Судья Чон

      Глаза.        Всегда его глаза.        Те, которые вели к свету пожившего некороткую жизнь отца двоих взрослых детей, бывшего судью, человека, который в какой-то момент своей действительности погас.        Сотни тысяч звёзд горели сейчас в глазах напротив для него одного.        Он хотел утонуть в них. Хотел купаться во взгляде этих сводящих с ума зеркал души столько, сколько сможет удержаться на плаву, и сгинуть в их таинстве. Глаза, благодаря которым он хотел дышать, хотел продолжать бороться даже в те моменты, когда их взгляд его не прожигал, не ласкал так, как только они способны — осознание того, что они сияют где-то, пусть и далеко от него, заставляло встать утром и начать жить жизнь. А теперь — вот они, напротив. Чонгук обнимал всем своим телом Тэхёна, расслабившегося под ним на кровати, и смотрел, смотрел, смотрел…        Настоящий космос. Истинное счастье.        Пундя в какие-то секунды, не выдерживая всей любви, что дарил человек, пожирающий его взглядом — отворачивался, но потом вновь поднимал взор, будто что-то обещая, позволял ласкать себя тем огнём, что грозился сжечь в бушующем, необъятном пламени, безмолвно соглашался на такую казнь, уверенный, что лучше умереть в этом огневище, чем жить в адском холоде, в котором он заблудился и прозябал до этой поры…        — Где мы сейчас, Гуки?       — Я в раю, мой мальчик.        Тэхён вскинул бровь и усмехнулся:       — Каким образом человек, всю жизнь апеллирующий сухими терминологиями и цитирующий букву закона, научился так красиво говорить, судья Чон? — несмелая улыбка засияла на лице.       Да, в душе куча прорехов, вопросов, сомнений, всё ещё незаживших ран, но он позволил себе жить этой секундой. Здесь и сейчас. Ведь тот, кому он сделал так больно, в эту минуту, час, ночь просил его об этом.        — Рядом с тобой, Пундя… Только рядом с тобой ящик Пандоры открывается, — ласково улыбнулся Чонгук.       — О, господин Чон, и каких страшных бед, болезней или страданий ждать от вас молодому глупому Эпиметею?       — Никаких, — улыбка погасла на лице мужчины. — Я обещаю тебе это, малыш. Я перепишу эту легенду, и в моём ларце, вопреки всем законам бытия, закономерностям и прочей ерунде, с которой сталкиваются люди, ты найдёшь только любовь и заботу, а если повезёт — собственное счастье… Я люблю тебя, Тэхён.       — Не боишься обесценить свои признания, повторяя их столько раз? — практически в губы прошептал Тэ.       Чонгук всё понимал. Сомнение, что мелькало в движениях, разбитость, нескончаемое желание прикрыться сегодня ночью. Руками, одеялом, чем-то, ещё Чону неведомым, будто покрывалом, сотканным из самого воздуха. Пунде страшно было обнажиться и получить новую рану. Чонгуку от этого невообразимо больно.       После яркой вспышки, что произошла в автомобиле, они будто пробовали иное. Другие ласки — не голодные, жадные, ненасытные, а совершенно отличные. Просто объятия, просто лёгкие касания губами, просто рядом, прижимаясь к любимому телу, просто неимоверно нежный бархатистый шёпот по коже, невесомые поцелуи по всему лицу и сон в крепких тёплых объятиях.        — Гуки… — как же сейчас мучительно снова чувствовать страх этого ангела, но Чонгук не разрешал этим болезненным ощущениям выглянуть наружу, смотрел в ожидании продолжения с той же любовью. — Я… я никогда не позволял им… я… — голос сорвался, наполнился отчаянием, пальцы заметно задрожали. — Я им не позволял проникать… поцелуи и ласки, но я никогда им…       — Чшшшшш, — объятия стали ещё крепче, Чонгук прислонился лбом ко лбу парня, которого стало заметно потряхивать.       — Прости… прости меня, Гуки…        — Ну что ты, мальчик мой, что ты, — он уселся на кровать и, подхватив Тэхёна на руки, усадил к себе на колени, прижимая его голову к груди и укачивая трясущееся от страха и отчаяния тело…        — Это не меняет всей моей сути и того, что я натворил, но… Я… каким бы нетрезвым я ни был — я этого не позволял. Только тогда, в клубе, я бы не смог контролировать… но… я так много, Гуки, я так…        Рыдания, что прорвались наружу, казалось, невозможно будет никогда успокоить.       — Столько грязи, Гук… я… я хотел, чтобы ты увидел мою грязь и понял, что я… я… не справился… я… и чем дальше… мне будто было мало…       — Мой мальчик, — прохрипел мужчина, крепче прижимая дрожащее тело, — мой красивый, хороший мой… Я увидел твою боль, а не грязь. Господи боже… Ты самый светлый и самый чистый и… Это ты меня прости, малыш.        Чонгук понимал, что те раны, которые таращатся из глубины этой светлой души, сложно будет залечить, как и понимал то, что ему самому нелегко будет совладать со своим страхом потерять, который поселился червивым клубком в сердце. Сложно будет стереть из-под век ту картину, когда его сокровища касались чужие руки. Такое не забывается, не стирается из жизни. Но в ту ночь, когда Гук, выпотрошенный, вернулся домой, его больше всего разрывала не мысль о том, что Тэ был с другим на его глазах — в конце концов, Чонгук для него был никем, он сам от него отказался, сам прогнал. Между ними никогда не звучало обещаний, клятв в верности и прочих условностей, что заставляют людей чувствовать некие обязательства. Чонгуку было невыносимо видеть те ласки, но убивало его другое. Боль, которую он пил огромными черпаками, выуживая её из каждого поступка любимого человека. Ему было безумно страшно, что боль эту вылечить он не сможет.        Чонгук ещё долго укачивал Тэхёна на руках, поглаживая вдоль спины, то прижимая крепко к себе, то ослабляя хватку и касаясь лбом лба. Он шептал слова любви, без страха те обесценить, без оглядки на прошлое и с надеждой на будущее. Глупо было бы допустить мысль, что теперь всё будет хорошо. Нет, легко не будет. Слишком много отвратительного пережито.        Кроме того, эта разница в возрасте — всё ещё как обрыв между ними: отличие взглядов, опыта, багаж житейской мудрости. Чудища, порождённые неправильными решениями, взращённые отчаянием, тоской и, может, где-то даже ненавистью, ещё не раз попытаются вонзить свои кровавые клыки им в души. Но Чонгук готов. Он будет стараться, будет рвать кожу на себе, рыть землю, молить небеса, но ни секунды, ни одного мгновения не хочет больше существовать без того, кто в конце концов стал смыслом его жизни.        Поздняя любовь — она ведь такая. Как пламя на пепелище, не вспыхивает сразу, но если разгорится — уже не потушишь ни временем, ни страхом. Она приходит тогда, когда сердце, казалось бы, прошло огонь, воду и медные трубы, когда душа заштопана наспех, а шрамы уже не болят, только ноют на перемену погоды. И вдруг, как гром среди ясного неба, чужой взгляд цепляет, будто за живое берёт — и всё внутри идёт прахом, летит к чертям, рушится, как карточный дом.       Поздняя любовь не стучится, не спрашивает, нужна ли она тебе. Она просто случается, как снег в июле. И ты стоишь — ни жив ни мёртв, с сердцем нараспашку, с мыслями вразнос — и понимаешь, что пропал, потому что это не просто чувство — это точка невозврата, как последний шанс, который либо спасёт, либо добьёт.       «Поздняя любовь, она такая — как затяжка перед расстрелом», — где-то слышал Гук, и он совершенно с этим согласен.       Чонгук в последний раз прижал к себе уже успокоившегося парня и, будто не они только что говорили о самом для обоих болезненном, просто спросил:       — Ты голоден? Я могу приготовить шикарный завтрак. Хочешь?       — Только после того, как ты скажешь, в чьём мы доме, — возразил парень, оглядывая небольшую, но очень уютную спальню.       — Иди в душ, малыш, а потом приходи на кухню, я всё тебе расскажу. 

