Назови мою стоимость

      Когда-то этот омега поражал своей природной красотой. Светлая бархатистая кожа, завитки цвета свежих сливок, что всегда подчеркивали точеные, словно высеченные скульптором, черты лица; необычные голубые глаза, в которых не гас теплый, манящий огонек, и улыбка, неизменно играющая на губах, которая пленяла, очаровывала и заставляла оборачиваться.       Когда-то этот омега строил, казалось бы, обычные планы на жизнь: окончить университет с отличием, съехать от родителей, найти занятие по душе и создать с любимым человеком крепкую, дружную семью, в которой родится не один ребенок.       И все бы сложилось, если бы в этом списке не прибавилось то, а вернее тот, кто был недосягаем, кого нельзя было завоевать просто так…       Влюбляться — это не грех.       Стремиться к любви — не стыдно.       И даже мечтать о чьей-то взаимности — не преступление.       Наше сердце не поддается контролю, и иногда оно выбирает совершенно не того, кого должно. Это нестрашно, и пока мы умеем различать границы дозволенного, пока мы уважаем чувства другого человека и не путаем любовь с правом собственничества, мы в безопасности. Мы в порядке…       Потому что любовь — не битва, в которой побеждает самый настойчивый. Ее нельзя вырвать силой, нельзя купить или вынудить. Это не сделка, не награда и не трофей. А чужое сердце — не вещь, которую можно отобрать и удерживать в своем плену.       Когда ты позволяешь собственной одержимости взять над тобой верх, ты не только жестоко рушишь чье-то счастье, но и теряешь себя в марафоне, где победителем тебе никогда не суждено быть.       Ынджи утонул в своем безумном желании заполучить Ливана. Растворил себя в ложном образе, и только теперь, когда сам стал объектом слепого влечения, когда чужая одержимость ломает его изнутри и разбивает на куски, он наконец может понять, как пугающа та бездна, в которую он когда-то сам шагнул.

Предыстория. Две стороны одного монстра.

Один унаследует трон из денег, который не просил. Другой получит чужую фамилию и раны, которые не заслужил. И лишь один человек во всем этом хаосе сложит цифры в столбик и поставит подпись: «Справедливость».

      Хеджин надевает обратно рубашку, аккуратно заправляя ее в синие брюки, пока гостиничный номер, который он теперь стабильно бронирует несколько раз в неделю, пропитывается опьяняющим миксом из слившихся ароматов миндаля и орхидеи, ненавязчивого запаха недавно выкуренной сигареты и секса, что продолжался около двух часов.       Ынджи сидит в центре кровати. Волосы растрепанные, слиплись от пота и спермы, брюки валяются на полу, рубашка же когда-то вишневого цвета теперь мятая, порванная и держится на измученном теле клочками. Один рукав свисает с плеча, пуговицы сорваны и разбросаны по постели, из-за чего ткань распахнута и оголяет худую грудь с отпечатками чужих безжалостных следов. Омега, обхватив руками согнутые колени и положив на них подбородок, весь дрожит, как осиновый лист. Спина сгорблена, плечи подрагивают, он смотрит потухшими глазами в одну точку и покачивается вперед-назад, словно сломленная кукла, из которой выкачали жизнь.       Хеджин слышит судорожный вздох, но не торопится, в обычном темпе застегивая ремень. Он просовывает пятерню в волосы и бережно зачесывает их назад, после чего обращает все свое внимание на омегу; во взгляде пробирающее до мурашек спокойствие, будто все, что тут произошло — норма.       — Прости, Ангел, но мне тяжело сдерживать себя, когда ты в красном, — хищно облизывает губы, вспоминая надсадные крики, пока с оттяжкой трахал пульсирующую, вкусную дырку. — Почаще радуй меня, — ухмыляется и, не получая никакого ответа, накидывает пиджак, добавляя: — Мне придется уехать, есть кое-какие дела по работе. Ты не переживай, номер оплачен до завтрашнего дня, так что можешь тут сегодня оставаться сколько пожелаешь. Еще увидимся, Ангел, — звучит напоследок многообещающим шепотом.       Хлопок двери — и наступает звенящая в ушах тишина.       Уход Хеджина не приносит облегчения, чувство тяжести расползается по всей грудной клетке, сдавливает, вызывая новую, более жгучую порцию соленых капель, что стекают по щекам и рождают настоящую тьму внутри.       Ынджи резко подрывается с кровати, срывает с тела то, что когда-то называлось рубашкой, и яростно, с каким-то нечеловеческим гневом, рвет ткань. Лицо искажается, он кривит губы, кричит, рычит и швыряет ненавистного цвета лоскуты, разбрасывая их вокруг себя.       — Ненавижу! — вопит, неспособный вырезать изнутри непосильную боль.       Шаги гулко отдаются по паркету, пока омега не добирается до ванной. Включает душ и абсолютно обнаженный встает под струи горячей воды. Она льется почти кипятком, обжигая тело и оставляя на нем тонкую красную вуаль, но омега не ощущает, поддаваясь сильному напору.       — Я не Ангел… Не Ангел…       В нос и рот заливает вода, но руки так отчаянно и грубо трут кожу. Везде, куда могут дотянуться и стереть все ядовитые прикосновения чужих пальцев. Движения Ынджи истеричные, лихорадочные, будто они способны отскоблить память и вычеркнуть из реальности все то происходящее, в которое совершенно не хочется верить.       — НЕ АНГЕЛ Я! — крик раненного зверя, как крик души, рвущейся из клетки на свободу…

***

6 ноября 2012

По правде говоря, я никогда не причислял себя к тем, кто мечтал о встрече со своей идеальной парой. Более того, несмотря на всю эту шумиху вокруг истинности, я относился к данному понятию довольно нейтрально.

Да, я не мог отрицать, что истинность действительно существовала. Потому что в окружении моих тогда еще живых родителей были люди, которые уже успели найти своих предначертанных, и лишь одним своим присутствием они с легкостью доказывали, что истинность — это не миф и не легенда, а абсолютный факт.

Однако, я все же не пищал восторженно, слушая рассказы о волшебной любви, что была прочнее всего в этом мире, или о бурных инстинктах, которые тяжело было сдерживать при виде своего партнера. Меня совершенно не трогали истории о крепкой связи и о том, насколько чертовски хорошо иметь рядом того, кто судьбой тебе был уготован.

