лицом, тёмными, небрежно уложенными на голове локонами, в белоснежном пиджаке и чёрных расклешённых брюках.       — Искусство… — мужчина чуть запнулся, — часто называют языком, который не требует перевода. Я думал, что могу сказать через него всё, что не умею произнести вслух.       Пауза стала длиннее. Что-то изменилось. Едва заметно.       — Но… — Чонгук опустил взгляд на секунду, — это не совсем правда. Потому что есть вещи, которые даже искусство не спасает, когда молчишь. Эти картины… — он сделал едва заметный жест в сторону зала. — Многие видят в них боль миграции, потерю идентичности, разрыв с прошлым… И вы по-своему правы. Но это не только об этом.       Свет Тэхёну казался слишком ярким. Воздуха становилось меньше с каждым произнесённым мужчиной словом.       — Это о человеке, который вынужден был сделать выбор… и о другом человеке, который не смог этот выбор принять. О том, как легко решить, что ты знаешь, как будет лучше. Как правильно. Как безопаснее. И как разрушительно… ошибиться, — Чонгук на секунду закрыл глаза. — Я долго думал, что любовь — это когда ты делаешь всё, чтобы спасти, отказаться в случае необходимости, оттолкнуть. Но иногда… — голос чуть задрожал, но не сорвался, — иногда это просто суметь выдержать чужую боль. Рядом. Не отворачиваясь… Нести её вместе с тем, кого любишь. Но ты, спасая, отталкиваешь, называя это заботой, ответственностью, правильным выбором, — он коротко, почти незаметно усмехнулся. — Хотя на самом деле… ты просто боишься потерять. Боишься, что он не выдержит, сломается, поранится, исчезнет… И в итоге… теряешь всё равно.       В зале — ни звука.       — Эти картины… — снова перевёл взгляд, — это не про силу. Это про вину. И про попытку понять… можно ли любить человека… и не разрушить его при этом. И можно ли остаться… если он не выбирает в какой-то момент тебя.       Свет стал невыносимым… или это внутри? Тэхён видел, как Чонгук сделал вдох, глубже.       — Я не знаю ответов. Но, возможно… — мужчина чуть кивнул, будто самому себе, — иногда самое честное, что мы можем сделать — это перестать говорить за других… И научиться слышать. Я хочу сказать не только своими картинами… я хочу произнести громко вслух то, что помогает дышать, где бы ты ни находился — у себя на родине или на чужбине. Я хочу произнести слова, которые помогают почувствовать своим домом любой угол на этой планете. И я молюсь о том, чтобы меня услышали.       Чонгук направил прямой взгляд на парня, неотрывно глядящего на него:       — Я любил, люблю и буду любить до последнего своего вздоха.        Наступившая в зале тишина была настолько плотной, что никто не рискнул разорвать эту ткань ни звуком, ни движением. Никто не аплодировал, потому что не был уверен, что имеет право нарушить этот момент.       Мужчина за трибуной стоял неподвижно. Его взгляд всё ещё держался за того самого человека, будто если отпустить — всё сказанное рассыплется, потеряет смысл. А парень не отводил глаз от него — казалось, забыл, как дышать. Губы чуть приоткрыты, плечи напряжены, пальцы сжаты в ткани брюк так, словно он держался за реальность, чтобы не упасть.       Где-то в глубине зала раздался один хлопок. Потом ещё. И вдруг, как будто кто-то снял запрет, громкие искренние аплодисменты накрыли пространство волной.       Но Чон их не слышал. Он видел только Тэхёна. Тот сделал нерешительный, почти незаметный шаг назад. Потом ещё один. Чонгук сошёл с импровизированной сцены и попытался прорваться сквозь плотную аплодирующую толпу. Люди оборачивались, нехотя пропуская, кто-то недовольно шептал, кто-то, наоборот, замирал, чувствуя, что происходит что-то важнее любых правил.       