***

      Горячая вода обрушилась на плечи, стекая вниз, смывая чужие прикосновения, слова, взгляды, всё то, что въелось под кожу и не давало дышать. Тэхён закрыл глаза, упираясь ладонями в холодную плитку, пытаясь утихомирить бурю в груди, где всё перевёрнуто, сорвано с якорей, и только где-то на дне тихое, упрямое тепло.       То, как Чонгук смотрел, с каким обожанием говорил — как навязчивый мотив, как спасательный круг, за который так сильно хочется ухватиться, после того как Тэ сам себя планомерно топил.       — Почему ты так смотришь… — беззвучно сорвалось с губ.       Вода текла по лицу, смешиваясь с тем, что Тэхён не хотел признавать слезами. Под веками, как калейдоскоп кадров немого кино, пронеслись пьяные вечера, чужие руки, дарящие только пустоту, скользкие, жадные, липкие взгляды — не как у Чонгука, который смотрел так, будто видел редкую драгоценность.        Страшно. Слово пульсировало в висках.       Страшно, потому что верится.       Страшно, потому что хочется поверить.       Страшно, потому что если это… он больше не соберёт себя никогда.       Тэхён провёл руками по лицу, резко выдыхая.       — Грязь… — горько усмехнулся он сам себе. — Ты хотел показать ему грязь… а он смотрит, как на святыню.       Больно. И… неправильно. Или наоборот — впервые правильно до ломоты в костях.       Вода становилась горячее, почти обжигающей, но он не отстранялся, принимал ожоги, будто пытался наказать себя, вытравить всё, что считал в себе смрадным.       Но вместо этого — только сильнее вспыхивало внутри.       Его голос. Его «мой мальчик». Его руки, в которых не было ни капли отвращения, обвинения или грубости. Тэхён медленно сполз спиной по стене, позволяя воде литься на себя сверху.       — Если я снова поверю тебе, а ты… это будет конец.       Тэхён запрокинул голову, закрывая глаза, и всё равно видел то, что хотел вытравить из памяти.        Нет ничего ужаснее, чем презрение к самому себе. Страшное чувство, когда ты становишься собственным палачом, провозглашая личный приговор и исполняя его каждым воспоминанием, медленно, методично вбивающим гвозди под кожу, шепчущим на ухо: «ты это выбрал» и заставляющим снова и снова прокручивать те моменты, где можно было остановиться… но ты не остановился.       Тэхён сжал зубы, чувствуя, как внутри поднимается вязкая густая волна.         — Ненавижу… — сорвалось едва слышно.       Не мир. Не людей. Себя.       За слабость, за страх, за то, что позволял. За то, что испытывал хоть что-то похожее на тепло в чужих холодных руках. И самое страшное — он не мог себя оправдать. Ни алкоголем, ни одиночеством, ни болью. Потому что где-то глубоко внутри всегда понимал, что делает. И всё равно шёл. Как на заклание. Как в омут с головой, лишь бы не чувствовать мучения, которое разъедало изнутри сильнее любого стыда.       Тэхён резко выдохнул, проводя рукой по лицу, вымылся, остервенело царапая кожу жёсткой губкой, и, высушив волосы, вышел на кухню.        Запах жареного бекона разнёсся по всему дому. Чонгук, стоя у плиты и ловко орудуя лопаткой, закинул готовый бекон на тарелки с глазуньей и овощами. На столе были разложены приборы, хлеб, свежие фрукты, масло в фигурной маслёнке, джем в небольшой хрустальной вазочке, а перед обеими тарелками дымился горячий кофе.         — Ты где-то достал скатерть-самобранку?        Чонгук обернулся на хриплый голос парня и расплылся в улыбке, так несвойственной ему в последнее время.        — Во мне есть потенциал, чтобы смочь тебя удивить, — он прихватил обе тарелки, наполненные готовой едой, и расставил по разным сторонам небольшого стола. — Идём завтракать.       — Я уже знаю твои потрясающие способности в кулинарии, если помнишь, — хмыкнул Тэ, опустив глаза и устроившись за столом.       — О-о-о, нет, ты точно этого не знаешь, милый, если, конечно, не владеешь птичьим языком и чайки не рассказали, каковы мои завтраки на вкус… — улыбка Чонгука погасла, как только он увидел, как сжался от этих слов Тэхён.        Он сел напротив него и протянул руку, чтобы привлечь внимание, и как только Пундя поднял взор — Чон будто взял в плен потемневший от неловкости взгляд.       — Всё хорошо, мой мальчик, я ведь не упрекаю, я всё понимаю.       — Это… всё это будет стоять между нами всю жизнь, Гук. Я ведь неглупый. Ты… не сможешь никогда забыть и…       — Пундя… — Чонгук крепче сжал тонкие длинные пальцы, переплёл со своими, наслаждаясь теплотой этого прикосновения. — Да. Может, и не смогу. Но ведь вопрос не в этом, родной.       Голос Чона звучал мягко. В нём не было ни одной ноты назидания, упрёка, огорчения или чего-то ещё, что могло заставить закрыться, последовать шёпоту трепещущего от страха сердца. Спокойствие и любовь — всё, что чувствовал Тэхён.        — Ким Тэхён, я хочу, чтобы ты меня услышал. Я повторю это ещё сотни раз, если понадобится, ещё тысячи, без страха, что когда-нибудь мои слова обесценятся, потому что самую большую ценность вижу в них я сам. Я люблю тебя. Не знаю, какой смысл ты вкладываешь в эти слова, мой мальчик, но для меня это — желание быть рядом. Если ты захочешь — очень близко к тебе физически, так, чтобы я мог касаться, если нет — то в стороне, но душой всегда с тобой. Я буду повторять эти слова безмолвно, громко, в это мгновение и на протяжении всей жизни, до конца моих дней. Я буду их шептать тебе сегодня, когда цвет моих волос ещё не утратил яркость красок, и буду говорить это, когда их покроет седина.        Тэхён дёрнул подбородком и прямо посмотрел на мужчину, уже не пытаясь отвести взор, а Чонгук продолжал:       — Я не дурак, я всё понимаю, так же, как прекрасно понимаю, что прожил огромную часть своей жизни, а ты только начинаешь жить. Я буду любить тебя тогда, когда старик Чон окажется неподходящим спутником для блистательного молодого архитектора, которому захочется двигаться дальше, а не прозябать рядом с коротающим последние дни развалюхой. И тот блистательный молодой человек тоже меня будет любить, я в этом уверен, даже когда захочет строить СВОЮ жизнь. И он обязательно её построит с подходящим ему таким же блистательным молодым человеком. Но он всегда будет знать, что в этом мире есть место, где его всегда любят и ждут. И будет от этого сильнее. Будет сиять своей обворожительной улыбкой и дарить её миру без оглядки.        Тэхён снова дёрнул подбородком, будто ему больно от этих слов, но промолчал.       — Мы не забудем тех ошибок, что уже сотворили, мой Пундя, но мы справимся, — голос Чонгука стал хриплым, словно он боялся того, что его не дослушают, прямо сейчас сбегут от него, как делали это десятки раз. Он порывисто сжал их сцепленные руки. — Дай нам шанс, я молю тебя об этом. Пусть на короткое время, как ты захочешь: неделя, месяц, год — не важно. Только дай шанс случиться этому «мы» и почувствовать наше счастье ещё раз.        Чонгук отпустил пальцы парня и увёл взгляд в сторону, потом взял в руки приборы и, жестом указав на тарелку напротив, улыбнулся снова:       — Позавтракай, пожалуйста.        Он не ждал ответа прямо сейчас, не давил, не умолял больше, просто обозначил желание своего присутствия.       — Так откуда продукты, господин художник? И где мы сейчас находимся? — Тэхён захватил вилкой кусочек бекона с яичницей и овощами и, положив в рот, не смог сдержать стона удовольствия, заставив Чонгука удовлетворённо хмыкнуть.        — Я снял этот дом пару месяцев назад в аренду с последующим выкупом. Смог привести здесь всё в более-менее презентабельный вид, но особо не старался обжиться.       Тэхён продолжал внимать спокойному рассказу мужчины и будто чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, тягучее, сладкой патокой обволакивает душу, гасит страхи, сомнения, боль, тушит пожар, в котором парень горел все эти дни и месяцы, умоляя Вселенную прекратить его мучения.        — Почему не старался? — спросил Тэ, разглядывая обстановку вокруг.       — Это и твой дом тоже, Тэ-Тэ, я хотел, чтобы мы вместе… я… ждал тебя, заказывал свежие продукты, устраивал здесь всё так, чтобы тебе было удобно и… я верил в нас… как только увидел тебя там, в клубе, как только Хосок рассказал о тебе.        — И что же Хосок рассказал? — напрягся парень, укладывая вилку рядом с тарелкой.       — Что вы не вместе… что ты… что ты не любишь его…       Тэхён изогнул губы и фыркнул:       — Я говорил, что люблю тебя — ещё там, на Родине… ты считаешь, что я так быстро мог разлюбить?       — Нет, дело не в этом…       — А если бы ты узнал, что мы вместе, ты бы снова от меня отвернулся? Уступил? Проявил своё благородство?       Тишина, которая образовалась после этого вопроса, казалась непроглядной тьмой, пропастью, которую невозможно преодолеть. Чонгук будто получил пощёчину за тот вечер, когда увидел Хосока и Тэхёна вместе на побережье и не дал о себе знать.       — Да… Пундя, я так и сделал… — ответил он, не пряча взгляд.       — Что именно ты сделал? — Тэхён отодвинулся от стола и устроил руки на груди, будто закрылся, ожидая нового удара.       — Тэ-Тэ… — глубокий выдох был свидетельством того, как сложно сейчас мужчине признаваться в своих ошибках, как страшно вновь быть отвергнутым. — Я видел вас с Хосоком, до того как встретил тебя в клубе. На берегу океана, в Венис Бич. Я сидел под мостом и видел вас вместе, вдвоём, и мне… Мне показалось, что вы счастливы…       Чонгук заметил, как взгляд парня помрачнел, как он дёрнулся, будто хотел уйти, увидел тень разочарования, что легла на лицо. Но лгать не хотел.       — Я сорок лет прожил так, Тэ-Тэ. Считал, что лучше пожертвую своим счастьем. Мне сложно… сложно разрушать чужое и делать людям больно…       — А тебе в голову никогда не приходило спросить? — сквозь зубы прошипел Тэхён. — Не того человека, за которого ты решаешь, Гук, спросить самого себя: а действительно ли твой субъективный взгляд и твой выбор — самое лучшее?       Парень всё же встал из-за стола с явным намерением уйти.       — Лучшим ли выбором было жить столько лет с человеком, которого ты перестал любить? И лучшим ли выходом было вышвырнуть из своей жизни того, кого, по твоим же словам, ты полюбил искренне? — Тэхён приложил ладонь к столу, прогнувшись к Чонгуку ближе, и практически в лицо произнёс: — Так вот, господин художник, сейчас тебе совет дать хочет молодой человек, который, по твоим словам, только начинает жить. Борись за своё, Чонгук, за то, что поселилось внутри тебя — за свои убеждения, чувства, веру, за свои надежды. И тогда, даже в самые мрачные моменты твоей жизни, когда ты будешь валяться на дне, ты, по крайней мере, будешь знать, что оказался там потому, что не предавал самого себя… Это тебе совет от того, кто не смог пережить собственного предательства и переспал с лучшим другом из малодушия и отчаяния… а потом решил, что вообще не достоин ничего хорошего.       Тэхён развернулся и зашагал прочь.        Нет, не выйдет, не получится. Никогда они не смогут преодолеть этих страшных разломов — препятствий, которыми они оба забаррикадировали малейшую возможность к совместному счастью.       — Не уходи… — крепкие руки, словно цепи, обвились вокруг него. — Не беги при первой же трудности, Тэ… — хриплый голос прям над ухом лишал воли, будто шквал противопожарной пены, глушащий любые мысли и оставляющий только тяжёлое, вязкое чувство — желание остаться.       Тэхён дёрнулся, но не вырвался.       — Ты не понимаешь… — выдох сорвался, растворяясь в воздухе. — Если я останусь, я снова…       Он не договорил, слова застряли где-то между страхом и тем, что всё ещё отчаянно тянуло назад. Руки на нём сжались сильнее, будто тот, кто держал, боялся собственного исчезновения, если отпустит.       — Снова что? — ломкий голос стал тише, глубже. — Снова почувствуешь? Снова будешь живым?       Тэхён зажмурился. Сердце билось так, будто пыталось проломить грудную клетку и сбежать первым.       — Я теперь не умею по-другому, — признание шёпотом звучало громче любого отчаянного крика. — Мне теперь легче уйти, чем остаться и… снова потерять.       Дыхание у его виска — будто непроизнесённая мольба.       — А мне теперь легче держать, чем снова искать тебя в пустоте, — а потом отчаянное: — Ты думаешь, тебе одному страшно?       Тэхён медленно открыл глаза, его повернули к себе лицом, снова заставили смотреть в те, что полны обожания.        — Мне тоже страшно, Тэ. Мне жуть как страшно снова тебя потерять, хотя я искренне понимаю, что тебя у меня не было и нет. Мне страшно разочаровать, страшно сделать больно, страшно удерживать… Пундя… но я не могу тебя отпустить. Прошу… Не уходи…       Те несколько секунд, что Тэхён молчал, показались Чонгуку вечностью. Сердце оборвалось, когда от него отстранились, и забилось с новой силой от тихого: «Покажешь мне дом?»