Я спокойно мог вынести и поддержать любой разговор об истинности, пока это не переходило в настойчивую идею навязать мне подобного рода мысль. Ну а с появлением Ливана в моей жизни, я вовсе перестал участвовать в этих пустых беседах.

Когда же я узнал о нас с Хеджином, то воспринял все слова как глупую шутку. И причина моего скепсиса, по которой я отказывался верить в нашу с ним связь, была не в том, что он оказался страшно одержимым насильником, а в другом — моя сущность молчала. Она не откликалась на волка Хеджина, не рвалась к нему и не признавала в нем своего истинного. Омега внутри меня не реагировал так, как должен по своей природе. С моей стороны не было ни симпатии, ни малейшего влечения, напротив, я чувствовал только отвращение и безграничное желание поскорее сбежать…

***

      Ливан стоит полубоком напротив длинного дивана в гостиной и устремив взор в дальнее окно, пытается усмирить своего внутреннего волка.       Два часа назад, пока он находился на совещании, поступил звонок от телохранителя, приставленного следить за Ынджи, и сообщил новость, которая в два счета вывела альфу из себя, вынудив все бросить и поспешить домой.       — Скажи, насколько надо быть тупым, чтобы днем устраивать побег из особняка, напичканного камерами и охраной? — он не поворачивает головы, сохраняя осанку прямой, а голос ровным. — Еще и сына моего хотел забрать, — звучит насмешкой.       — Ты не дал мне другого выбора, — твердо, не зажимаясь, отвечает Ынджи.       — Я тебе его давал десять лет назад, — вздыхает мужчина и переводит взгляд на омегу. — Сейчас я уже не настолько щедр. Но хочу переспросить, твои родители все-таки врали насчет твоих умственных способностей или ты с возрастом растерял мозги?       — Ты не сможешь удерживать меня вечно, я все равно сбегу, — пропуская мимо ушей бессмысленный вопрос, цедит сквозь крепко сжатую челюсть.       Густая бровь любопытно взлетает наверх, альфа не торопясь подходит к дивану, вытаскивая руки из карманов брюк, и садится рядом, соприкасаясь своим коленом чужой ноги. Не позволяет омеге отодвинуться, тут же обхватывает ладонью заднюю часть шеи, приближая ничуть не испуганное лицо к себе.       Пока они смотрят друг на друга, между ними вспыхивает злость, которая рождается в Ливане из-за идиотской упертости, что явно читается в серых глазах.       — Ты можешь сбежать хоть на Северный полюс, я даже там тебя найду, — пальцы впиваются в нежную кожу, слегка царапая. Но Ынджи виду не подает, игнорируя неприятное касание. — Только прежде, чем совершишь еще одну глупость, хочу, чтобы ты знал. В следующий раз, когда ты осмелишься обокрасть меня и попытаешься забрать моего наследника, я аннулирую наш договор и выставлю тебя за дверь без единого шанса на встречу с Чонгуком.       — Нет! — слишком резко, слишком жалобно. — Пожалуйста, Ливан, ты же знаешь, какая у нас с Гуком связь. Он будет плакать, если меня долго не будет рядом.       — Так не доводи до греха, — шепот оседает липким слоем яда на чужих приоткрытых губах. — Подумай о сыне. И никогда не забывай, кто я такой, — остается печатью на ушной раковине, после чего мужчина медленно отстраняется, убирая свою руку.       — Я не хочу больше под него, — плаксиво выдавливает омега, когда Ливан поднимается с места. — Не мучай меня, — и именно в эту секунду ему неважно насколько жалко он выглядит. Поднимает блестящие глаза, показывая всю боль, запертую внутри него.       Ливан в своей обычной манере, не спеша, в желании напомнить, в чьих руках находится корона всевластия, поправляет манжеты на белоснежной рубашке, пошитой специально на заказ из дорогого французского материала. Большой палец по привычке касается запонки с именной гравировкой, будто проверяя на месте ли все. Под контролем ли…       Ладони вновь исчезают в карманах. Ливан опускает глаза и взгляд скашивается на супруга, что сидит в сгорбленном положении в ожидании помилования.       — Сочувствую, — но голос не пропитан сожалением. — Теперь это твоя обязанность как омеги — доставлять удовольствие своему истинному. К тому же, — он слегка разворачивает корпус, склоняя голову набок, — может, вынесешь из этого какой-нибудь урок.       — Мы не истинные! — выкрикивает. Последний слог теряется в воздухе, когда к горлу подкатывает давящий ком. — Зачем ты лжешь?       — Истинные. Просто ты еще не осознал, — не поддерживая чужую эмоциональность, холодно произносит Ливан. — Я тоже не сразу понял, ведь его реакцию на тебя я замечал, а вот твою на него — нет. Но, поговорив с Хеджином… — он обрывает себя, растягивая губы в усмешке. — Вернее, позволив ему говорить о тебе, я снова увидел странный блеск в его глазах. Чересчур неадекватный. А когда миндальный феромон ударил в нос — до меня дошло, что к чему.       В повисшей тишине комнаты Ынджи сжимается еще сильнее, не сдерживая судорожный скулеж, раздается вибрация мобильного телефона. Ливан отвлекается, нажимает зеленую кнопку.       — Слушаю, — голос сразу приобретает стальные ноты.       — Господин Чон, на стройке западного филиала возникли трудности. Местные жители вышли с протестом и требуют прекратить работы. Ситуация накаляется, и Господин Чхве просит вашего немедленного присутствия.       — Черт! — раздраженно выругивается, играя желваками. — Передай, что я буду через полтора часа.       Он скидывает вызов и бросает на Ынджи безучастный взгляд.       — Сегодня не жди, у меня полно работы, — направляется на выход, лишь на пороге задерживаясь на миг, и оборачивается через плечо. — Как-нибудь на досуге почитай про одностороннюю истинность. Тогда все поймешь.

***

Я потратил, наверное, уйму времени, чтобы разобраться в том, что односторонняя истинность — редкое явление, а не ложь, бессовестно слетевшая с губ моего мужа.

Я перечитал колоссальное количество газет, тысячи статей в различных журналах и книгах — от признания тех, кто через это прошел, до сухих медицинских трактатов. Мне казалось, что я уже вполне мог бы написать и защитить диссертацию на эту тему — настолько я углубился в нее. И чем больше узнавал, тем яснее становилось одно: избавиться от Хеджина не получится. Не только потому, что у меня не было шанса уйти от него из-за угроз Ливана, но и потому, что сам Хеджин не отпустил бы меня.

