Назови мою стоимость

Предыстория. Расплата за выбранный путь.

❝ Жизнь предлагает множество путей. Какой из них выбрать — решать нам. Однако не стоит забывать, что каждая дорога приведет нас именно туда, где нам суждено быть❞.

01/09/1990

      На часах: 2:45.       Двести семьдесят три дня терпеливого ожидания.       Тридцать девять нелегких, но самых лучших недель.       Девять месяцев, прожитых с замиранием сердца…       И вот он — холодный свет операционной, ширма, закрывающая вид на живот, звук металлических инструментов и подбадривающий голос анестезиолога, не позволяющего окунуться в крепкий сон.       Ынджи лежит в Т-образном положении: руки раскинуты по сторонам и надежно зафиксированы ремешками. Голова немного кружится, он не чувствует, когда омежголог делает надрез, не ощущает боли. Его окутывает момент: трепетный, волнительный и такой долгожданный.       Омега сейчас ни о чем не думает, кроме своего малыша, которого уже и не надеялся родить. Через годы безрезультатных попыток, через отчаяние и полное смирение, он наконец-то в шаге от того, чтобы стать папой.       Один вдох. Один выдох.       Одна минута. Одна секунда.       И помещение растворяется в первом отчетливом и пронзительном звуке.       Медбрат аккуратно подносит к лицу омеги его маленького, еще красноватого и теплого сыночка, который корчится и хнычет, сжимая крошечные пальчики в кулачки. Ынджи поворачивает голову и смотрит; по вискам текут слезы счастья, а родительское сердце разрывается от безусловной любви к этому комочку.       — Чонгук… — выдыхает он с дрожащей улыбкой.       Вмиг приходит усталость, и сквозь ускользающее сознание Ынджи улавливает только одно.       Крик новой жизни…

***

1 сентября 2012

С Днем Рождения, сынок!

Время застыло, когда мне показали твое крошечное личико. Мой мир перевернулся, сжался до одних лишь твоих черных глазок, таких ясных, в которых отразилась целая вселенная. Тебя унесли ненадолго, а у меня внутри вмиг вспыхнула тревога — нестерпимая, жгучая. Мне безумно не хотелось отдаляться от тебя ни на секунду.

Невозможно передать словами, Чонгук, тот трепет, что захлестывал меня, стоило медбрату принести тебя и вложить в мои руки. Я почти не дышал, пока кормил тебя, и постоянно рыдал, когда мне приходилось расставаться с тобой.

С твоим появлением моя жизнь разломилась пополам: на «до» и «после». И даже несмотря на то, что мое сердце все еще хранило мечту о счастливой семье с твоим отцом, я не почувствовал разочарования, когда в день выписки вместо Ливана увидел машину с водителем. Потому что рядом был ты. Такой маленький, беззащитный и нуждающийся в моем тепле.

Боже, Гук-и, как же я сильно скучаю по тебе… Как же сильно я хочу тебя обнять, сынок…

Нашел твой старый детский альбом, позорно расплакался и пришел в твою спальню. Кстати, с того дня, как ты больше сюда не приезжал, тут ничего не изменилось. Я только иногда делаю уборку, чтобы поддерживать ту чистоту, которую ты любил. Сижу на кровати и листаю фотографии; их здесь оказывается так много. Я и забыл, что обожал фотографировать тебя при любой возможности, но помню каждый момент, когда были сделаны все эти снимки.

Вот, например, на этом фото. Тебе тут от силы дня три. Маленький сверток, весь укутанный в одеяльце, и с торчащим кулачком. Вспоминаю, как меня охватывал страх, когда я держал тебя — ты был настолько хрупким, что мне казалось, что я могу по случайности сделать тебе больно. А ты тогда умело схватил мой указательный палец и сжал его своей ручкой, словно безмолвно просил ничего не бояться.

О, а на этом фото тебе уже почти два года. Ты здесь в забавной большой меховой шапке. Господи, как вспомню, как ты пыхтел и возмущенно бурчал, когда я пытался надеть ее на тебя… Хочется смеяться. Ты дико не любил эту шапку, но зимой, в безумный холод, именно она согревала твои ушки.