***

      День пролетел совершенно незаметно, так, будто кто-то включил ускоритель времени и секунды неслись с бешеной скоростью.       Сначала они чувствовали какую-то неловкость. Ту самую, что висит в воздухе после слов, сказанных слишком честно. Они словно осторожно ходили по краю, привыкая заново к присутствию друг друга, и делали это не через боль, не через вспышки, а через простое «рядом».       Чонгук, не торопясь, с какой-то тихой гордостью показал дом, комната за комнатой, касаясь деталей. Здесь он перекрасил стены, потому что «слишком давило», здесь заменил окно, потому что «хотел больше света», а вот тут… он запнулся, едва заметно, и всё же договорил — «думал, тебе понравится».       И Тэхён слушал. Сначала настороженно, будто искал подвох. Пальцы скользили по поверхностям — по столу, по спинке стула, по подоконнику, где лежал тёплый солнечный свет. А потом он поймал себя на странном ощущении… Словно находится не в гостях. Будто… примеряет это место на себя.       Они почти не касались друг друга. Иногда плечо случайно, мимоходом, задевало плечо, иногда взгляды сталкивались — и оба на долю секунды замирали, не зная, что делать с этим теплом, которое всё равно пробивалось наружу.       Чонгук что-то рассказывал о картинах, о галерее, о каких-то мелочах, о людях, которых Тэхён не знал… А Пундя ловил себя на том, что… слушает не только слова, а наслаждается звучанием глубокого, уже не хриплого от боли, как ночью и утром, голоса. И это почему-то успокаивало больше всего.       Они не заметили, как день начал клониться к вечеру. Свет за окнами стал мягче, тени вытянулись, зацепились за углы, за стены, за них самих. Они оказались на кухне снова, как будто замкнули круг. Чонгук что-то делал у стола, Тэхён устроился рядом, опёршись бедром о край, и наблюдал. Просто наблюдал. Внутри стало как-то тихо. Без надрыва. Без криков. Без той раздирающей боли, что жила в нём последние месяцы.       Просто… тихо.       — Гуки… — негромко позвал он, даже сам не до конца понимая, зачем.       Чонгук обернулся почти сразу, будто ждал.       — М?       Тэхён на секунду замялся. Взгляд внимательно, вдумчиво скользнул по его лицу, будто запоминая этот момент.       — Ничего… — тихая усмешка. — Просто… ты правда здесь.       Чонгук не ответил сразу. Только тепло и долго смотрел. А потом подошёл к парню и прижал крепко к себе.       — Я же сказал, — наконец тихо произнёс он, — я никуда не уйду.       Поцелуй, начавшийся нежно, превратился в обжигающий огонь. Они никак не могли насытиться жаром друг друга, пробуя вкус любимых губ и смакуя его на языке. В конце концов, Чонгук подхватил Тэхёна и отнёс в спальню, где оранжевый закат окрасил стены языками пламени, какое горело в них самих. Они стояли друг напротив друга и вглядывались в черты лица, удивительным образом ставшие за всё это время такими родными, и в глазах плескалась неукротимая нежность. Шум волн, который доносился из окна, будто шептал им: «Carpe diem» — ловите мгновение. Он словно повторял чьи-то важные слова: «Мы — пища для червей. И как бы ни казалось невероятным, но каждый из нас в один прекрасный день перестанет дышать. Но если вы прислушаетесь, услышите обращённые к вам слова — carpe diem. Ловите мгновения. Пусть ваша жизнь будет необыкновенной».       Тэхён медленно провёл ладонью по лицу Чонгука, не отводя от него взора:       — Я хочу тебя, Гуки.       Тёмные глаза напротив загорелись миллионами звёзд, и Пундя сделал шаг вперёд, будто не в силах больше выдерживать расстояние между ними.       — Я хочу этого не меньше, — тихо ответил Чонгук. Его голос стал хриплым, пропитанным тем же жаром, что пылал в груди.       Он коснулся Тэхёна осторожно, словно впервые, страшась спугнуть этот хрупкий, но оглушительно настоящий момент. Пальцы скользнули по шее, задержались на линии челюсти, и Чонгук наклонился, чтобы снова поймать его уста в плен. Тэхён тихо выдохнул ему в губы, пальцы вцепились в ткань рубашки, притягивая ближе. Их дыхание смешалось, сердца бились так громко, что, казалось, заглушали даже шум волн за окном.       Закат за их спинами медленно угасал, но внутри них ярко, неумолимо разгоралось сияние.       — Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал… — прошептал Тэхён, уткнувшись лбом в лоб Чонгука.       Чонгук едва заметно улыбнулся, а у Тэхёна сжалось от этого сердце.       — Представляю, — ответил он. — Потому что я ждал не меньше.       Они не торопились. Медленно освобождали друг друга от одежды, разглядывая обнажившиеся участки тел и произнося губами молитвы их красоте. Когда оба остались совершенно открыты, Тэхён, не отрывая ладоней от кожи Чонгука, обошёл вокруг мужчины, взирая на подтянутое тело, наслаждаясь красотой рельефных мышц, выделяющихся при каждом маленьком движении.       — Ты так красив, Чонгук, — шёпот сзади в самое ухо пронзил сознание миллионом импульсов, дарящих удовлетворение и какую-то даже гордость за свои формы, которые Чон старательно поддерживал в этом возрасте. — Ты сложен как бог, и у меня текут слюни от того, что…       Тэхён обнял его сзади, и рука скользнула к возбуждению мужчины. Он провёл по члену невесомым прикосновением, обхватив его пальцами, и когда коснулся чувствительной головки — Чон не смог сдержать дрожащего выдоха.       — Я не могу совладать с острым желанием почувствовать твою мощь в себе.        Губы парня скользили по коже спины, оставляя следы от нежных и одновременно обжигающих поцелуев, пальцы рисовали узоры по контурам мышц груди, пресса, талии и возвращались к бордовой головке, размазывая по ней капли прозрачной жидкости. Похоть смешалась с нежностью, с чувствами, которые до сих пор не находили выхода и, казалось, начали гнить, но нет. Там к солнцу прорывался новый зелёный росток, упрямо тянущийся к жизни. Пока ещё совсем хрупкий, но живой, с безудержной жаждой к существованию, любовью к этому миру и благодарностью к рукам, которые простирают к нему в эту самую минуту, в надежде его спасти и сохранить.        Снаружи море продолжало свой бесконечный разговор с берегом, а внутри этой комнаты время будто замедлилось, уступая место чему-то куда более важному.       — Я люблю тебя, жизнь моя, — снова прошептал Чонгук, укладывая Тэхёна спиной на поверхность белоснежной простыни.       Сам устроился между согнутых коленей парня и, лаская карамельную кожу, одними глазами восторгался его красотой и безапелляционной готовностью мужчине принадлежать.        Смазка, выуженная из тумбочки рядом с кроватью вместе с презервативом, не имела запаха, и Чонгук, выдавив достаточное количество, нежно нанёс её на колечко мышц, но когда Тэхён в нетерпении ухватил его руку и жёстким движением заставил проникнуть в узкое отверстие пальцем, прогибаясь при этом от наслаждения и разрывая комнату глухим стоном, Чонгука затрясло.       — Хватит нежностей, Гук, я сойду с ума, трахни меня прямо сейчас, поцелуи потом.        — Господи боже, Тэ, — не удержался Чонгук, моля небеса и парня под собой непонятно о чём, одним плавным движением проникая внутрь на всю длину и чувствуя небольшой дискомфорт от узости.        — Гуки… — при первом движении таза сжавшись от неприятных ощущений, которые прострелили позвоночник, теперь Тэхён сходил с ума от того, что испытывал, немного расслабившись и позволив наслаждению, смешанному с отголосками болезненных импульсов, растечься по венам. — Как хорошо, боже…       Длинные тонкие пальцы сжимали бока мужчины, который плавно проникал внутрь и так же плавно из него выскальзывал. Чонгук всё же старался быть осторожным — до тех пор, пока не почувствовал, что проникновение стало более свободным, а тело под ним — более жадным, требующим сильнее и больше. Толчки стали несдержанными, стоны — громкими.       Пальцы впивались в кожу, разукрашивая её отметинами нестерпимой жажды и жадности. Веки схлопывались от невыносимой силы ощущений, но тут же распахивались вновь, не желая упустить ни одного малюсенького оттенка этого удовольствия. Потные тела сталкивались друг с другом со всё большим рвением и силой. Слова любви не переставали звучать хриплым голосом Чонгука, смешиваясь в изысканное лакомство с мольбой Тэхёна закончить и никогда это не прекращать. Слипшиеся от влаги ресницы трепетали, глаза покрылись пеленой густого наслаждения, щёки горели, опухшие губы дрожали, произнося долгожданные слова принадлежности.        — Люби меня, мой мужчина… о господи… я схожу с ума…       Слова сдетонировали внутри с обжигающим пламенем чувств — и произошёл взрыв, который сорвал действительность, оставляя лишь рёв разбуженного зверя, разрывающий комнату. Теперь уже не существовало ничего вокруг, кроме этой мольбы и парня, что извивался под мощью нетерпеливых, слетевших с ритма толчков.         Господи, как Чонгук без этого всего до сих пор существовал? Без чувственности Тэхёна, когда тело парня сотрясало от переживаемых ощущений, когда каждая клетка существа Пунди откликалась на малейшее движение, когда глаза, полные слёз наслаждения, пожирали своей жадной требовательностью, когда оргазм, вспыхнувший в любимом мальчике, лавиной накрыл обессиленное тело, заставляя губы исказиться в оглушительном крике, когда самого Чонгука накрыло удовольствием такой глубины и силы, что казалось — его тело просто-напросто этого не выдержит, когда дыхание невозможно было восстановить.       А после всего сознание и всё существо накрыло не пустотой, а покрывалом, сотканным из счастья. Искрящимся, полным сил, ярким до рези в глазах и сияющим… надеждой. 