Также, за всем этим изучением, я отлично понял, в чем конкретно заключалась месть твоего отца.

Видишь ли, односторонняя истинность похожа на невзаимную любовь, когда у одного тишина внутри, а у другого чувства, но умноженные на сто. Потому что туда вплетаются инстинкты, природа, запахи и химия. Это не просто эмоции — это программа, запущенная в кровь, которая доводит до ужасного фанатизма.

Ливан хотел, чтобы я на собственном опыте понял, что такое больная одержимость, чтобы увидел человека, который, наплевав на мое мнение, горит в сильном пламени своего желания обладать мной и моим телом.

Хеджину всегда было мало. Он не умел останавливаться. Звериная жажда забрать меня целиком была ощутима в его глазах, что с каждым разом становились темнее, в его руках, что безжалостно касались моей кожи, и в грубой хватке, после которой вырисовывались синяки. Он хотел, чтобы я принадлежал исключительно ему, хоть и знал, что его вседозволенность временная и длится до тех пор, пока Ливан позволяет этому происходить.

Изначально я сопротивлялся. Кричал, умолял, пытался схитрить и убежать. Но истина заключалась в том, что спастись можно было, лишь если бы Хеджин добровольно меня отпустил. Но он держал, заставляя проходить через всю боль, страх и омерзение — сначала к нему, потом к себе.

Постепенно в груди разрасталась пустота. Единственное, что в моменте оставалось — равнодушие. Безразличие ко всему, что со мной делают. Я перестал чего-то ждать и научился принимать все, как есть.

Смирение ломало меня, но оно оказалось куда легче, чем бесполезная борьба, где мне точно было не выиграть…

Я вот сейчас задумываюсь и понимаю, что дальнейшие события, о которых я буду говорить, до сих пор выходят за рамки даже моего воображения. Поэтому… стоит ли продолжать?

Мое мнение поменялось, не хочу, чтобы ты, Гук-и, находил эти записи, даже если правда прошлого чем-то может тебе помочь в настоящем. Надеюсь, что ты никогда не прочтешь все то, что тут написано, и этот текст не обрушится на твою голову лавиной, от которой некуда будет спрятаться.

Пусть эта тетрадь станет местом, где я могу быть по-настоящему честен в своих чувствах.

Пусть она будет моим лучшим другом, которому я точно не причиню вред, изливая свою душу.

Пусть все мои сказанные слова останутся между мной и этими строками…

***

      Нежные, хрупкие, беззащитные…       Они привыкли. Привыкли быть жертвами насилия двух жестоких альф. Быть объектами беспощадной мести одного и того же чудовища. Чувствовать острую, как лезвие ножа, боль, которая стала частью их самих.       Он привык к чужой грубости, садистской ярости и ледяному безразличию.       А он привык к чужой грязной одержимости, хищной похотливости и устрашающему собственничеству.       Но они и подумать не могли, что однажды встретятся в одном замкнутом помещении.       Здесь стены, будто окрашенные человеческой кровью, пульсируют в такт невысказанным терзаниям. Алая ткань тяжелых штор не пропускает последние проблески внешнего мира и впитывает в себя развязное чавканье, от того, насколько глубоко загоняют член в глотку, и хриплые звуки скулежа из-за невыносимого жжения в анусе.       Даже воздух тут красный — густой, с насыщенным железным привкусом страха, что оседает на языке и въедается в легкие. Двое омег оставляют на этой кровати больше, чем следы своих тел. Их отчаяние просачивается в обивку, пропитанную потом, спермой и слезами, и оседает пылью на полностью красной мебели.       Это место, где каждая эмоция материализуется.       Где бездушие одного монстра сплетается с жаждой абсолютного владения другого. Где зверская пренебрежительность и маниакальное влечение становятся небывалым ужасом в групповых игрищах. Где кипящая ненависть и ненасытное вожделение превращают любое прикосновение в пытку, а надсадные крики — в молитву.       Где Ынджи и Джиу приходится заново собирать себя по кускам, чтобы в конце концов можно было написать:       Нежные, хрупкие, беззащитные…       Сильные, закаленные, несокрушимые…

***

К тому моменту в глазах Ливана и Хеджина поселилась беспроглядная тьма. Они собственноручно потопили себя в деньгах, власти и безмерном величии, что давало им ощущение неприкосновенности. Оба ушли во всю эту жестокость настолько глубоко, что черта между человеком и монстром была стерта раз и навсегда.

Ливан чувствовал, что он на вершине, когда грубыми, сухими толчками выбивал из Джиу хриплые бессвязные звуки. Он наслаждался ролью короля, вершителя, как ему казалось, справедливости, и это знание вызывало в нем гордость за самого себя. За то, кем он стал.

А Хеджин…

Хеджин, словно расцветал, наблюдая за нашими с Джи страданиями. Он любил истеричные вопли, он обожал чужой страх и упивался своим величием. Но что действительно его воодушевляло и вело вперед — непрекращающаяся похвала от того, кто позволил ему сесть на трон.

Ливан понимал, что делает. Не скупился на подбадривающие слова, раздавал их легко, как подачку, но при этом точно, по-мастерски. Он знал слабые стороны Хеджина, знал о том, что тот рос в вечной неоцененной тени, не получая в детстве комплиментов — лишь черствость и презрение. И естественно, пока Ливан лепил из своего так называемого друга удобную для себя марионетку, даря ему взгляды, пропитанные фальшивой гордостью, Хеджин смотрел на него в ответ, как на кумира, наставника и Бога.

Он никогда бы не пошел против Ли, потому что до ужаса боялся увидеть в глазах твоего отца разочарование.