А это ты на ковре среди игрушек в своей комнате. Ты, видимо, недавно проснулся, потому что у тебя на голове гнездо из волос, а в руках твой плюшевый зайка. Помнишь его, Гук-и? Ты таскал его везде за собой. Отказывался без него кушать, купаться и спать. Как-то ты сказал, что зайка Куки — твой лучший друг, и он плачет, если оставить его одного.

Нужно поискать, возможно, твой Куки в коробке в кладовой.

Ой. Слышал бы ты сейчас мой смех. Я не могу… Смотрю на еще одно фото, тебе тут уже около шести. Стоишь на синем стульчике, весь в муке и с удовольствием поедаешь тесто, которое я приготовил для твоих любимых пирожков с вишней.

Довольный такой… Тебе очень нравилось помогать мне на кухне, и ты никогда не мог удержаться, когда видел тесто. Я тебя постоянно ругал и просил не есть его, потому что потом животик будет болеть. Но кто меня слушал, да, Гук-и?

Сколько же в небольшом альбоме собрано памяти… Поверить не могу, что тебе уже двадцать четыре, ты живешь в другой стране, окончил университет и занимаешься собственным бизнесом. Кажется, словно только вчера ты научился держать голову, переворачиваться на животик, сидеть, ползать, сказал свое первое слово:

— Па-па.

А затем сделал свои первые шаги…

***

      Сквозь полупрозрачную тюль в детскую проникает дневной свет с улицы, рассеиваясь по всей комнате, освещая не так давно обклеенные нежно-голубыми обоями с облачками стены, новую мебель и привычный беспорядок на полу из кубиков и машинок.       Семья Чон совсем недавно переехала в новый роскошный особняк.       У открытого шкафа сидит Ынджи на коленях и аккуратно складывает постиранные детские вещи. На его губы ложится мягкая улыбка, пока он прислушивается к чужому сопению позади себя. Чонгук-и, одетый в серую футболку и милый домашний комбинезончик, ползает вокруг своих игрушек и лепечет что-то невнятное, но по его сведенным бровкам и редким всхлипам можно понять, что он явно недоволен.       — Ку, — издает альфочка и падает на попу.       — Что такое, милый? — Ынджи оборачивается, складывая коричневые бриджи.       — Ку, — еще раз повторяет Гуки, хныкая, и своими черными влажными глазенками вперивается в папу.       Омега по-доброму усмехается и поворачивает голову в сторону, указывая туда пальцем.       — Ты же сам своего зайца усадил на тот пуфик, а сейчас потерял?       Чонгук радостно взвизгивает, становится на четвереньки и скорее перебирает ладошками и ножками, чтобы доползти до высокого комода, возле которого находится тот самый пуфик, а на нем сидит его любимый Куки.       — Не спеши, он не убежит от тебя, — посмеивается Ынджи, качая головой.       Альфочка тем временем добирается до зайца и, широко улыбнувшись, становится на коленки, выпрямляясь. Он тянет правую ручку к Куки, который смотрит на него своими вышитыми глазами, и хватает его за ухо, притягивая поближе. С неподдельным счастьем он гладит друга и внезапно начинает подниматься, опираясь второй рукой о край пуфика.       Медленно. Неуклюже. С покачиваниями. И не с первого раза. Но он встает на две ножки, не отстраняя от себя Куки.       — Гук… — одними губами шепчет шокированно Ынджи, все это время наблюдая за сыном.       Мальчик, удерживаясь за пуфик, делает первый неровный шаг, чуть разворачиваясь. Ножка становится косо, но он не падает. Пухлые щечки наливаются румянцем, он весь сосредотачивается, и делает второй неуверенный шаг.       — Сынок, — Ынджи прижимает к груди какую-то кофту и совершенно не шевелится, боясь спугнуть этот важный для малыша момент.       Чонгук шагает третий раз, затем четвертый — и тут же плюхается на пол. Он удивленно моргает, не понимая, что произошло, переводит взгляд на зайца, потом на папу, и неожиданно начинает хихикать.       Так заразительно, и так искренне.       Ынджи сам уже во всю улыбается и идет к сыну. Он берет его на руки, нежно целует в лобик и крепко обнимает.       — Мой умничка…

***

Пока ты переставлял свои пухленькие ножки, мое сердце отбивало сумасшедший ритм. Я смотрел на тебя и думал, как стремительно ты растешь, и как сильно мне хочется остановить время, чтобы прожить каждое мгновение подольше.