***

      Следующие три дня просто растворились в происходящей действительности — исчезли. Не в буквальном смысле — телефоны были где-то рядом, время шло, за окном продолжалась жизнь. Но для них этого не существовало. Они сами выбрали закрыться, не отвечать никому, не думать ни о чём, кроме друг друга.       Первый день прошёл в уютной тишине. Не потому, что нечего было сказать — просто говорить не хотелось. Чонгук просыпался раньше, но не вставал — лежал, разглядывая Тэхёна так, будто не верил, что счастье, о котором он так долго мечтал и даже в некоторые мгновения не надеялся испытать, вот тут, рядом с ним. Медленно, изучающе проводил пальцами по коже любимого, как будто заново запоминал. Тэхён чувствовал это даже сквозь сон и каждый раз тянулся ближе, не открывая глаз.       Звучали редкие фразы — вполголоса, между прикосновениями, между моментами, когда воздух становился слишком плотным. Вставали лишь затем, чтобы что-то быстро съесть, не глядя толком, что именно. Смеялись тихо, лениво и снова терялись друг в друге, будто остальное было просто спрятанной в этих моментах рутиной.       Чонгук не отпускал Тэхёна почти ни на секунду, тянул к себе, ловил его движения, реагировал на малейший отклик так, будто это было самым важным в мире. Тэхён отвечал не менее чувственно, только по-своему. Медленнее, иногда дразняще, иногда почти жестоко в своей нежности — так, что у Чонгука сбивалось дыхание от того, как сильно это всё ощущалось.        Они забыли про время. Свет в комнате менялся — утро, день, вечер, а для них это не имело значения.       Где-то между этим Чонгук, прижавшись к нему, тихо выдохнул:       — Я так сильно люблю тебя, Пундя. Как сумасшедший.       Тэхён не ответил словами. Он просто посмотрел на него так, что этого оказалось больше, чем достаточно.       К вечеру третьего дня они приняли душ и лежали рядом, усталые, но не опустошённые, наоборот — слишком наполненные друг другом. Чонгук лениво водил пальцами по руке Тэхёна, не глядя, будто делал это уже автоматически.       — Нам придётся выйти, — тихо сказал Тэхён.       Чонгук повернул голову, посмотрел на него ласково:       — Да. Но не сегодня.       Тэхён улыбнулся едва заметно и закрыл глаза, придвигаясь ближе.       — Пундя…       — М?       — Тебе хорошо со мной?       Тэхён резко распахнул глаза, вглядываясь в выражение лица Чонгука и пытаясь считать эмоции:       — Мне с тобой очень хорошо.       — Я… ты же знаешь, мой опыт… я до тебя никогда не был… только женщины, и я переживаю, что недостаточно… что я недостаточно хорош и…       Тэхён потянулся к мужчине и сомкнул губы на его губах, сразу проникая в рот. Ласкал нёбо, провёл по ровному ряду зубов, дразнился, сплетаясь с чужим языком, посасывая его, облизывал губы. Когда уже совсем не хватало воздуха — Тэ отстранился на несколько секунд.        — У тебя всё получается потрясающе, Гук. Но я хотел бы попробовать кое-что… и не знаю, как ты к этому отнесёшься и…       — Давай попробуем… — не давая закончить, с безбожной готовностью, вызвавшей улыбку у Тэхёна, отвечал Чонгук.       — Ты даже не знаешь, о чём я…       — Всё, что угодно я хочу пробовать с тобой…       Тэхён вновь потянулся за поцелуем и не отпускал губы, наслаждаясь податливостью и чувственностью своего партнёра. Нежные прикосновения переместились к остро очерченной линии челюсти, стали несдержанней, когда добрались до шеи, а потом спустились ниже, оставляя влажные следы на ключицах, груди и плоском животе с выделяющимися кубиками пресса. Когда Чонгук почувствовал язык Тэхёна на головке — по нему будто прошёлся электрический разряд, заставив выгнуться, а нежные касания парня продолжили маршрут, не останавливаясь, даря острые ощущения возбуждения и подгоняя мурашки, несущиеся по коже стройными рядами.        Шершавый язык легонько дотронулся до колечка мышц лишь кончиком, а потом лизнул широким мазком анальное отверстие, заставляя мужчину порывисто выдохнуть.       — Расслабься, Гук… — шептал Тэ между поцелуями и лаской, — если что-то пойдёт не так — просто останови меня.         Тэхён движением руки дал понять, в какой позе хочет сейчас ласкать Чонгука, и тот без сопротивления, но с долей неловкости и тревоги развернулся и встал на колени, упираясь локтями в постель и открывая вид на подтянутую крепкую задницу. Когда Пундя раздвинул полушария и коснулся поцелуем колечка мышц — внутри Чонгука вновь всё сжалось.       — Я не стану делать ничего того, что ты не хочешь, Гук, — длинные пальцы ласкали бёдра, поцелуи не прекращались. Тэхён шептал и размазывал по коже его имя, слагая оды красоте подтянутого тела, сиянию загорелой кожи, его силе и одновременной мягкости.        — Я хочу, Тэ, продолжай…       Сладкая пытка — вот как называлось то, что сейчас проделывали с Чонгуком. Никогда в своей жизни он такую ласку и таких острых ощущений не получал. Язык кружил по анальному отверстию, будто рисовал какое-то кружево, облизывал дырочку одним широким движением снова и снова, а затем продолжал рисунок только кончиком. Горячее дыхание на чувствительном входе напрочь срывало крышу.       Когда Чонгук почувствовал в себе влажность своего мучителя, который одним резким движением в него протолкнулся, касаясь языком внутренних стенок — он не смог сдержать стона. Ласки перемежались от вылизывания до небольших толчков, от посасывания до лёгких, нежных укусов. Язык будто властвовал, касаясь нужных точек, кружа по пространству между анусом и яичками, а длинные пальцы ласкали гениталии, сминая, оттягивая и поглаживая.       Быстрые и лёгкие движения между глубокими, сильными и протяжными сводили с ума. В какой-то момент Чонгук ощутил в заднем проходе не язык, а палец Тэхёна. Тут же сжался от дискомфорта, но острое, практически пронизывающее всё существо наслаждение, когда Пундя внутри нащупал простату и стал её стимулировать, проезжая по ней с нажимом, заставило Чона захлебнуться.        — Тэ, это, сука, пиздец просто… — вырвалось хриплое, так на Гука не похожее.       — Господин художник умеет так грязно выражаться, — прошептал Тэхён над ухом и прикусил кожу на загривке, не прекращая массировать чувственный комочек простаты и наслаждаясь стонами под собой.       Он щедро дарил поцелуи, останавливаясь на каждом позвонке, облизывая небольшие выпуклости позвоночника на широкой спине и засасывая. Вытащил палец из анального отверстия, с наслаждением наблюдая за тем, как мужчина дёрнулся вслед за рукой, почувствовав внутри пустоту.       — Нет-нет, Пундя, прошу, пожалуйста, не останавливайся, — взмолился Чонгук, прогибаясь в спине и выпячивая задницу. — Вернись… я прошу…       Тэхён готов был проскулить от удовольствия, наблюдая за этой мольбой. Собственный член разрывало от желания вторгнуться в разработанное отверстие, но Пундя решил не спешить и не пугать того, кто так доверчиво и жадно принимал новую для себя ласку. Он вновь смочил слюной анус и, протолкнувшись уже двумя пальцами, продолжил сладкое мучение.        От взрослого, благоразумного, рассудительного мужчины не осталось и следа. Под ним и его ласками извивался и скулил чувственный любовник, умоляя парня о продолжении. Тэхён другой рукой обхватил член Гука и одновременно с толчками стал надрачивать возбуждённый до взбухших вен орган.        Чону казалось, что мир просто отключился — только режуще-сладкое наслаждение от длинных пальцев внутри него, смешанное с надрывным удовольствием от крепкого хвата на члене. Только хриплый голос на ухо о красоте его изгибов и чувственности, только необъятная любовь — как великолепная симфония на фоне этого безумия.        Чонгук никогда раньше так ярко и долго не кончал, разрывая пространство животным рёвом наслаждения, не переставая насаживаться на чуть согнутые пальцы и толкаться в сжатый крепко кулак. Чон никогда раньше не ощущал себя настолько уязвимым и в то же время настолько сильным. Чон Чонгук мог поклясться, что ни один оргазм в его жизни не отключал так беспощадно мир вокруг него. Мощное мужское тело, будто выпотрошенное, рухнуло на простыни, не переставая испытывать остаточные, тепло ласкающие волны оргазма, от которого всё ещё содрогалось всё его существо.        — О, боже-е-е, Тэ-Тэ… это… — смех прорвался сквозь сбитое дыхание. — Это что только что было, любовь моя?!        — Это именно то, что я чувствую, когда ты во мне, Гук… — вторил его смеху Тэхён. — Ответ на твой вопрос, хорошо ли мне с тобой — хорошо так, как никогда и ни с кем не было. Даже сейчас, когда я просто вижу тебя таким, не получив должной разрядки.        — Мы это должны исправить, Пундя, но мне нужно немного времени, — Чонгук потянул к себе парня, но тот выскользнул из его объятий.       — Сперва душ.       — Снова? Мы скоро сотрём кожу, столько раз принимать душ, мы же только что, — ласковый взгляд топил своей нежностью, благодарностью за эти мгновения и огромной любовью, перепутать которую ни с чем не было никакой возможности.        — Кто же виноват, что мой мужчина оказался таким ненасытным…