***

      — Вот тут тормози.       Уже привычный грубоватый голос Ливана разрезает спокойную атмосферу в салоне. Он лишь на мгновение отрывается от ленты новостей, бросая короткий взгляд в окно, где за стеклом проплывает декабрьский Сеул.       Bentley Flying Spur цвета мокрого асфальта плавно останавливается у входа престижного ресторана, тяжело выпуская теплый пар из-под массивного капота. Под скупыми лучами солнца его корпус блестит, отражая еле заметное мерцание новогодних гирлянд, лениво мигающих на фасаде заведения.       Серое небо висит низко, в воздухе — пронзительный холод, пытающийся пробиться сквозь пуховики и шубы. Снег, подтаявший за ночь, превратился в ледяную крошку и прилипает к подошве, а на асфальте — грязно-белая каша, создающая пробки на дорогах.       Все же, кто бы что ни говорил, но весну Ливан предпочитает гораздо больше. Там и погода поприятнее, и люди сговорчивее. Да и к тому же этот сезон похож на новую страницу в книге финансов: свежая, хрустящая, полная возможностей.       — Босс, потом ехать в компанию? — вопрос водителя выдергивает альфу из мыслей.       — Нет, сначала на фирму Чана заедем, — говорит Ливан и поворачивает шею, когда с едва слышным щелчком открывается задняя дверь.       На Хеджине толстое кашемировое пальто и зимние ботинки какого-то известного корейского бренда; короткая стрижка уложена аккуратно, в руках держит кожаные перчатки и портфель с документами.       Альфа садится внутрь черного салона и захлопывает дверцу, кладя вещи возле себя. В нос моментально врезается знакомый аромат кедра с примесью горького табака, который буквально въелся в каждую деталь этой машины, позволяя с первых минут распознать его владельца.       Хеджин откидывается на спинку, расслабляя плечи. С губ не сходит легкая улыбка, рассказывающая о том, что переговоры длиною в два с половиной часа закончились, и прошли именно так, как он и рассчитывал: продуктивно, напористо и в его пользу.       — Поздравляю, ты молодец, — Ливан звучит сдержанно, без ненужных пожеланий.       — Все благодаря тебе, мой друг, — взгляд зеленых глаз искрится. Хеджин энергично пожимает протянутую ему ладонь. — Спасибо, что познакомил нас.       Ливан кривит уголки губ в снисходительной усмешке.       — Радость — вещь хорошая, Хеджин, — тихо произносит мужчина. — Но не стоит ее показывать каждому. Благодарность же — это дешевая валюта в нашем обществе. Я бы сказал, это слабость, особенно, когда ты демонстрируешь ее перед тем, кто дал тебе повод. Учись держать лицо, и помни, статусный человек не благодарит, а запоминает.       — Столько лет прошло, а ты все еще придерживаешься роли педагога, — едва усмехается.       — Я обещал научить тебя всему, что знаю. И я учу, — Ливан проводит пальцами по экрану планшета, пробегаясь глазами по заголовкам. — Тебе пора избавляться от своей детской, травмированной стороны и стать мудрее. Ты давно закопал отца — и в прямом, и в переносном смысле. Так что теперь нет смысла жить прошлым.       Помолчав, он сморщивается и вдруг цокает:       — И смени уже свою машину. Вечно она у тебя ломается.       Хеджин фыркает, и смешок быстро переходит в тихий хохот, отчего плечи начинают слегка подпрыгивать.       — Настолько надоело меня подвозить?       — Ты должен выпячивать свои достоинства. А твоя развалюха не создана для этого.       Преодолев часть пути, Bentley мягко заворачивает направо, стоит светофорной стрелке загореться зеленым. Водитель ловко выруливает на длинную трассу и вливается в поток из десятков автомобилей, плавно лавируя между ними.       Ливан придвигается ближе к дверце и, судя по сосредоточенному профилю, основательно погружается в новости. Хеджин не отвлекает, изредка одаривая друга косыми взглядами.       Альфа нервно постукивает по хромированной ручке сбоку, обдумывая вопрос, который вертится на языке еще с момента, как он вышел из того ресторана. И вот, когда машина перестраивается на среднюю полосу, мысли сами формируются в слова.       — Ливан, могу я этим вечером встретиться с Ынджи?       — В смысле вечером? — недоумевает. — У вас для этого есть специально отведенные дни.       — Даа, — немного неловко тянет, издавая странный смешок. — Но сегодня такой тяжелый день, хочется снять напряжение.       Ливан медленно изгибает бровь, и видя, что Хеджин серьёзен, блокирует свое устройство, не убирая его слишком далеко.       — Не забывай, что Ынджи — мой муж, — четко отрезает. — У нас ребенок, и воспитание моего сына намного важнее твоих плотских утех, — он сразу расставляет границы, напоминает, у кого спрятаны козырные карты, и предупреждающе выпускает небольшую концентрацию своего феромона, когда замечает в чужих глазах мимолетный ревностный блеск. — Держи себя в руках. Я не ставлю запрет на ваши встречи, но они будут проходить строго по определенным дням.       — Понял, — почти рычащее.       — Ты же в курсе, Чонгук сейчас находится в достаточно сложном возрасте, — поясняет свою категоричность, чуть смягчая углы. — Ему одиннадцать, он бунтует, поэтому не держи обид и в этот раз сними напряжение где-нибудь в борделе.       — Так и планируешь прятать Чонгука от всех? — меняет тему, временно закапывая на дне собственнические повадки.       — Это условие Ынджи.       Ливан опускает руку на центральный подлокотник и нащупывает сенсорную панель, пальцем касаясь нужной точки. Раздается щелчок, и верхняя крышка сдвигается, обнажая ряд бутылок с прохладной водой.       — И тебе обязательно выполнять это условие? — любопытствует Хеджин.       Дотянувшись до одной из бутылок, Ливан замирает, поднимая и поворачивая голову.       — Ты настораживаешь меня своими вопросами, — без тени улыбки говорит он.       — Просто уже столько времени прошло, а ты продолжаешь ему потакать.       — Я не потакаю, Хеджин, а выполняю условия нашей с ним сделки. Никогда не недооценивай противника, потому что даже слабый и милый щенок, которого ты вроде как приручил, может неожиданно начать кусаться.       Ливан резко замолкает, словно ставит точку в их диалоге. Откручивает крышку и делает несколько глотков, глядя в темное стекло окна. Затем облизывает губы, стирая с них капли, и возвращает все на места, пока Хеджин, чувствуя неловкость из-за своей неуемности, решает откинуть голову и прикрыть глаза, проваливаясь в недолгую тишину.       Потому что Ливан вновь заговаривает:       — У меня тоже есть разговор.       — Что-то серьезное?       — Ты же помнишь недавний деловой ужин с Господином Су?       — Конечно, — без промедлений кивает Хеджин.       — Так вот, его заинтриговал твой супруг, и он готов заплатить любую сумму за пару ночей с ним.       — Джиу?       — Я чего-то не знаю? У тебя есть еще мужья? — с легким налетом удивления спрашивает Ли.       — Постой, но у Господина Су есть муж… Мне они показались довольно счастливой парой. Да и к тому же Джиу в положении, разве это возможно?       — Тебе ли не знать, что для таких встреч, все мы наряжаемся и создаем картинку идеальных взаимоотношений. Что касаемо Джиу, тут я вообще не вижу проблемы, — чуть пожимает плечами. — Срок еще маленький, никто ничего не заметит.       — А как же ты? Больше не будешь к нему приходить?       — Причем здесь я? — смотрит на часы и тяжело вздыхает. — Мы с Джиу закончили. Все, надоело, стало скучно, поэтому не забивай голову бесполезными размышлениями. Я предлагаю тебе подзаработать. Выбор есть всегда, ты волен отказаться.       — Я могу подумать?       — Да сколько угодно, только не забывай, что у таких людей, как Су Ыён, терпение не бесконечно, — Ливан снова открывает планшет, рабочие заметки и резким движением разворачивает устройство в сторону Хеджина. — Раз мы заговорили о продажах… У меня появилась не совсем обычная идея. Хочу открыть аукцион.       Хеджин приподнимает брови, внезапно оживляясь.       — Ого, аукцион, — в его голосе улавливаются характерные нотки азартного игрока. — Картины, ювелирные изделия, секретная информация?       Ливан намеренно делает паузу, медленно проводя языком по верхним зубам, прежде чем растянуть губы в волчьей ухмылке.       — Нет, кое-что получше. То, что так сильно любят наши бизнесмены…