Хотел бы еще раз услышать твое «Агу» и посмотреть, как ты мило дрыгаешь ручками, пытаясь дотянуться до погремушки. Хотел бы снова искупать тебя в твоей ванночке и с удовольствием спеть тебе колыбельную на ночь.

Я бы многое отдал, чтобы вновь наблюдать, как ты учишься самостоятельно кушать или как надуваешь губки, если тебя не берут на руки.

Я мог бы бесконечно смотреть, как ты машешь мне на прощание перед своим первым днем в садике, а потом с огромным интересом слушать в тысячный раз, как ты рассказываешь о том, как он прошел.

Знаешь, Чонгук, я вот сейчас задумался. Возможно, нам с твоим отцом действительно суждено было сойтись… И, может быть, я ошибался, полагая, что пошел наперекор судьбе, когда решил во что бы то ни стало сделать Ливана своим.

Да, из всех жизненных путей, я выбрал самый сложный — тот, что потребовал много жертв, забрав мое спокойствие и омежье счастье. Но несмотря ни на что, я оказался там, где должен быть.

Я не могу о чем-то жалеть, потому что если бы я тогда отступил, позволив Ливану и Джиу быть вместе, велика вероятность, что я так и не стал бы твоим папой.

С твоим появлением я постепенно начал осознавать: на самом деле я любил не твоего отца, а образ, который когда-то нарисовал в своей голове. Я влюбился в эту идеализированную картинку, зациклился на ней, и в конце концов ослеп настолько, что перестал видеть реальность.

Все чаще я стал задумываться о разводе. Но тогда в моей жизни произошло нечто, что вырвало меня из привычного режима. И на фоне этих событий наша с Ливаном драма отошла на второй план.

Собственно, возвращаясь к истории, начну с того, что мои родители умерли. Сначала ушел папа; он ехал домой и внезапно потерял сознание, позже выяснилось, что у него в сердце оторвался тромб. Через месяц я столкнулся с еще одним ударом — умер отец; у него случился геморрагический инсульт, к сожалению, спасти его не удалось.

Я похоронил папу, носил траур, а потом мне пришлось набраться сил и хоронить отца. Прекрасно зная о моем шатком состоянии, Ливан решил воспользоваться ситуацией и — забрал то, что по праву принадлежало мне.

У отца было завещание, в котором абсолютно все после его смерти переходило в мои руки. Но на тот момент я скорбел, мне было не до юридических формальностей. Я не отвечал на звонки адвоката, отклонял любые попытки связаться. У меня не было ни сил, ни желания думать о деньгах — я просто пытался пережить боль и не сойти с ума.

Я не знал, что Ливан так поступит со мной…

А когда спустя пару месяцев все устаканилось и я позвонил адвокату, я узнал о том, что у меня больше ничего нет.