Парень уже исчез из вида. Но Чон упорно толкался к выходу вслед за ним. Поздравления, вопросы гостей и журналистов не заканчивались. Однако неожиданно на помощь пришли друзья. Хосок, Минхо, Лукас и Ришаль вырвали Гука из цепких лап толпы, образуя перед ним живой коридор. Чон бросился в фойе и, словно мальчишка на первом выпускном вечере, пытающийся найти свою любовь, норовящую исчезнуть в покрове ночи, рванул в вестибюль. Нагнав удаляющуюся фигуру молодого человека, он схватил его за локоть и практически поволок на выход, к которому сразу же подъехал лимузин Лукаса. Друзьями Чонгук похвастаться мог. Мужчина практически силком усадил Тэхёна в машину и сел рядом, удовлетворённо наблюдая за тем, как водитель оградил пассажиров от себя стеклянной перегородкой.       — Ты… — голос прозвучал надорванно, тихо, но Чонгук услышал. Конечно, услышал. — …ты не имел права.       Слова были острыми, но взгляд — нет. Чон чуть наклонился вперёд, будто расстояние между ними было не просто физическим.       — Знаю, — тихо.       — Тогда зачем? — в этом коротком «зачем» было больше, чем один вопрос. Там было: «Почему ты снова делаешь больно?», «Почему снова выбираешь меня?», «Почему всё ещё… любишь?»       Чонгук закрыл глаза на мгновение. Впервые за весь вечер его голос стал по-настоящему уязвимым.       — В этот раз… — он распахнул веки и зацепился взглядом за тот, в котором плескалась горечь, — я выбирал быть честным.       Тэхён сжал губы, дрогнул.       — Честным? — почти шёпотом. — После всего?       — Да, — Чонгук склонился к парню ближе. — Тэ, милый… я… Я больше не хочу быть тем, кто решает, что для тебя правильно, — продолжил тихо, — даже если это значит… потерять тебя окончательно. Я… столько раз это говорил… Я знаю, тебе сложно было меня услышать, но я хочу повторить. Вновь и вновь, пока ты меня действительно не услышишь. Я люблю тебя как сумасшедший, с ума схожу при каждой мысли о тебе, любая дорога, по которой я шёл после встречи с тобой, была ошибкой, если она не приводила меня к тебе, ты — моя жизнь, моё счастье, но у тебя не должно быть дождей никогда — пусть лучше они идут у меня.        Чон сжал дрожащую ладонь в своей руке, осторожно, трепетно ухватился другой за подбородок парня, приподняв его и заглядывая в глаза, где бушевал шторм, застилая взгляд тёмными тучами.        — Я не хочу снова терять тебя, Тэ.       — Ты уже потерял… мы потеряли друг друга, — выдохнул Тэхён, и это было правдой.        Мужчина кивнул. Медленно. Принимая.       — Да, — ответил он без попытки возразить, без оправданий, без «я хотел как лучше». Просто — да. И именно это что-то сломало. Или… наоборот. Починило. — Но я снова нашёл дорогу к тебе. Как подарок небес, как незаслуженный шанс… и двигаюсь по ней, Пундя. Молю тебя, сделай шаг ко мне навстречу.       Парень резко вдохнул, словно только сейчас позволил себе чувствовать. Глаза снова заблестели. Сейчас он казался таким уязвимым и таким хрупким, что сердце Чонгука сжалось до абсолютного ничто, норовя расколоться на части.       — Ты думаешь… — Тэхён сбился, голос практически не слушался, вырываясь хриплым звуком, — мы сможем когда-нибудь… забыть? Или простить?       — Не сможем, — шептал Чон в ответ, оглаживая его щёку ладонью и большим пальцем стирая влажную дорожку, оставленную сорвавшейся с ресниц горькой слезой. — Но я точно знаю, что ты нужен мне больше жизни, вместе со всеми твоими лезвиями и своими порезами от них. Я люблю — и вот тебе моя правда: даже если ты больше никогда не захочешь меня знать — я буду возле тебя. Каждый день, что мне отведено прожить судьбой, я хочу видеть тебя, Тэ, пусть издалека. Я прожил немаленькую жизнь до встречи с тобой, испытал много эмоций и пережил немало чувств. Но то, что я ощущаю, когда ты рядом… этому нет названия, Тэ. Я бросаю под твои ноги себя, Пундя, и тебе решать, кем ты хочешь меня видеть — рабом, готовым отдать свою жизнь ради тебя, не смея перешагнуть через господский забор, или счастливым человеком, которому судьба подарила второй шанс быть свободным рядом с тем, кого он любит больше жизни.        