***

Дружба и совместная работа привели Ливана и Хеджина к тому, что они жили так, как им нравилось. Так, как им хотелось. Они делали абсолютно все, что вздумается без страха быть пойманными и наказанными. В их созданном алчном мире не существовало закона, потому что это понятие было для других. Для тех, кто слабее, кто ниже по статусу и меньше по кошельку. Для тех, кто все еще верил в сказку про то, где добро всегда побеждает зло…

Ливан научился быть опасным хищником, который, надевая костюм за двадцать тысяч долларов, чувствовал себя выше всех в этом мире, в то время как рядом находилась его дрессированная собачка и лаяла по указке своего хозяина.

Шли годы, месяцы, недели, и с каждым днем элитное общество прогнивало, возвышая твоего отца и разрешая ему укрепляться в уверенности, что ему можно абсолютно все.

Не было человека, который посмел бы посадить его за решетку.

Ни альфы достаточно храброго. Ни чиновника достаточно чистого. Ни закона достаточно сильного.

Тюрьма была для глупцов, которые не умели вовремя заплатить и не знали, с кем нужно налаживать связи…

***

      Кабинет старшего офицера полиции дышит противоречиями. Свежий слой краски на стенах безуспешно пытается перебить терпкий аромат потертых папок, годами впитавшийся в деревянную мебель. Сдержанные серые тона интерьера украшают лишь несколько наградных табличек и обязательный портрет президента. А массивный дубовый стол, доставшийся от предшественника, все еще хранит царапины прошлых лет.       Регулярные посетители — инспектора, следователи и другие сотрудники — всегда входят сюда с осторожностью. Уважительно стучат, тщательно вытирают подошвы обуви, почтительно кланяются и едва ли осмеливаются спорить с главным начальством.       И только один человек, наглость которого растет пропорционально его состоянию, может позволить себе зайти в этот кабинет, как в свой собственный офис.       Дверь распахивается, впуская внутрь энергичную фигуру бизнесмена. Улыбка от уха до уха освещает пространство, создавая странный диссонанс с хмурой погодой за широкими окнами. Он проходит вглубь с радостно распростертыми руками, словно у него встреча назначена не с новоиспеченным полковником Кан Сыхёном, а с хорошим надежным другом.       — Полковник Кан, — голос звенит весельем, — неужели мне удалось к вам прорваться? Добрый день.       Сыхён, прервав тихий разговор с майором, который заглянул сюда полчаса назад, медленно поднимает голову, не выражая каких-либо эмоций. По нему не скажешь, рад он или нет визиту мужчины, но тем не менее профессиональная вежливость дает о себе знать, и он пожимает чужую раскрытую ладонь.       — Добрый, Господин Чон. Вы уж очень настойчивы. Решил вас больше не мучить.       Ответом становится громкий, наигранно-раскатистый хохот, резко вылетевший из груди Ливана и звонко отразившийся от стеклянных поверхностей.       — А мне нравится ваш настрой, — одобрительно щелкает пальцами, моментально затихая. — Не познакомите нас? — окидывает оценивающим взглядом статного, довольно солидного мужчину в черном кителе.       — Ну чего ж не познакомить, — Сыхён отходит чуть вбок. — Майор нашей полиции Кан Минджун.       Альфа стоит неподвижно, лишь немного кланяется, пристально изучая бизнесмена напротив.       — А это, собственно, Чон Ливан…       — Известный миллиардер Кореи, — со знанием дела договаривает Минджун, и сжимает ладонь в формальном рукопожатии. — Приятно познакомиться.       — Взаимно, — давит усмешку, в то время как пальцы сильнее сжимают руку майора.       — Я тогда пойду? — обращается к полковнику, сохраняя лицо серьезным. — Потом договорим.       — Давай. Наберешь Юбина, передавай ему привет от меня, — похлопав по чужому плечу, Сыхён предлагает бизнесмену присесть.       — Рассказывайте, по какому поводу решили лично пожаловать?       Ливан усаживается в кресло, удобно устраиваясь в нем. Лениво перекидывает ногу на ногу и задумчиво проходится кончиком пальца по губам.       — Майор — это ведь сын генерала Кана и ваш племянник?       — Все верно. Не думаю, что это секрет, — переплетенные в замок пальцы ложатся на поверхность документов.       — Слышал, у него есть шестнадцатилетний сын, который переехал в Америку год назад. Думает там поступать?       Бровь полковника ползет вверх, отчего на лбу образовываются возрастные морщины.       — Ваш вопрос как-то относится к нашему диалогу?       — Смотря с какой стороны посмотреть, — Ливан расслабляется, буквально разваливается в кресле и постукивает по подлокотнику. — Я бы мог посоветовать парочку отличных университетов, если…       — Благодарю, — повысив голос, Кан перебивает младшего альфу, но делает это все еще с акцентом на уважение, — думаю, Минджун и его супруг сами способны разобраться с образованием их сына.       Ливан раздраженно толкает язык в щеку, изучающе скользя по лицу напротив. Он знал, что будет непросто и с первого раза не получится, поэтому припас для такого случая нечто поубедительнее. То, отчего Сыхёну будет трудно отказаться…       — Кстати, принес тут вам кое-что, — протягивает через стол журнал, что все это время был в его руках.       — Господин Чон, — выходит из уст терпеливое, — может, перейдем уже к насущному?       — Да вы хотя бы взгляните. Элитное же издание…       Понимая, что не отстанут, Сыхён неохотно, с еле заметным сопротивлением раскрывает журнал, мельком взглянув на Ливана исподлобья.       