Ни единой воны…

***

      Шок от услышанного сменяется жутким, колким и едва сдерживаемым раздражением. Края коричневого тренча развиваются по сторонам при каждом шаге омеги. На нем — ярко-красный лонгслив, обтягивающий его стройную фигуру, и свободные джинсы, придающие повседневному образу больше стиля. Невысокие каблуки кожаных ботинок гулко отбиваются от пола, заглушая разговоры сотрудников, мимо которых, не оглядываясь, проносится Ынджи.       Переступая порог приемной, он игнорирует попытки секретаря остановить его:       — У Господина Чона посетитель, — доносится до ушей Ынджи писклявый взволнованный голосок.       — Мой вопрос поважнее будет, — грубо роняет омега, не сбавляя хода, и резко распахивает дверь в кабинет.       К нему сразу же обращаются две пары глаз.       В черных — мнимое спокойствие и легкий оттенок удивления. В зеленых же вспыхивает подозрительный огонек — тонкий, почти незаметный.       Ынджи даже не смотрит на незнакомого альфу, весь его фокус приковывается к мужу.       В тишине, нарушаемой лишь едва уловимым шумом улицы из приоткрытого окна, омега небрежно стягивает с себя верхнюю одежду и сбрасывает ту на ближайший диван, стоящий слева от него. В руках — смятые листы формата А4, согнутые злобным нажимом пальцев. Он резко выставляет их вперед, агрессивно борясь с желанием кинуть их в лицо напротив.       — Что. Это. Такое?!       — Судя по всему — бумаги, — невозмутимо отвечает Ливан.       — Какого черта на них написано, что все имущество моего отца теперь твое?       Мужчина вздыхает, словно утомленный этим разговором, и переводит взгляд на своего гостя.       — Господин Чан, если мои условия вам ясны, могу попросить вас оставить нас с моим супругом наедине? — Ли подмечает минутную паузу после своего вопроса и отлично чувствует в чужом аромате более насыщенные нотки, которых до этого не было.       Ливан подавляет ухмылку, ползущую на лицо.       — Разумеется, прошу прощения, — заторможенно переводит взгляд с Ынджи на Ливана и прочищает горло. — Я наберу вам, когда буду готов дать ответ, — и встает с кресла.       — Уверяю, нам обоим будет выгодно это сотрудничество.       Они пожимают друг другу руки, Чан учтиво кланяется, забирает свое пальто и покидает помещение, напоследок добавляя тихое:       — Мистер Чон, вы необычайно красивы в гневе.       Ынджи никак не реагирует, не прекращая сверлить Ливана недовольным взглядом.       — Ты ему явно нравишься, я его странный интерес ощутил еще на прошлогоднем приеме, — в басовитом голосе сквозит любопытством.       — Какого хрена ты творишь?! — пропуская мимо ушей слова мужчины, омега продолжает допытываться.       — Ты же знаешь, я не люблю, когда ко мне врываются без приглашения, — альфа чуть ослабляет галстук и расстегивает одну пуговицу на рубашке. — Но что больше всего я ненавижу — тупые вопросы, — подходит к окну, скрещивая руки за спиной.       — Ливан, не выводи меня, — цедит сквозь зубы.       — Откуда у тебя эти документы? Ты снова копался в моих ящиках?       — После беседы с адвокатом, мне нужно было убедиться в твоей наглости, поэтому да, я снова копался в твоих ящиках, — без доли страха произносит омега.       — Где наш сын? — будто не слушая мужа, спрашивает альфа.       — Он в машине с водителем.       — Ты оставил нашего ребенка одного? — оборачивается через плечо, изгибая бровь.       — Не переживай, он поел и спит, — рука, что удерживает бумаги, начинает трястись от напряжения. — Ливан, я же подам на тебя в суд, ты незаконным путем отобрал у меня наследство.       — Вперед, — пожимает плечами. — Только вот незадача, — наигранно вздыхает, — во-первых, тебя никто не принуждал подписывать бумаги, ты сам это сделал, добровольно. И во-вторых, у тебя ведь нет денег, чтобы оплатить услуги хорошего адвоката, который сможет доказать обратное и выиграть дело. А мои счета, которыми ты пользуешься, я могу просто заблокировать.       Ынджи пораженно выдыхает, рука с документами безвольно падает вниз.       — Зачем тебе наследство? У тебя и так куча денег, неужели мало?       Ливан поднимает немного голову вверх, вглядываясь в ясное весеннее небо, и прищуривает один глаз из-за ослепляющих лучей солнца. Погода сегодня шикарная, а внутри — покой. Нет ни одного разрушающего чувства, терзающего мужчину.       — Мне всегда будет мало, потому что теперь наличие денег — единственное, что меня волнует, — делает очередной глубокий вдох и разворачивается. — К тому же, если помнишь, я как-то обещал устроить тебе ад, — дергает бровью, — так вот, будем считать, что это разминка.       Из груди Ынджи вырывается нервный смешок.       — Ты можешь со мной спокойно развестись, зачем все усложнять?       — А ты мог просто от меня отказаться. Но нет, ты выбрал поиграть в счастливую семью, — на губах расцветает злорадная усмешка. — Теперь стоишь в моем кабинете и жалуешься? Ты сам все усложнил, Ынджи. И вот результат, — разводит руки, слегка приподнимая плечи.       — Тогда давай все упростим. Верни мне наследство, и мы с Чонгуком уйдем.       Ливану становится откровенно смешно.       — Чонгук — мой сын. Тебе не удастся его забрать, потому что в свои двадцать шесть у тебя нет ни работы, ни жилья, ни средств. Даже суд встанет на мою сторону, — просовывает левую руку в карман брюк и идет к рабочему месту, присаживаясь в массивное кресло. — Ты хотел семью — ты ее получил. А сейчас извини, милый супруг, но я передумал тебя отпускать, — неприятно скалится. — Начинается моя игра…