***

      Прохладные капли долбили по разгорячённой коже, очерчивая границы подтянутого тела Тэхёна, и будто демонстрировали красоту каждого его изгиба, сползая по формам длинными дорожками воды. Чонгук стоял перед ним на коленях и получал чистое эстетическое удовольствие от той картины, что сейчас видел перед собой. Пундя смотрел на него сверху, наслаждаясь той лаской, что неумело, но щедро дарил мужчина, облизывая головку его члена и стараясь пропустить возбуждение как можно глубже. Длинные ресницы молодого человека слиплись от влажности, губы изгибались в удовольствии от каждой манипуляции Чонгука, низкий бархатный тембр голоса разгонял по крови адское желание.       — Гук… да… вот так, милый… сомкни губы сильнее… чёрт возьми, да, вот так…       Тело Тэхёна содрогалось, ноги тряслись, грозясь не выдержать такой силы наслаждения, руки сжались в кулаки. Чонгука поражало, насколько разным мог быть Тэхён в эти три дня, словно перед ним раскрывались десятки граней одного человека, и каждая из них была по-своему притягательной, новой, ошеломляющей. То это был хрупкий цветок, до которого страшно дотронуться, то смешливый тёплый мальчишка, от которого у Чонгука внутри всё мягко сжималось. Иногда грациозный, высокомерный, с плавными ленивыми движениями дворянин, от которого у мужчины поджилки тряслись, иногда внимательный и серьёзный, с глубоким взглядом, в котором было больше, чем можно было выдержать. И Чонгук каждый раз терялся от того, как сильно его это захватывало.       Потому что это всегда был Тэхён.       Сейчас над ним возвышался властелин его разума и сердца.        — Расслабь горло, Гук, дыши носом, — приказы хриплым голосом размазывали Чонгука по дну душевой.       Его собственный член разрывало от возбуждения и желания получить хоть малейшую ласку, но ещё больше хотелось доставить удовольствие тому, кто виделся ему сейчас не меньше, чем Бог Эрос.        Тэхён чувствовал эти тихие, почти осязаемые покорность и обожание. Во взгляде Чонгука, поднятом на него снизу вверх, было полное принятие и глубокое, почти первобытное восхищение, от которого внутри что-то тянулось и отзывалось острым, неконтролируемым возбуждением. Покрасневшие и опухшие губы послушно сжимали ствол, по щеке поползла слеза от жёсткого проникновения, но когда Тэхён попытался немного отстраниться — его обхватили за бёдра и подтолкнули к себе, пропуская обратно член сквозь губы в горло. Тэхёну напрочь сорвало крышу, он сжал в кулак волосы Чонгука и стал вбиваться в узость гортани короткими тяжёлыми толчками. Чонгуку казалось, он задохнётся, но ни одна сила в этом мире не заставила бы его отстраниться, поэтому он покорно принимал чужое естество с маниакальной податливостью.        — О-о-о-о, господи, м-а-а-а, — раздалось сверху, и Чон почувствовал, как горячая солоноватая жидкость обдала полость рта, стекая к горлу.       Парень откинул голову, ударившись затылком о плитку душевой, пока мужчина практически высасывал до последней капли его сок. Острое болезненное наслаждение и какое-то неоправданное чувство триумфа пронзило острым стержнем нутро Чона, когда у Пунди подкосились ноги и он сполз по стене к нему. Чонгук смотрел на сокрушённого оргазмом любимого мальчика и ждал, когда тот поднимет на него взгляд, а когда поймал наконец его внимание — позволил белёсой капле спермы ползти по губам к подбородку, а затем жадно сглотнул собранную во рту жидкость.       Увидев это, Тэхён рывком приник к нему, обхватил опухшие губы своими, жадно вылизывая рот Чонгука и чувствуя собственный вкус на его языке.       — Ты… мой… искуситель, — хрипел Пундя, прижимаясь к Чону ближе, — я никогда не смогу тобой насытиться.        — Не смей, — горло саднило и срывалось, но какое сейчас для Чонгука это имело значение… «Мой» — сказали ему, и сердце возликовало, пустившись вскачь бешеным ритмом и грозясь проломить грудную клетку. «Мой» — и ничего вокруг не имело больше никакого смысла. — Не смей насыщаться. 