Поначалу альфа просто делает участливый вид, пока страницы с таунхаусами и огромными особняками мелькают под его пальцами. Бумага шуршит неестественно громко в натянутой тишине, он механически листает и случайно задерживает свое внимание на ценах, что достигают бешеных сумм, и тяжело сглатывает.       Ему потребуется лет десять пахать в новой должности, ничего не есть и не пить, чтобы выкупить хотя бы часть одного из таких домов.       Внезапный спазм сдавливает его горло. Он резко прокашливается в кулак, думая, что успел прикрыть им свою настоящую реакцию, и поднимает нечитаемый взгляд.       — Ну и зачем мне это? — тон ровный, только в уголке рта дрогнула мелкая мышца.       — Как же? — наигранно изумляется Ливан. — Разве вы не планируете приобрести жилье в ипотеку? Поразительно, — голос становится вязким, как мед с ядом, — вы принесли в жертву свою личную жизнь, ради сорока лет верной службы нашей стране, но так и не смогли заработать на шикарный двухэтажный дом.       Отчетливые удары жирных капель дождя по стеклу и тиканье настенных часов неприятно стучат по вискам в очередной наступившей паузе. Альфы молчаливо сканируют друг друга, и в голове Сыхёна зарождается догадка, которую он не спешит озвучивать.       — Учитывая, кто вы такой, — откладывает глянец, чуть подаваясь вперед, — я не буду тратить силы на вопросы об источнике вашей осведомленности. Однако все же уточню… Чего же вы хотите, Господин Чон?       — Я просто хочу познакомиться поближе с таким приятным и умным человеком, как вы, полковник Кан.       Сыхён откидывается на спинку, запрокидывая голову, и посмеивается, не размыкая губ.       — Боитесь неприятностей и пришли искать страховку? — вновь смотрит на мужчину, любопытно дергая бровью. — Вы здесь, чтобы купить меня?       — Ой, зачем же так грубо? — театрально оскорбляется, но тут же с улыбкой произносит: — Вы переверните на страничку девятнадцать. Мы могли бы обсудить особые условия покупки этого… замка.       Пальцы Сыхёна непроизвольно сжимают обложку, оставляя на ней заметные смятые следы, как только он открывает нужную страницу. Перед ним раскидывается особняк, похожий на архитектурную мечту — безупречный минимализм с налетом агрессивной роскоши. Панорамные окна, плоская крыша, просторная терраса, гараж и бассейн. Во рту пересыхает от мысли, что именно в этом доме у него есть шанс провести свою старость.       — Что я буду должен? — роняет хрипло.       — Друзьям, которые ценят мои скромные просьбы, я помогаю совершенно безвозмездно, — за словами прячет намек.       Сыхён еще раз проходится по идеальной картинке действительно роскошного дома и закрывает журнал, кладя его на край с аккуратным стуком.       — Вы действительно настолько уверены в том, что я соглашусь с вами дружить? — прищуривается.       — Если бы вы хотели отказать, мы бы не обсуждали это столь долго, — мягко подмечает Ливан. — Вы прагматик, полковник Кан. К тому же на ваши плечи давят погоны, поэтому я снисходителен к вашей медлительности. Я не тот человек, который будет растрачивать свое время попусту, и прекрасно вижу желание в ваших глазах.       — Я могу дать ответ позже?       — Сссс, — тянет воздух сквозь сжатые зубы, — к сожалению, мне нужен ответ именно сегодня.       — К чему такая спешка?       — Скоро открытие моего нового детища, и оно не совсем легальное. Я не имею права подойти к этому делу безответственно, так же как и не могу до конца доверять своему окружению, поэтому мне необходим щит, который в случае чего всегда прикроет.       — Подробности будут?       — Будут. Но только, когда получу свой ответ.       Со вздохом полковник отводит глаза в сторону, будто пытаясь оттянуть момент решения. Внутри него яростно сталкиваются две личности: одна — острый скальпель логики, вторая — сладкий сироп возможности. Одна трезво оценивает риски и последствия, а другая чувствует заманчивый шанс, который вот так просто упускать нельзя.       И Сыхён сдается своей жадности, что волной поднимается с глубин и накрывает разум.       — Ежемесячный платеж в два миллиона вон, полная оплата университета Юбина, — он звучит твердо, взгляд падает на журнал, — и тот дом на девятнадцатой странице.       — А вы не промах.       — Вы пришли ко мне, а не я к вам.       — Вы абсолютно правы, полковник, — вкрадчиво шепчет, растягивая губы в своем триумфе.       Они оба поднимаются и одновременно протягивают друг другу руки — жест, который скрепляет не просто сделку, а начало игры, где ставки выше, чем кажется.       — Договорились.

***

Спустя почти семь лет я начал замечать, что наши, так называемые, групповые сеансы происходят все реже, а затем они и вовсе прекратились. Я понял, что вновь был заперт в той же отвратительной красной комнате один на один с Хеджином. Он по-прежнему трахал меня, разрывая на части не только телом, но и словами, руками и взглядами.

В принципе к тому моменту я уже был выжжен изнутри, так что мне было все равно. Я привык и смирился со своей участью.

Однако мне все же было любопытно, куда делся Джиу…

Не то чтобы я ждал его появления — скорее настораживала тишина со стороны Ливана, да и Хеджин изменился. Стал дерганным, каким-то напряженным, будто чего-то боялся или что-то прятал.

Ну, и мои догадки оказались не напрасны.