***

На тех документах, где было указано, что я, Чон Ынджи, якобы передаю все наследство своему законному супругу Чон Ливану и отказываюсь от любых претензий в будущем, действительно стояла моя подпись. И нет, она была настоящей.

Смутно помню тот вечер. Я уложил тебя спать в твою кроватку и сам пошел отдыхать. Слезы продолжали заливать мое лицо, пока я пытался не сойти с ума из-за бесконечных мыслей о родителях. Тогда твой отец приехал домой и стал суетливо подсовывать мне какие-то бумаги, настаивая, чтобы я подписал их как можно быстрее. Честно, я не вникал — сил уже не было ни разбираться, ни спорить. Просто расписался, лишь бы он оставил меня в покое.

Так я и оказался в тупике. Без денег, без поддержки и без крыши над головой…

Кстати, в тот день в кабинете Ли находился еще один альфа, которого я не сразу узнал. Но уже спустя сутки меня осенило — это был Чан Хеджин.

Я никак не мог взять в толк, зачем он снова появился рядом с Ливаном, учитывая, что весь прошедший год, на удивление, ни о Хеджине, ни о Джиу не было слышно. Ни малейшего упоминания, словно они мне привиделись.

Но эта встреча многое изменила. Она стала поворотной точкой…

***

      — Господин Чон, к вам пришел Господин Чан Хеджин, — раздается четкое из селектора.       Ливан отрывается от отчета, слегка массирует уставшие запястья и тянется нажать кнопку для ответа.       — Впусти. И приготовь мне кофе, — коротко отвечает он, голос ровный, как и всегда.       Он закрывает папку с отчетом и сдвигает ее в сторону. Затем выпрямляется в кресле, плавно откидываясь на спинку, и поворачивает шею, разминаясь.       Кабинет просторный, с широкими большими окнами, через которые проникает дневной свет. Высокие потолки, покрытые выбеленным декоративным гипсом; стены, обшитые лакированными панелями из темного дерева и местами оклеены строгими обоями в сером оттенке. Здесь размещена вся необходимая мебель: массивная, с характерными угловатыми формами. Справа от рабочего стола возвышается тяжелый книжный шкаф со стеклянными дверцами — внутри аккуратно покоятся необходимые папки с документами и пара статуэток. На журнальном столике возле дивана — пульт от телевизора, который висит слева от входа, и несколько свежих журналов.       Это помещение полностью отражает его владельца: холодное и сдержанно роскошное.       Дверь открывается, и на пороге появляется высокий молодой альфа лет двадцати шести с выраженными чертами лица и слабой улыбкой на губах. Его волосы зачесаны назад, подчеркивая лоб и резкие скулы. Он одет в пальто, под которым — черный костюм в тонкую белую полоску и того же цвета рубашка. Одежда идеально сидит по хорошо подкачанной фигуре, выверена до мелочей. На ногах — ботинки, а на руке поблескивают недорогие часы.       Хеджин проходит вглубь и склоняет голову.       — Добрый день, Господин Чон.       — Добрый день, — говорит Ливан в том же тоне и взглядом указывает на свободное место напротив.       Хеджин без лишней суеты подходит ближе, снимает пальто, вешая его на спинку, и спокойно опускается в кресло.       — Чай, кофе? — предлагает Ли, не сводя глаз с альфы.       — Нет, не нужно, — выставляет ладонь. — Спасибо, что согласились принять меня сегодня. Я не займу много времени.       — В таком случае, давайте перейдем сразу к делу.       Хеджин медлит, тщательно подбирая слова перед тем, как их озвучить. Он с детства такой; отлично осведомлен, что если перед ним — человек старше и выше по статусу, то каждая фраза может стоить ему очень дорого, сыграв против него.       — Честно говоря, я пришел, чтобы заручиться вашей поддержкой, Господин Чон.       В этот момент беседу мужчин прерывает негромкий стук, после которого дверь в кабинет снова приоткрывается, и внутрь заходит секретарь-омега, одетый по деловому: блузка пудрового цвета, заправленная в черные приталенные брюки, и каштановые волосы, убранные в пучок. В руках несет поднос с чашкой горячего крепкого напитка и блюдцем с тремя конфетами из темного шоколада.       Парень молча обходит стол, ставит кофе и тарелочку перед Ливаном и, кивнув в знак уважения с отточенной, машинальной вежливостью, так же тихо покидает кабинет.       