***

      Два месяца спустя.       — Да чего ты так волнуешься, Пундя, ощущение, что к нам в гости идёт вурдалак, не меньше. Ты не переживал так сильно за экзамен у ненавистного тобой преподавателя. А он куда страшнее.        Чонгук уже закончил все приготовления. Гости должны были появиться с минуты на минуту, и мужчина соврал бы, если бы сказал, что сам не переживает, но ему виртуозно удавалось это скрыть, потому что кто-то в доме должен оставаться адекватным. А Тэхён на такого точно похож не был.        Стол сервировали на огромной веранде, рассчитав на всех многочисленных гостей — белоснежная скатерть, изысканные закуски, заказанные в ресторане, белые и синие бутоны цветов в высоких прозрачных вазах, декоративные ракушки, в художественной асимметрии разложенные по столу, таких же оттенков льняные салфетки возле каждой фарфоровой тарелки. Горячие блюда, поспевающие в духовке. Всё было готово к приёму друзей.        Дом Чонгука и Тэхёна постепенно превратился в уютное пространство — в гнёздышко, где переплелись изящество не слишком вычурной классики и дерзкая свобода авангарда. Он будто стал отражением их самих, их странного, но идеального совпадения. Разные по настроению детали не спорили между собой, а наоборот — удивительно точно находили общий ритм, подчёркивая и усиливая красоту друг друга, создавая гармонию, в которой хотелось остаться надолго.       Огромное наслаждение им доставляло это пространство обживать, заполняя его присущим только им двоим чувством, что они наконец нашли место, которое могут назвать домом, где ощущают себя в безопасности, чувствуют безграничное счастье от того, что могут позволить себе быть здесь и сейчас самими собой — походы по магазинам, крепко держась за руки, улыбки, когда на барахолке нашли подходящую на сто процентов к интерьеру мелочь, картины, которые Чонгук рисовал для Тэхёна. Их удавалось закончить с огромным трудом, потому что выяснилось, что Чон возле мольберта с кистью в руках — настоящий, с ума сводящий кинк для Пунди.        Друзья часто собирались у них, обожали этот дом, и Минхо, у которого завязались отношения с Хосоком, прижимая того к себе, любил повторять:       — Это будто место силы для нас всех.        А на скептический смешок Тэхёна за любимого вступался Хоби:       — Вот чё ты фыркаешь, Тэ-Тэ, он прав. В вашем доме столько положительной энергии, что нам её хватает надолго, да, милый? — Минхо тут же соглашался, играя бровями и звонко чмокая своего парня в губы.        Но сегодняшние гости были особенными. И для Тэхёна, и для Чонгука.        Пундя сильно переживал. Неспокойное дыхание, когда он в который раз проходил взглядом по дому, будто пытаясь найти в нём что-то лишнее или, наоборот, недостающее. Он поправлял детали, которые и без того были на своих местах, задерживался у зеркала дольше обычного, хотя прекрасно знал, как выглядит. Этот вечер значил больше, чем просто встреча. Он ловил себя на том, что прислушивается к каждому звуку — шагам за дверью, шуму в коридоре, даже к собственному сердцу, которое билось чуть быстрее, чем нужно.       Тэхён остановился посреди комнаты, когда зазвучал звонок в дверь, на мгновение закрыл глаза, словно собирая себя воедино. А потом тихо выдохнул и почти невольно потянулся к Чонгуку, просто чтобы убедиться, что он рядом. А тот сжал крепко его ладонь и, отпустив, только когда ему улыбнулись, пошёл открывать дверь.        В прихожей прозвучал девичий визг, слышны были ласковые слова приветствия, звуки крепких объятий, признания в тоске и желании наконец-то встретиться. А потом они вошли в комнату, где посреди большого зала, как вкопанный, стоял Тэхён, не в силах сдвинуться с места.       — Тэ-Тэ, познакомьтесь, это моя дочь Джессика, — Чонгук указал на молодую девушку, поразительно похожую на отца, растерянно и в то же время упорно вглядывающуюся в облик Тэхёна. — А это мой сын, Дживан, — парень выглядел более спокойным, глаза такие же, как у его матери, уверенный взгляд, плавный кивок головой и ни капли неловкости.       Чон-младший протянул руку Тэхёну, улыбнувшись немного растерянному лицу напротив.       — Ким Тэхён, приятно познакомиться, — крепко пожал его ладонь Пундя.       — Мне тоже очень приятно, — улыбкой разряжая обстановку, отвечал парень. — Мы с Джесс очень давно хотели с тобой встретиться, и наконец нам повезло быть вашими гостями.       — Да, нам очень повезло, — вторила брату девушка, китайским болванчиком кивая на свои слова, вызвав несдержанную улыбку Кима.       — Ну о чём вы говорите, — мягко возразил Тэхён, — это ведь и ваш дом тоже. Вам всегда здесь рады, и я очень хотел бы, чтобы вы твёрдо были уверены, что дверь для вас всегда здесь открыта.        — Проходите, родные мои, — с гордостью оглядывая молодых людей и даря Тэхёну благодарный взгляд, произнёс Чонгук, — присаживайтесь. Я озвучил вам время с запасом, остальные гости прибудут через пару часов, и мы успеем с вами поболтать.       Как только они расселись на диван и кресла, Джессика тут же выпалила:       — Ты такой красивый, Тэхён, я рада знакомству с тобой.        Но вместо того, чтобы от этих слов расслабиться, Тэхён наоборот почувствовал страшную неловкость и, стараясь её скрыть, выдавал себя больше, краснея и теребя край льняной рубашки дрожащими пальцами.        Разговор шёл тяжело. Будто какой-то липкий туман растянулся над их головами и никак не позволял им унять нервы. И в этой гнетущей тяжести, как лучик солнца, прорвавшийся сквозь это марево, колокольчиком прозвучал задорный голос девушки:        — Тэ-Тэ, а пойдём купаться! У вас так красиво расположен дом, я жутко хотела бы окунуться в волны на этом берегу. А эти двое пусть говорят свои разговоры, им есть, что сказать.        И пока Тэхён хлопал глазами, Чонгук предупреждал о том, что гости скоро уже приедут, а Дживан укорял сестру в сумасшествии, та вскочила и, хлопнув Тэ по локтю со словами «Кто последний добежит до берега, тот дурак», захохотала, ринувшись к двери, и Пунде ничего не оставалось, кроме как следовать за этой егозой.        Когда он наконец доплёлся до берега и, скинув с себя рубашку, в шортах зашёл в воду вслед за Джесс, она уже не улыбалась, серьёзно вглядываясь в профиль парня.       — Я проиграл, я — дурак, — произнёс Тэхён, не глядя на неё. — Впрочем, даже если бы я добрался сюда первым — для тебя, наверное, я бы так и остался дураком.       — Нееет, — потянула девушка, — с чего ты так решил? Я не считаю тебя дураком.       Джессика нырнула с головой под воду и, вынырнув, смешно сморщила нос. Затем проплыла к Пунде ближе.       — Я переживаю за папу, Тэхён, — откровенно призналась она. — Лукавить не буду. Ты привлекательный, молодой и, насколько я поняла, перспективный архитектор. Зачем он тебе нужен? Что это? Блажь? Минутная слабость? Сколько она продлится? И что от него останется, когда ты решишь, что он тебе больше не нужен?       Джессика прервалась, глубоко вздохнув, а затем продолжила:       — Папа столько всего пережил, он практически… Знаешь, эти вопросы не тебе. Я беспокоюсь и задаю их скорее Вселенной. Я не имею права тебя о чём-то спрашивать или в чём-то упрекать, но мне безумно страшно думать о том, что с ним станет, когда…       — Я люблю его, Джесс, — прервал её Тэхён, глядя прямо в чёрные, как два глубоких омута, глаза, так сильно похожие на отцовские. — Я знаю всё, что он пережил. Никогда с ним об этом не говорил, но что-то узнал от друзей, о чём-то прочёл сам, может зря, что не делал этого до сих пор. Ты меня не знаешь, Джесс, не знаешь моего пути, моих разочарований и боли… и я тебя в этом не упрекаю, не пытаюсь оправдаться, но считаю правильным… я хочу, чтобы ты понимала… хоть немного, — с нажимом и расстановкой произнёс последние слова, хотел, чтобы ему поверили, услышали. — Моя жизнь тоже не состояла из розовых облаков, цветной радуги и играющих на этой радуге пушистых пони. Я прохожу терапию, и я всё чётче и яснее понимаю, что он стал спасением для меня.        Голос Тэхёна охрип. Он не думал, что ему придётся исповедаться перед девушкой с тёмным проникновенным взглядом, но на каком-то глубинном уровне ощущал в этом необходимость.        — Мой отец предал меня, Джесс, мама умерла на моих глазах и… во мне… я чувствовал жгучую необходимость в таком, как Гу… Чонгук… Я и сейчас её чувствую, Джесс. Он нужен мне как воздух. Я никогда… ни единого раза не чувствовал той безусловной любви, которую он мне даёт… и… Я знаю, говорят: «Никогда не говори никогда», но он такой потрясающий и такой ценный… и я хочу сказать, что люблю его, что никогда его не предам, я люблю его как сумасшедший, Джесс… а он даже не хочет слышать, понимаешь? Он не хочет, чтобы я просил его о «навсегда». Каждый раз, когда я пытаюсь это сказать, скептически на меня смотрит и прерывает, исправляя моё «навсегда» словами: «Пока судьба даёт нам такую возможность». Он будто ждёт от меня… — голос парня сорвался, когда он заметил слёзы в глазах девушки. — Он бесценный, Джесс, и мне жутко страшно от того, что биологически предполагается моя более долгая жизнь без него.        Девушка порывисто обняла парня, а он обнял в ответ человека, в котором живёт немного другая, но такая же сильная любовь к тому, который навечно поселился в его душе.        — Спасибо, Тэ-Тэ, — всхлипнула Джесс.       Тэхён на это ничего не ответил, лишь незаметно кивнул, сжимая напрягшиеся плечи девушки.       — Кто последний доплывёт до буйков, тот дурак, — неожиданно выпалил он и нырнул в воду, а за ним кинулась вплавь Джессика, душа которой была переполнена счастьем и радостью.        Тэхён поддался — и выиграла Джесс. И они, выплыв на мелководье, спорили об этом. Хохотали, брызгая друг в друга солёную воду и резвясь, словно малые дети.       С веранды за ними с улыбками наблюдали отец и сын.       — Они успели подружиться, — прищурившись, произнёс Дживан.       — Джесс такая, она найдёт общий язык с кем угодно.        — Да нет, отец, ты её знаешь недостаточно хорошо. Она весьма избирательна и умеет быть упрямой, невыносимо колючей и грубой. Но твой Тэхён смог завоевать её сердце. Это его очень даже характеризует в моих глазах… — осёкся и поднял неловкий взгляд на отца. — Извини, по сути, моё мнение не важно. Я слишком много на себя беру. Главное, что ты счастлив.       — Счастлив, сын. Очень. И ты не прав. Для меня это очень важно. Я рад, что вы пытаетесь его принять.        — Пап, я ещё хотел тебе кое-что сказать. И это… я прошу тебя выслушать мои слова до конца, не перебивая. Пожалуйста.       — Я слушаю, — тревога обхватила сердце цепкими когтями, но Чонгук старался совладать с этим.       — Мы это решили все вместе, па. Дедушка, бабушка, которые сильно сожалеют и безумно по тебе скучают, я и Джессика. Только не перебивай, пожалуйста, — протараторил Дживан, заметив то, как дёрнулся Чонгук. — Они правда скучают, сильно, но сейчас не об этом. Они переписали в своё время все свои активы на наше с Джесс имя, но мы считаем это несправедливым. Мы решили разделить их с тобой. Документы все готовы, и тебе осталось только их подписать. И если ты откажешься — эти деньги просто осядут на стороннем счету, а мы с Джесс никогда в жизни к ним не притронемся.        Чонгук размахивал головой, выражая тем самым своё несогласие.        — Они таким образом хотят просить у тебя прощения, па.       — Деньгами?       — Ты же запретил иначе, у них нет иной возможности. И это справедливо. Я очень тебя прошу, па, избавь меня от чувства, что все блага, что я от них получаю, недостойны меня. Очень прошу тебя, отец.       Чонгук долго смотрел на сына с гордостью, а затем произнёс: «И когда это ты успел стать таким взрослым, сынок?», но потом осёкся — ведь человек, которого он так сильно любил далеко не платонической любовью, был ровесником его сына. Эта мысль отозвалась внутри уколом неуместной, почти кощунственной иронии: пока один «ребёнок» вызывал у него отцовскую гордость — другой заставлял совершать вещи, о которых сыну лучше было никогда не знать.       Дживан на это лишь рассмеялся:       — Всё хорошо, па. Дети для родителей всегда кажутся малышами, — и крепко обнял отца, чувствуя, что с души свалился огромный валун и теперь ему намного легче дышать. 