На одном из очередных светских приемов, куда меня затащил твой отец ради красивой картинки для публики, я увидел Джиу, а после услышал то, что, скорее всего, не предназначалось для моих ушей…

***

      Неизвестно какой по счету светский прием, на который Ынджи был вынужден тащиться из-за бескомпромиссного тона мужа, в стенах роскошного и чересчур вычурного заведения, где воздух пропах смесью дорогих духов, ароматами изысканных блюд, фальшивым дружелюбием и перешептываниями о чьей-то неудачной пластике.       Ресторан сверкает позолотой и хрусталем, но за этим блеском сквозит какая-то отчаянная, почти комичная попытка казаться значимым. Шампанское в бокале омеги давно потеряло пузырьки, еще час назад, когда ему пришлось слушать бесконечные рассуждения Ливана о слиянии их активов с китайским инвестором. Каждое слово впивалось в виски, как тупая игла, и сейчас, стоя за высоким столиком в новом серебристом костюме и рассматривая всех этих богатых альф, он впервые чувствует себя настолько некомфортно, что хочется сбежать.       — Сегодня не твоя казнь, милый, — приторно-ласковым голосом сообщает Ливан, чуть склоняясь к чужому лицу. — Ты можешь расслабиться и отдохнуть.       — Я не получаю удовольствия, находясь в этом отвратительном месте в не менее отвратительной компании, — поворачивает голову, добавляя с кривоватой улыбкой: — То есть, с тобой.       — Твоя искренняя ненависть подобна сладчайшему сорту меда, любимый, — шепчет с той же напускной нежностью. — Остановись, иначе я не смогу контролировать свое возбуждение.       Язвительный ответ не заставляет себя долго ждать.       — Не сотри ладонь, когда будешь дрочить в туалете, — и отворачивается, закатывая глаза.       Делает глоток воздуха и почти закашливается, стоит споткнуться взглядом о знакомую фигуру, направляющуюся прямо к ним.       Хеджин ступает по паркету, словно рассекает пространство зала. Черный смокинг с атласными вставками шикарно прилегает к телу, а рубиновые запонки сверкают кровавыми бликами. Но страшнее всего глаза — два изумруда, пылающие знакомым хищным блеском, прикованные к серым омутам с первых секунд.       Ынджи чувствует, как желудок сжимает спазмами, как в горле образуется тошнотворный ком и ладони становятся влажными. Чтобы предотвратить катастрофу, он быстро переключается на Джиу, одетого этим вечером по особенному элегантно. Омега легкой походкой следует за своим супругом, весь светится и не похож на человека, который подвергался насилию много лет. Ынджи хмурит лоб, пытаясь понять, что изменилось, и когда пара приближается, его взгляд непроизвольно падает на едва округлившийся животик, спрятанный под изумрудной тканью блузки.       — Почему ты не сказал? — единственное, что успевает прошептать Ынджи мужу перед тем, как миндаль забивает ноздри, а по правую руку встает Хеджин.       — Ливан, — коротко кивает другу и сразу же обращает внимание на того, при виде которого эмоции тяжело брать под контроль. — Здравствуй, Ангел…       «Мой» — остается не озвученным ради приличия.       Хеджин аккуратно целует тыльную сторону ладони истинного, смотря на него, как на совершенство. Он очень торопился, чтобы вновь ощутить этот дивный аромат орхидеи, заполнить им легкие и успокоить зверя внутри.       Ынджи Хеджину мало. Всегда мало…       — Добрый вечер, — Джиу не обращает внимания на поведение супруга, который стал для него чужим человеком, не умеющим отказывать себе в удовольствии даже на глазах у сотни уважаемых людей.       Ынджи мягко, но настойчиво высвобождает свою руку из хватки альфы, чьи пальцы на мгновение сжимаются сильнее, прежде чем отпустить. Он намеренно переключается на Джиу, чтобы избежать нежеланного контакта.       — Прости за личный вопрос… — взгляд падает вниз, затем снова поднимается вверх. — Вас можно поздравить?       — Ах, да, — на лице Джи появляется милая ямочка. — Нам пошел шестой месяц, — обнимает животик, широко растягивая уголки губ. — Жду не дождусь его появления.       — Уже знаешь, кто будет? — спрашивает, поглядывая боковым зрением на Ливана. Альфа смотрит куда-то вдаль, будто вообще не слушает чужой разговор; вид у него спокойный.       — Конечно, это омежка, — вздыхает, уносясь мыслями в прошлое. — Я, по-моему, с класса десятого мечтал, чтобы первым родился омега. Мы даже с моим бывшим возлюбленным планировали нашего общего ребенка назвать Суваном. Мне так имя понравилось, что Хеджин был не против оставить его. Так что теперь я точно знаю, как будут звать нашего карапуза.       Ынджи чуть усмехается и, вздернув бровь, находит повод поддеть мужа.       — Так ты тоже хотел назвать своего ребенка этим прелестным именем? А почему не поделился со мной?       Ливан медленно переводит на него взгляд с высоты, при этом оставаясь с невозмутимым выражением лица, и ровным тоном произносит:       — Ты наговорился? Пошли потанцуем, — и, не дожидаясь ответа, хватает омегу за запястье, молча уводя за собой.       Роскошный зал тонет в приглушенном свете люстр, пока Ливан, пробираясь сквозь гостей, ведет Ынджи к танцевальной зоне.       — Почему не рассказал про беременность Джиу? Только не говори, что не знал. Не поверю.       — А я должен был тебе что-то рассказывать? — мужчина притягивает омегу ближе одним резким движением. Их груди почти соприкасаются, и его пальцы впиваются в узкую талию с холодной точностью. — С каких пор вы с Джиу стали подружками, что тебе необходимо о нем все знать?       — Просто тогда мне понятно, почему ты больше не приходишь с ним в красную комнату, — тихо объясняет омега.       Тягучая мелодия патокой разливается по всему пространству, позволяя свободно и не спеша переставлять ноги, медленно кружась в своем темпе. Ливан, сузив глаза, будто рассматривая нечто увлекательное вдалеке, делает несильный выпад вперед, резко разворачивая их тела, продолжая плавно двигаться.       — Соскучился по групповухе? — альфа произносит это так спокойно, как если бы обсуждал погоду на бизнес-ланче. Но уже через миг его голос приобретает похотливые нотки. — Я думал, тебе Хеджина достаточно.       По спине Ынджи пробегается липкий холодок, напоминающий ему о его нынешней реальности. Он вздрагивает, не успевая проконтролировать свою реакцию, однако быстро смахивает тень страха при упоминании ненавистного имени и делает вид, что не услышал последних слов.       — Я удивляюсь, как при таком стрессе Джиу вообще удалось забеременеть и доносить плод до приличного срока.       — Ты лучше с таким же энтузиазмом занялся бы воспитанием нашего сына. Мне не нравится его поведение, Ынджи.       — Он бунтует, потому что хочет ходить в художественную школу, а не сидеть в кабинете и слушать о бизнесе. Ему одиннадцать, Ливан, и у него другие интересы.       Чонгук заинтересовался творчеством около года назад. Зашел на YouTube с целью посмотреть один видеоролик по разбору компьютерной игры, и залип на случайно попавшемся мини-ролике, где парень за пять минут нарисовал портрет красивого омеги. Можно сказать, с того дня у Гука родилось нестерпимое желание рисовать.       Он попросил Ынджи купить ему альбом, карандаши, фломастеры, краски, и начал самостоятельно учиться создавать шедевры. Сначала, естественно, выходило не очень. Но Чонгук был довольно трудолюбив, особенно к тому, что нравилось, поэтому постепенно он раскрывал скрытый талант, рисуя различные небольшие картинки для преданного фаната. Для своего папы.       И вот уже два месяца Гук периодически умоляет Ынджи записать его в художку, ну или хотя бы нанять репетитора, который смог бы помочь улучшить навыки. Альфа также пытается уговорить отца, зная, что тот против каких-либо увлечений, если они не касаются всего, что связано со строительством и недвижимостью. Но Ливан непробиваем и видит в сыне лишь наследника империи «Formula de vivienda».       Собственно, в этом и заключается их главный конфликт.       — Мне плевать, — не подбирая выражений, выплевывает Ливан. — Твоя обязанность вдолбить в его неразумную голову, что ему должно нравиться и что нет.       — Ты себя слышишь? Это же ребенок, а не твой клон! — возмущенно выпаливает Ынджи. Брови лезут на лоб, и он чуть отстраняется, чтобы взглянуть в глаза мужа. — Я понимаю, что тебе это чуждо, но ты же понимаешь, у каждого человека есть свои желания. Никто не виноват, ему просто пока неинтересно слушать про рынок бизнеса и про твою Формулу.       — Я не намерен ждать, когда этот интерес проявится, — Ливан замедляется одновременно с тем, как его взгляд становится острым. — Чем раньше он осознает важность знаний, которые я ему даю, тем хорошо будет подкован в любой теме к восемнадцати годам. Поэтому будь добр, поговори с ним, иначе это сделаю я, — выделяет интонацией, — а ты знаешь, каким я бываю, когда меня злят.       Ынджи силится, чтобы не начать новый спор и не вывести Ливана окончательно. Он с тяжестью и обидой за сына вздыхает и покладисто кивает.       — Постараюсь.       — Вот и отлично. Иди, выпей чего-нибудь, мне нужно отойти в уборную.