Ливан, проследив взглядом за удаляющейся фигурой, в абсолютной тишине, берет чашку, делает один размеренный глоток и неторопливо возвращает ее обратно на гладкую поверхность.       — Вы не выглядите особо удивленным, — решает больше не растягивать паузу Хеджин.       — Ты тоже особо не похож на того, кто привык ходить с протянутой рукой, — подмечает Ливан, переходя на неформальный стиль общения. — Я слышал, что у твоей фирмы проблемы, но не думал, что все настолько плохо.       — Видите ли, мой бизнес полностью зависел от двух инвесторов, с которыми нам пришлось разорвать сотрудничество, и теперь я в поисках нового партнера.       Ливан с непроницаемым выражением лица отпивает еще немного кофе, после чего приступает неспеша разворачивать обертку.       — А что насчет твоего отца? Он не может тебе помочь? Чан Сыхён никогда не был бедным человеком. В жизни не поверю, что он когда-либо способен разориться, — и закидывает конфету в рот, медленно жуя и следя за чужими эмоциями, которые от него хотят спрятать под маской уверенного в себе человека.       Хеджин опускает глаза и закидывает одну ногу на другую, отряхивая с брюк невидимую грязь, словно отвлекаясь на мелочь. Но на самом деле берет недолгую паузу, прежде чем поднять взгляд и ровным тоном ответить:       — Мы с отцом в ссоре, так что я не могу на него рассчитывать.       Ливан чуть склоняет голову набок, а уголок губ приподнимается в легкой усмешке.       — Ну да, внебрачный сын его мужа… Сыхён наверняка тебя ненавидел.       Ли даже не пытается скрыть тот факт, что успел изучить личную информацию альфы. Хеджин же ведет себя сдержанно, не удивляясь подобному.       — Хорошо, а что насчет твоего тестя? Если мне не изменяет память, он при деньгах.       Брови Чана на миг поднимаются, демонстрируя тень несильного изумления.       — Вы разве не в курсе? Супруги Сон уже года четыре как банкроты.       — Что? — впервые за разговор в голосе Ливана появляется некая интонация.       — У них были долги, и чтобы их закрыть, Господин Сон продал свой бизнес и все семейное имущество. На оставшиеся деньги он помог сыну закончить университет и после переехал с мужем в Таиланд, открыв там небольшое кафе.       — Да уж… — звучит задумчиво. — Давно я не следил за жизнью этой семьи, — в его тоне нет ни капли сожаления — скорее отстраненная констатация. Будто он вспоминает старое фото, потускневшее от времени.       — Господин Чон, — Хеджин осторожно рушит создавшуюся тишину, ненавязчиво подаваясь вперед, — я бы не рискнул и не пришел бы сюда, будь у меня другой выход. Мне нужен человек, который вложится в мой бизнес и поможет взлететь.       — И ты решил, что я — подходящая кандидатура? — средний палец правой руки, локоть которой упирается в подлокотник, медленно скользит по нижней губе, Ливан смотрит исподлобья, чуть прищуриваясь. — Почему?       — Все очень просто, — более расслабленно откидывается на спинку кресла, ставя ноги пошире. — На данный момент вы являетесь одним из самых успешных молодых бизнесменов в нашей стране. Ваша компания в десятке лидеров на международном рынке, уверен, это еще не предел, — без колебаний говорит Чан. — Ну и… Мне кажется, что вы умеете видеть дальше остальных.       Хеджин замолкает, а Ливан не торопится что-либо отвечать на последнее заявление альфы. Взгляд черных глаз пристальный, внимательный, будто рентген.       — Я не рассчитываю на благотворительность с вашей стороны, Господин Чон, — продолжает мужчина, выдерживая прямой зрительный контакт. — Только на взаимную выгоду.       — И какая, по-твоему, моя выгода? — в голосе Ливана можно отчетливо услышать родившийся интерес.       — Хороший процент акций, — незамедлительно отвечает Чан.       Ливан на его слова усмехается — надменно, с оттенком насмешки.       — Процент падающих в своей цене акций?       — В этом и заключается выгода. Вы помогаете мне поднять компанию со дна, а взамен получаете абсолютно любой процент, который станет вашим дополнительным доходом.       