Тэхён долго молчал, не отводя взора от глаз, наполненных мольбой. В какой-то момент Чонгук почувствовал его панику — взгляд, бегающий по салону автомобиля, громкое дыхание, будто парень прямо сейчас начнет требовать, чтобы машину остановили и его освободили отсюда. Но затем Тэхён успокоился, вмиг осунулся, будто сдулся.       — Мне страшно… Гуки, — Чон удивлялся своей силе. Мощи собственного немолодого сердца, всё ещё громко стучавшего в груди и не разорвавшегося от этого «Гуки». — Это неправильно. Это ужасно неправильно. Будто уродливо.        — Я вижу это прекрасным, Пундя. Позволь… разреши мне показать тебе тоже… Позволь вылечиться нам обоим. Позволь заживить твои раны… и затянуться моим. Я…       Губы нашли губы. Резко, почти отчаянно, будто между ними не было этих месяцев разлуки, расстояний, слов, которые так и не были сказаны вовремя, предательства и боли. Сначала жадное, неровное, как вдох после долгого погружения в воду, столкновение. И сразу глубже. Тэхён схватил Чонгука за ворот пиджака, пальцы сжались так, словно он боялся, что тот исчезнет, растворится прямо сейчас, если ослабить хватку хоть на секунду.       — Ты… — сбивчивый, горячий выдох в губы, — ты даже не представляешь…       Но договорить Тэхён сам себе не дал, снова поцеловал. Сильнее, настойчивее, как будто пытался наверстать всё, что было потеряно.       Чонгук отвечал мгновенно, позабыв о всякой осторожности и сдержанности. Его дрожащие руки легли на талию парня, притянули до боли близко.        — Счастье моё, душа моя, я… — ладони оглаживали щёки, пальцы зарывались в непослушные жёсткие локоны, — жизнь моя, мальчик мой… — губы снова и снова находили те, что трепетали в ответ на каждое прикосновение, те, что с таким же жаром и страстью раскрывались, напирали, присваивали. — Радость моя, любимый мой мальчик, мой Пундя…       Это было как пожар. Как вспышка, которая слишком долго ждала воздуха.       Поцелуи становились глубже, рванее, дыхание сбивалось, смешивалось, ломалось на двоих. Они буквально тонули друг в друге, теряя границы: где заканчивался один — там начинался другой.       — Чёрт… — Чонгук почувствовал горячую ладонь, которая обхватила увеличившуюся плоть в паху через ткань, и оторвался на долю секунды, лбом уткнувшись в лоб Тэхёна, тяжело дыша. — Я не выдержу твоих прикосновений, я так долго… у меня никого после тебя… Я… Господи боже…       — Поздно, — почти зло, но сбивающимся голосом, — я уже не смогу остановиться… Хочу видеть, как ты рушишься под моими пальцами.       И снова — губы к губам. Словно это единственный язык, который они наконец выучили. Тэхён целовал жадно, с какой-то болезненной нежностью — то углубляя поцелуй до головокружения, то на секунду замедляясь, будто не веря, что это реально, что Чонгук здесь, рядом, не отталкивает, принимает его откровенные ласки, не исчезает. Чон держал его так, как держат что-то бесценное. Надежды и всё то, о чём он так долго мечтал, превращались в реальность, грозя разорвать на маленькие кусочки непомещающимся внутри счастьем.       Нетерпеливые пальцы парня высвободили тяжёлый член, расстегнув пуговицу и молнию. Обхватив чужое возбуждение, Тэхён стал двигать кулаком вверх и вниз, водил большим пальцем по чувствительной головке, заставляя мужчину стонать и рушиться от удовольствия.       