***

      Трасса растягивалась перед ними длинной сияющей лентой, и с каждым набранным километром мир будто оставался всё дальше позади. Шум города растворился где-то за спиной, вместе с чужими голосами, обязательствами, ожиданиями, всем тем, что обычно цепляется за плечи невидимым грузом.       Чонгук чувствовал свободу остро. Душу переполняло этим трепетным ощущением, за которым он гнался всю свою жизнь.        Свобода.       Она разлилась по венам, и Чон идентифицировал её во всём. В рывке двигателя под ладонями, в ветре, который бился в грудь и рвал воздух вокруг, в скорости, где не оставалось места лишним мыслям. Только дорога, только следующий поворот, только уверенное движение вперёд.       За его спиной на байке крепко держался Тэхён. Его руки, сомкнутые на талии Чонгука, были теплее любого солнца. Иногда он прижимался ближе, и мужчина отчётливее понимал, что свобода — это даже не наслаждение от избавления всего, душу гнетущего. Настоящая свобода — это возможность нестись вперёд, зная, что тот, кого ты по-настоящему любишь, выбирает быть рядом.       Тэхён тоже чувствовал это по-своему. Ветер выдувал из головы всё лишнее, оставляя только чистое, ясное ощущение настоящего момента. Перед глазами мелькали линии дороги, небо, редкие деревья, дальние огни — и жизнь вдруг становилась простой до счастья.       Никаких ролей.       Никаких объяснений.       Никаких «потом».       Только сильная спина под ладонями, бешено-живой ритм дороги и сердце, которое билось легко, как будто наконец вспомнило, как это — жить без решёток и боли.       Когда Чонгук прибавлял скорость — Тэхён громко смеялся, не сдерживая звук. Этот хохот терялся в ветре, но Чон чувствовал его всем телом.       Они летели по трассе вдвоём, и мир был огромным, открытым и бесконечно им принадлежащим.       Они свернули с трассы тогда, когда солнце начинало медленно клониться к горизонту, окрашивая город в тёплое золото. Дорога стала уже, начала петлять между холмами, поднимаясь всё выше, пока шум Лос-Анджелеса не превратился в далёкий приглушённый гул, похожий на дыхание огромного спящего зверя.       Чонгук остановил байк на открытой площадке у склона, где асфальт заканчивался неровной кромкой, а дальше начиналась сухая трава, камни и редкие кусты, пахнущие нагретой землёй и шалфеем. Двигатель затих не сразу, ещё несколько секунд подрагивал металлом, а потом наступила такая тишина, что в ней особенно отчётливо слышался ветер.       Тэхён снял шлем и медленно провёл рукой по волосам, которые сразу растрепал тёплый вечерний воздух. Он вдохнул глубже, будто всё это время дышал вполсилы, и только сейчас лёгкие раскрылись по-настоящему.       Перед ними лежал город.       Лос-Анджелес растекался до самого горизонта бесконечным мерцающим полотном улиц, домов, стеклянных зданий и тонких нитей дорог. Днём он казался беспорядочным, слишком большим, но отсюда, с высоты, всё складывалось в удивительно стройную картину. Кварталы уходили ровными линиями вдаль, пальмы казались крошечными тенями, бассейны вспыхивали голубыми осколками, а окна небоскрёбов ловили последние лучи.       Над всем этим висело огромное, невозможное по красоте небо. У горизонта оно пылало густым янтарём и медью, выше переходило в розовый, затем в сиреневый, а ещё выше становилось прозрачным, прохладно-синим. Облака, редкие и вытянутые, горели по краям так, будто кто-то коснулся их огнём. Солнце опускалось медленно, величественно, словно знало, что на него смотрят.       Золотой свет ложился на лицо Тэхёна, смягчая черты, делая его каким-то нереальным. На скулах играли тёплые блики, в глазах отражался весь этот закатный пожар. Чонгук поймал себя на том, что уже несколько секунд смотрит не на горизонт, а на него.       Тэхён заметил это и спокойно, без смущения, улыбнулся. Такой улыбкой, от которой у Чона всегда что-то болезненно-сладко сжималось внутри.       Они не спешили говорить. Иногда самые важные моменты не терпят слов.       Тэхён подошёл ближе к краю площадки, обнял себя за локти, глядя вниз на город. Ветер касался его рубашки, прижимая ткань к телу и играя волосами. В этой позе было что-то одновременно хрупкое и бесконечно сильное.       Чонгук подошёл сзади и молча обнял его за талию. Просто потому, что это было самым естественным движением в мире.       Тэхён сразу откинул голову ему на плечо. И всё стало на свои места.       Они стояли так долго. Смотрели, как солнце касается линии земли, как свет медленно отступает с крыш, как город зажигает первые огни один за другим, словно тысячи маленьких обещаний.        Далеко внизу вспыхивали фары машин, где-то начиналась вечерняя суета, кто-то спешил домой, кто-то только выходил в ночь.       А здесь время текло иначе. Чонгук чувствовал в эту секунду под ладонями тепло Тэхёна и бесконечное спокойствие. Всё остальное — буря, жадное счастье, страх потерять — отступило в тень и уступило место тихой уверенности, что именно такие моменты и составляют настоящую жизнь.       Тэхён прикрыл глаза. Ему тоже казалось, что весь прежний шум внутри наконец затих. Что он слишком долго куда-то бежал, слишком долго пытался удержать равновесие, слишком долго жил настороже. И только сейчас — на этом холме, в кольце рук Чонгука, среди ветра и заката — он понимал, как звучит покой.       Когда солнце окончательно скрылось — небо ещё долго тлело розовым светом. Город внизу стал бескрайней россыпью огней.       — Красиво, — тихо сказал Тэхён.       Чонгук прижался губами к его виску:       — Очень.       Но смотрел он по-прежнему не на город. Он ласкал глазами своё бесконечное счастье, когда произнёс:       — Никогда не бывает поздно и никогда не бывает рано начать всё сначала.       — Время приходит именно тогда, когда должно, — продолжил Тэхён, крепче прижимаясь к груди мужчины. 

***

      Два года спустя…       Пустынный берег утопал в мягком вечернем свете. Океан дышал глубоко, накидывая на песок длинные прозрачные волны, которые шептали что-то своё, вечное, и тут же отступали назад. Небо над горизонтом было бескрайним. Растаявшее золото у линии воды переходило в нежную лазурь и тихий розовый свет.       Они ушли туда, где океан становился совсем мелким, и легли в тёплую воду, позволяя волнам медленно принимать их в свои объятия. Под спинами ощущался гладкий песок, мягко уходящий из-под тела с каждым движением прилива. Солёная вода обнимала плечи, скользила по груди, касалась бёдер, снова и снова возвращаясь ласковым прохладным прикосновением.       Так хорошо и спокойно, в отличие от вчерашнего вечера.        Тэхён вчера получил диплом об окончании обучения. Чонгук не хотел идти на эту церемонию, считая себя лишним на празднике жизни молодых выпускников, и всячески пытался уклониться от этого мероприятия, но Минхо и Хосок всё же его уговорили.       Всю торжественную часть Чонгук чувствовал себя не в своей тарелке, но наконец вручение дипломов подошло к концу, напутственные речи уже были произнесены и компания решила отправиться в клуб на побережье, отметить такое знаменательное событие. Ришаля в Лос-Анджелесе не было, поэтому они все пришли к выводу, что Лукаса они беспокоить не будут, и выбрали достаточно известное, но более скромное заведение.       Разноцветные напитки в бокалах интересных форм, драйв молодых людей из-за освобождения от студенческих обязанностей, взрывы смеха и бесконечные объятия любимого человека заставили Гука расслабиться до той поры, пока к их столику не подошёл симпатичный молодой человек и не ухватился за плечо Тэхёна.       — Тэ-Тэ, привет, как ты?       Растерянность в глазах Пунди вынудила Чонгука напрячься вмиг.       — Всё хорошо, Сонхи, как ты здесь оказался?        — Тэ, милый, я столько времени тебя искал, ты… я после той ночи… ты как Золушка исчез, и я не знал, с какой части города мне начать поиски… мне столько нужно тебе сказать. Пожалуйста, удели мне время, пару минут буквально… пожалуйста…       — Я не один, Сонхи, я здесь со своим… — Тэхён осёкся, уставившись на Чонгука.       Как его назвать? Мой любимый? Мой мужчина? Дозволено ли Тэ так называть Чонгука? Понравится ли ему подобная откровенность с человеком, который, по сути, является посторонним?       Сонхи, проследив за взглядом Тэхёна, уставился на Чонгука в изумлении, пожирая его колючим взглядом.       — Всего пара минут, Тэ, я никогда себе этого не прощу, если не скажу… Вы не против? — нарочито подчёркнуто произнося это самое «вы», он окинул презрительным взором Чонгука, позволив уголкам губ согнуться в усмешке.        — Нет, Сонхи, я занят, — твёрдо заявил Тэхён.        Но с этой самой секунды Чонгук чувствовал, как отошедший от их столика молодой человек пронизывает их компанию потемневшим взглядом, и старался не упускать Тэхёна из вида, беспокоясь за то, как болезненно-заинтересованно этот самый незнакомец наблюдает за ними.       Но когда Чон направился в уборную, а затем, вернувшись за столик, попытался отыскать Тэхёна взглядом на танцполе и не нашёл, червь беспокойства стал нешуточно грызть мысли.        Пунди не было нигде, поэтому Чонгук решительным шагом устремился на улицу, выискивая на входе в клуб знакомые очертания фигуры.        Свернув за угол здания, он наконец обнаружил его, стоящего напротив Сонхи и со сцепленными на груди руками выслушивающего то, что так активно ему излагал настойчивый парень. Чон в первую секунду хотел подойти ближе, предложить помощь, но потом подумал о том, что если бы Тэ не хотел — он бы сюда точно не вышел.        Что творилось в этот момент с Чонгуком? Всё то же знакомое, тягучее чувство, которое поднималось в нём всякий раз, когда рядом с Тэхёном появлялся кто-то новый — молодой, слишком уверенный в своей привлекательности и слишком быстро решавший, что имеет право на его внимание.       Это не было простым раздражением. И не было ревностью в её грубой, прямолинейной форме. Скорее, болезненное напоминание о той пропасти, которую Чонгук обычно умел не замечать.       Двадцать лет разницы редко стояли между ними открыто. В повседневности они стирались в разговорах, в прикосновениях, в привычке понимать друг друга с полуслова, в том, как естественно Тэхён занимал место рядом с ним. Но в такие моменты эта цифра вдруг оживала, вставала между рёбер тяжёлой тенью.       Чонгук видел лёгкого, дерзкого, молодого парня напротив него — без прошлого, без шрамов, без груза прожитых лет. Того, кому не нужно было ничего преодолевать, чтобы просто подойти и начать разговор. Того, кто принадлежал времени Тэхёна куда очевиднее, чем он сам. И где-то глубоко, в самой уязвимой части души, шевелился старый страх: однажды Тэхён посмотрит на это со стороны так же ясно, как сейчас смотрел Чонгук. Увидит молодость рядом с собой, лёгкость, совпадение эпох, будущее без компромиссов и поймёт, насколько странным выглядит их союз.       Чонгук ненавидел эти мысли.       Потому что Тэхён никогда не давал для них повода. Потому что сам он знал, что между ними есть нечто большее, чем возраст, даты в паспорте или чужие представления о правильном. И всё же яд сомнения действовал без спроса.       Ему хотелось подойти, встать рядом, положить руку на талию Тэ, напомнить всем вокруг и себе в первую очередь, что этот человек выбрал его. Что он возвращается к нему, смеётся с ним, засыпает рядом с ним, смотрит на него тем взглядом, который нельзя сыграть.       Но вместе с этим было и другое чувство — стыд за собственную слабость. За то, что взрослый, сильный, уверенный в себе мужчина может так болезненно реагировать на обычное внимание какого-то юнца.       Он остался на месте, наблюдая из тени. Сердце билось глухо и тяжело. В груди жгло. А взгляд всё равно был прикован только к красивому, спокойному, недосягаемо уверенному в себе Тэхёну.       И, как всегда в такие минуты, Чонгук одновременно чувствовал две вещи: страх однажды его потерять и абсолютную невозможность удерживать рядом с собой. В такие мгновения он ощущал себя Джоном Нэшем из Игр разума, который обладал гениальным умом и всю свою жизнь страдал от мучений этого самого разума. Чон любил до умопомрачения и так же от этой любви в такие ужасающие моменты страдал. Но Джон Нэш смог получить Нобелевскую премию — высшее достижение и признание исключительности своего разума, при всей своей гениальности страдающий шизофренией. Чон Чонгук был уверен, что тоже сможет обуздать свои порывы, если настанет катастрофа, и сумеет продолжать любить.        Отпустит, любя. Если Пундя захочет уйти.       Сейчас Чонгук лежал рядом с Тэхёном так близко, что между ними почти не оставалось пространства. Иногда волна накрывала их до подбородка, заставляя смеяться и жмуриться от брызг, а потом отступала, оставляя на коже блеск и тонкие дорожки воды.       Тэхён повернул голову к нему, волосы влажными прядями прилипли к вискам, ресницы потемнели от влаги. В этом расслабленном, чуть растрёпанном облике он казался Чонгуку ещё красивее.        Чон протянул руку и переплёл их пальцы прямо под водой. Тэхён сжал ладонь в ответ, не отводя взгляда. И от этого простого движения в груди становилось теплее, чем от солнца.       Вокруг не было никого. Только дыхание океана, бесконечное небо и редкие крики чаек где-то далеко над берегом. Мир сузился до этой полосы мелководья, до солёного запаха воздуха, до тихого смеха Тэхёна рядом.       Чонгук повернулся на бок и придвинулся ближе, касаясь плечом плеча парня. Волна прошла между ними, словно сама соединяя их, и откатилась назад.       — Ты так и не спросишь? — негромко поинтересовался Пундя.       — Нет, — Чонгук не отводил взора, полного обожания. — Ты же сейчас здесь, со мной. Это и есть счастье. Такое же, как если ты будешь счастлив, когда решишь уйти.        Тэхён прикрыл глаза и улыбнулся той редкой спокойной улыбкой, в которой было полное доверие.        — Я люблю тебя, Чон Чонгук.       Им казалось, что океан качает их, как что-то драгоценное, бережно удерживая на поверхности этого мгновения. И в этой воде, на мелководье, среди света и тишины, они чувствовали себя удивительно лёгкими, будто всё тяжёлое осталось где-то на берегу.