Ливан опускает взгляд на стол, смотрит на чашку, затем — на две оставшиеся конфеты, и в полузадумчивом жесте берет одну из них. Кладет в рот, не спеша жуя.       В этот раз Хеджин решает подождать, хотя очередная пауза сильно затягивается, пока в голове Ли не возникает внезапный вопрос.       — Как ты познакомился со своим мужем?       — Нас свела Германия, — совершенно спокойно отвечает Хеджин, улыбаясь одними уголками губ. — Моя семья тогда уже как полгода жила там с момента переезда. У отца накопилась работа, которая требовала его внимания, и мы последовали за ним. Я поступил на первый курс в Гейдельбергский университет и познакомился там с Джиу.       Его взгляд становится нечетким, устремленным не на Ливана, а словно сквозь него. Мысли уносят Хеджина в далекое прошлое…       — Джиу был другим. Симпатичным, очень спокойным и слишком поникшим. Он все время ходил один, закрывался от мира и редко кого-то подпускал к себе. Мы просто однажды разговорились и поняли, что нас связывает внутренняя неугасаемая боль, — тяжело вздыхает, возвращаясь в реальность. — Наша боль была не похожа, но она появилась у нас из-за близких людей…       Ливан все так же сидит в кресле, тело напрягается, как струна, он глаз не сводит с альфы, сжимая челюсть сильнее, чем надо.       Он помнит Джиу слишком хорошо. Слишком ясно. Воспоминания о нем носят обжигающее тепло, которое мужчина предпочитает трансформировать в жгучую ненависть.       — Не сказать, что мы сошлись из-за большой любви, — возобновляет рассказ альфа. — Скорее нам было хорошо вместе, потому что мы понимали друг друга. А поженились, наверное, потому что появилась привычка, — смотрит прямо и замечает в чужом остром взгляде кое-что, что его цепляет. — Господин Чон, не хотел бы я, чтобы между нами с самого начала повисло недопонимание, так что скажу прямо… Я знаю о вашем общем прошлом с Джиу.       — Он рассказал?       — В то время мы многим делились друг с другом, — в подтверждение кивает.       — И ты не постеснялся прийти ко мне сегодня?       В Хеджине определенно есть нечто, что не позволяет Ливану закончить разговор и выставить его за дверь.       Возможно, дело в смелости и амбициях. В желании добраться до вершины, переступая через свою гордость.       — Чего мне стесняться? — жмет плечами. — У каждого свои скелеты в шкафу, мне нет до них дела. Прежде всего я пришел сюда обзавестись нужным для меня человеком.       А может быть, ему импонирует эта дерзкая уверенность, которую Хеджин умеет преподнести с утонченной вежливостью?       Ливан стучит пальцами по поверхности стола — мерно, сдержанно, будто обдумывает каждое следующее движение. Затем поднимается, убирая руки в карманы брюк, и, не глядя на Чана, отворачивается к окну.       — Я хочу сорок процентов за свою помощь, — озвучивает после двухминутного молчания, тут же поворачиваясь обратно лицом к альфе.       Хеджин не возражает. Коротко кивает, принимая условия.       — И Джиу взамен на мои деньги.       — В каком смысле? — хмурится мужчина.       Ливан неторопливо ступает вперед, снова подходя к столу, но остается стоять, глядя на Чана с почти невидимой ухмылкой, которая пропитана ядом.       — Видишь ли, я заметил, что у нас с тобой есть кое-что общее… Ненависть… — понижает голос до устрашающего шепота. — Твоя направлена на отца. Раньше ты жаждал его признания, пытался заполучить ту любовь, которую он никогда тебе не давал просто так, как сыну. Сейчас же ты хочешь быть выше. Превзойти его. Хочешь получить статус, чтобы однажды уничтожить его.       Ливан делает короткую паузу, давая словам осесть, и, уперевшись ладонями о край стола, продолжает:       — А моя, так уж вышло, направлена на твоего нынешнего супруга. Я хочу, чтобы он прочувствовал все, что чувствовал я долгие годы. Чтобы он понял, каково это — остаться без спасения, когда тебя ломают изнутри, — он снова садится в кресло, впиваясь взглядом, полным предвкушения, в Хеджина. — Мы можем стать не просто партнерами, Чан. Я готов предложить тебе дружбу. Научу тебя всему, что знаю в бизнесе, и дам ту поддержку, которую ты ищешь. Но тебе нужно сделать выбор. Джиу или шанс наконец показать отцу, кто есть кто.