С губ Чонгука сорвалась тихая, почти потерянная мольба:       — Погоди, Тэ-Тэ, господи боже, остановись…       — Не смей, — Тэхён перехватил его лицо ладонями, заставляя смотреть прямо, — слышишь? Не смей снова…       Слова растворились, потому что взгляд Чона сказал всё.       Мужчина удобнее расположился на сиденье, спустив свои брюки ниже, наклонился к парню и, схватив его за талию, усадил к себе на колени, порывисто прижимая ближе. И когда высвободил его член и обхватил в кулаке вместе со своим — Тэхён на нём задрожал, громко выдыхая.       — Вот так, любовь моя, — прохрипел Чон, — только вместе…       Ощущение крепкого хвата ладони, что водила вверх и вниз вдоль взбухших, прижатых друг к другу возбуждений, ломающиеся стоны, трепет тел, сбитое дыхание, одно на двоих, горячие поцелуи нетерпеливыми губами — это было словно удар молнии, ослепительно разрезающий тёмное небо и отзывающийся в каждой клеточке. Будто их бросило в шторм, где нет берега, нет спасения — только волны, накрывающие с головой, только это безумное «здесь и сейчас», от которого невозможно отказаться.       Пальцы цеплялись, скользили, сжимали, чтобы убедиться в реальности происходящего, чтобы чувствовать снова и снова и слышать безмолвное «я касаюсь тебя, я ощущаю тебя». Один рваный, горячий, почти болезненный ритм, будто они заново учились дышать, деля воздух на двоих.       — Тэхён… — имя сорвалось с губ Чонгука глухо, почти потерянно, как признание, которое слишком долго жило внутри.       — Не останавливайся… — срывающийся, нетерпеливый ответ — шёпотом, на грани.       И снова губы. Горячие, ищущие, будто каждое прикосновение — это доказательство, что всё ещё можно, что не поздно, что не разрушено окончательно. Поцелуи на щеках, глазах, подбородке, скулах. Язык на шее, рисующий узоры как ожоги, которые навсегда останутся шрамами. Как падение без страха разбиться. Как огонь, в который они шли добровольно, зная, что сгорят — и всё равно не останавливаясь. Как жажда, которую невозможно утолить, сколько бы ни пил.       И в этом хаосе ощущений, в этой дрожи, в этом почти болезненном восторге было что-то пугающе ясное — они наконец перестали убегать друг от друга. Они сгорают в том, что чувствуют сейчас, травятся ядом, одним на двоих, но противоядия не ищут. Сломанные, раненые, искривлённые, уродливые в своей зависимости друг от друга, но наплевавшие на всё это здесь и сейчас.        — Гуки… я… Гуки… Господи…       Тело над Чонгуком натянулось до предела и затряслось в судорогах удовольствия. Запах спермы ударил в нос, проливаясь и стекая по пальцам, которые продолжали ласкать, не останавливаясь. Собственное наслаждение заставило взвыть несдержанно, добавляя порцию белёсой жидкости на руку, сжимающую их откровенное объятие. Вселенная зазвенела в ушах какой-то фантасмагорией звуков, мир сосредоточился в глазах, которые разбито и в то же время с благодарностью за испытанные ощущения смотрели на него.        Чон осторожно притянул к себе обмякшее, всё ещё дрожащее тело, прижимая ближе, словно боялся причинить лишнее ощущение. Несколько секунд он просто держал его, давая дыханию выровняться, позволяя этой тёплой, тихой волне между ними немного утихнуть. Затем, не разрывая близости окончательно, потянулся к дверце, на ощупь нашёл упаковку влажных салфеток. Мягко провёл ладонью, стирая следы их общей вспышки сначала с Тэхёна — с той же внимательностью, с какой касаются чего-то хрупкого и дорогого, затем с себя, и, закончив, снова притянул парня, уткнувшись лбом в его висок, будто это было единственное место, где сейчас по-настоящему спокойно.       — Я не смогу тебя отпустить, останься сегодня со мной, пожалуйста, — прошептал мужчина в тёмные локоны.       — Ты слишком торопишься, Чонгук, — всё ещё боялся, всё ещё не доверял, всё ещё сомневался.       — Я слишком долго медлил.