***

      Семь лет спустя.       Потные, разгорячённые тела прижимались друг к другу в жадном желании вкусить больше удовольствия, которым эти двое никак не могли насытиться.        — Гук, мы опоздаем. Это ведь так важно для тебя, — мысли еле складывались в слова. Тяжёлое прерывистое дыхание обдавало жаром ненасытные губы напротив.       — Нет ничего важнее того, где сейчас нахожусь я, — возразил Чонгук, вновь захватывая припухшие губы в плен.        Он обнимал Тэхёна за плечи, спускаясь поцелуями к ключицам, облизал впадину между ними и, продвинувшись ниже, захватил губами сосок, заставляя тело под собой выгибаться и дрожать от удовольствия.        — Может, просто по-быстрому, Гук, — Тэхён схватил мужчину за волосы на затылке, прижимая ближе к груди, будто соглашался быть съеденным.        — Дай мне насладиться твоим вкусом, Тэ, не жадничай.        Язык прошёлся по животу, собирая с поверхности терпкость разгорячённой кожи, руки сжимали бока, затем переместились на бёдра, лаская, сминая и оглаживая. Тэхён широко раздвинул ноги, давая знак о готовности и желании принять Чонгука, наслаждаясь увеличившимся размером члена, который чувствовал, когда его прижимали к кровати.        — Вытащи из меня пробку, Гук, я уже не могу терпеть, прошу.        Чонгук прихватил основание пробки в виде большой гранёной бусины и потянул на себя, с упоением наблюдая за тем, как смазка увлажнила отверстие и ноги Тэхёна раздвинулись ещё шире, но игрушку не вытащил до конца, вогнав её рывком обратно в анус.       — Боже, Гу, — ноги затряслись, пальцы сжали простынь по краям от собственного дрожащего тела.       — Я сейчас, мой мальчик.       Освободив отверстие, Чонгук ещё нанёс щедрую порцию смазки на член и, приставив головку к растянутой дырочке, толкнулся, не сдерживая хриплого стона от удовольствия.       — Такой узкий всё равно. И такой горячий.        — Двигайся, молю… я… ну же…       Чонгук послушался тут же. Проникал резкими порывистыми толчками, уже зная, под каким углом это нравится Тэхёну больше всего, и сплетая свои стоны наслаждения с мольбами и выкриками любимого.        — Смотри на меня, Тэ-Тэ, — вырвалось из горла, когда Тэхён попытался прикрыть глаза, — я хочу видеть твой космос.       Шлепки тел, дрожащие пальцы, сжимающие талию парня и удерживающие тело, капли пота по вискам Тэхёна и спине Чонгука, слова любви и мольба об удовольствии, приправленные счастьем от обладания друг другом — всё это смешалось в лишающий разума своей силой коктейль и взорвалось одновременным оргазмом, заставив сотрясаться от удовольствия обоих, скулить и выстанывать имена друг друга в момент наивысшего блаженства.        Это всё ещё было слишком прекрасно, чтобы казаться реальностью. Всё ещё невыносимо желанно, до сладкой боли в груди. Они по-прежнему тянулись друг к другу с безумием, которому невозможно было сопротивляться, и каждый раз растворялись в этом, находя упоение такой силы, что оно казалось почти невозможным.

***

      Тэхён стоял в огромном зале дворца искусств в самом центре Сеула, среди близких друзей, в ожидании главного гостя сегодняшнего мероприятия. Им всем удалось собраться вместе.        Организовав с Хосоком и Минхо архитектурное агентство, они смогли сделать так, что название их детища «Truth lies in the eyes» звучало по всему миру. Чонгук, Ришаль, Лукас и чета Сон сыграли в этом не маленькую роль. Владелец знакомого и любимого ими всеми клуба в Лос-Анджелесе расширял свою деятельность и открывал филиалы в Германии, Франции, на своей родине в Бразилии и здесь, в Корее. И здание каждого своего клуба решил возводить с нуля, а архитекторами были «Truth lies in the eye».        Лукас ни разу не пожалел о выборе их агентства, потому что каждое здание клуба представляло из себя смелое, дерзкое, узнаваемое с первого взгляда и при этом безупречно функциональное чудо архитектурной мысли. Ни один проект не повторял предыдущий, но в каждом чувствовался их почерк: умение соединять эстетику с эмоцией, пространство с характером, холодный расчёт с живой душой. Здесь, в Корее, к ним присоединились Чимин с Юнги, которые тоже сейчас были на этом мероприятии.        Тэхён оглядывал гостей в ярко освещённом зале и, заметив Джесс с её избранником и Дживаном, широко им улыбнулся, но искра радости погасла, когда к Джессике подошла Сина, сияя лучезарной улыбкой.       Тэхён ей так и не смог простить то, что она сотворила с Гуком, хотя последний зла на неё не держал, он просто-напросто относился к ней… никак, при этом не забывая, что она — мать их детей, почему она, собственно, на этом мероприятии и оказалась.       Но Тэхён… Он не мог забыть все те ужасы, которые пришлось испытать Чонгуку из-за неиссякаемой злости и неугомонной жажды отмщения, с которыми не справилась женщина. Ему было больно за Чонгука. Если бы её грязь касалась лишь его, Тэхёна, ему было бы проще. Потому что Намджуна, который тоже находился среди гостей, он простить смог.       Когда виновник сегодняшнего торжества вышел на сцену, зал взорвался оглушительными аплодисментами. Свет софитов направили на возвышенность, куда уверенной походкой прошагал мужчина.        Вся элита Южной Кореи приветствовала именитого художника, изгнанного много лет назад со своей родины и получившего мировое признание за океаном. Те, кто так ретиво оплёвывали доброе имя Чон Чонгука, на протяжении многих месяцев умоляли его выступить на этом мероприятии, чтобы привлечь к нему внимание мирового масштаба, и сейчас заискивающе улыбались ему, пытаясь удержать его взгляд на себе.        Чонгук взял в руки микрофон, оглядел толпу у своих ног и, разыскав лицо, которое считал самым для себя важным, прежде чем начать речь, произнёс в микрофон слова, которые никогда не боялся обесценить:       — Я люблю тебя. Это всё благодаря тебе.        Тэхён ответил беззвучно:       — Я люблю тебя, мой мужчина.        Но для Чонгука эти слова звучали громче, чем все аплодисменты мира.