***

      Ливан выходит из кабинки, поправляя рубашку, которую только что заправил за пояс, и подходит к раковине. Зеркала уборной для альф отражают его безупречное спокойствие, пока он мылит руки, наблюдая, как пена стекает по длинным пальцам.       — Не рассказал ему правду? — словно из ниоткуда в проходе появляется Джиу.       Ливан даже не одаривает омегу взглядом, продолжая мыть руки.       — О чем ты?       — А ты быстро теряешь память, когда тебе это нужно, — он проходит дальше, вставая позади мужчины в нескольких сантиметрах.       — Джиу, — Ливан наконец поднимает глаза, в которых безразличие и ничего более, — то, что ты больше не скулишь подо мной, как побитая собака, еще не значит, что я стал милым и спущу тебе с рук дерзость.       Омега усмехается.       — Раз ты такой смелый, иди, и поведай своему мужу, что я ношу под сердцем твоего ребенка. Расскажи, что он был зачат в день моей течки, когда ты обхаживал меня, словно я твой омега. О, или, может, расскажем ему, каким нежным ты порой был, стоило былым чувствам взять над тобой верх. — Джиу тараторит без умолку, банально ожидая хоть какой-то реакции.       Но Ливан лишь шумно выпускает воздух из легких и отрывает бумажные полотенца, чтобы вытереть влагу.       — Мне иногда трудно с тобой вести диалог, — он разворачивается. — Никаких чувств во мне уже очень давно нет. И то, что где-то я был мягче, говорит только о том, что моя голова соображает и знает, что можно убить регулярной грубостью, — выкидывает мокрые салфетки в мусорный контейнер и идет к выходу. — Поэтому попридержи свои фантазии и ступай к мужу, пока я еще щедр на доброту.       — Ты испугался.       Ливан замирает, просовывает ладони в карманы, сжимая их в кулаки, и медленно облизывает губы.       — Я ничего не боюсь.       — Боишься! — упрямо стоит на своем. — Один ребенок растет в семье, в которой нет любви между отцом и папой, а второй зачат из жесткой мести. Тебе стыдно перед ним! — делает шаг вперед, яростно указывая на альфу. — В этом и вся причина, почему ты убедил Хеджина взять ответственность за этого ребенка. Потому что ты этой ответственности боишься. Думаешь, что он родится, вырастит и возненавидит тебя за мерзкое отношение ко мне, — еще два шага, и он оказывается совсем близко. — Как бы ты ни противился, но тут, — указательный палец тычет в грудь, — все еще живет совесть и чувства. Только ты уперто их закапываешь на глубине, считая, что, обнажив их, покажешься слабым и уязвимым.       Взгляд Ливана непроницаем, он вытягивает ладонь, не сводя глаз с Джиу, и отстраняет его руку от себя.       — Все высказал? Теперь слушай. Я закопал свои чувства в восемьдесят седьмом, когда мой любимый человек оставил меня, ушел, исчез и не вернулся. Не надейся, Джи, что у тебя получится вернуть хоть каплю того Ливана из прошлого. Даже если с твоих уст слетает доля правды, я не изменюсь. Знаешь почему? Потому что я осознанно выбираю путь, по которому иду. Вы с Ынджи пытаетесь промыть мне мозги, полагая, что я не понимаю, что творю. Но дело в том, что я, как раз наоборот, очень хорошо понимаю масштаб своих грехов и целенаправленно продолжаю их накапливать. Я не Хеджин, Джиу, мне известно, что со мной будет, если в этом мире появится человек, который будет настолько силен духом, чтобы уничтожить такую тварь, как я.       Решив больше не продолжать этот разговор, который абсолютно не имеет для него веса, Ливан разворачивается и уходит. Однако, стоит завернуть налево, он замирает, натыкаясь на Ынджи. Тот прислонился к стене и без лишних эмоций смотрит прямо на мужа.       Ни дрожи в пальцах, ни поджатых губ, ни намека на вопрос. Ынджи только смотрит, читая все в глазах напротив.       — Надеюсь, ты утолил свое любопытство? — усмехается Ли и проходит мимо, посчитав, что в объяснениях омега не нуждается…