***

В то время мы с Ливаном прожили вместе девять лет. Я искренне считал, что знаю его насквозь, что ни один его поступок не способен меня ничем удивить.

Ну не может же человек так жестко и изощренно издеваться над тем, кого когда-то любил больше всего на свете…

Оказалось, еще как может.

***

      В гостиной бывшей квартиры семейства Чон царит полумрак. За окном сгущается вечер, улицу начинают освещать фонарные столбы и магазинные вывески, однако из-за плотно задернутых штор этого не видно, только редкие проблески пытаются пробиться сквозь ткань.       На дальнем от входа краю дивана располагается Ливан в темно-синих, слегка помятых брюках и белой рубашке, пуговицы которой расстегнуты до середины, оголяя участок груди. Одна часть его лица тонет в тени, другая же, подчеркнутая мягким светом бра, кажется заостренной, словно высечена из камня. Особенно сейчас, когда альфа с силой сжимает челюсти, что играют скулы. Он сидит полубоком: ноги широко расставлены, правая рука закинута на спинку, а левая неторопливо крутит стакан с виски.       Тишину, которая никак не напрягала и позволяла погрузиться в свои мысли, разрывает знакомый, почти сорванный голос:       — Да отпустите меня!       Альфа даже не шевелится, продолжая с невозмутимым выражением лица спокойно смотреть перед собой. Он преподносит стакан ко рту и делает тягучий глоток, игнорируя крики со стороны прихожей.       Через минуту в проходе появляются двое высоких и крупных мужиков. Между ними, зажатый как игрушка, брыкается омега, почти вдвое меньше их.       — Я сказал, отпустите немедленно! — звучит приказом. Но, увы, его не собираются слушать. Ждут слов начальника.       Омега яростно вертит головой, нарушая укладку, все пытается вырваться — и вдруг застывает, резко набрав воздух в легкие. Губы приоткрываются в немом шоке, глаза распахиваются — в них тут же мелькает болезненное узнавание, сменяющееся потрясением и страхом, медленно ползущим под кожей.       И в этот самый момент Ливан поднимается с нагретого места и выходит из тени, взглядом, полным насмешки, встречаясь с тем, кто однажды растоптал его сердце.       — Ну, здравствуй, Джиу.       — Ли… Ливан?       — Ты присаживайся, — ладонью указывает на диван, пока немо дает понять телохранителям, чтобы они постояли за дверью.       Когда омегу перестают держать под подмышками, он бросает на Ливана взгляд исподлобья и резко разворачивается. Но не успевает и шага сделать, как до слуха долетает громкое:       — Не советую! Я-то за тобой бежать не буду, но вот те парни схватят тебя сразу же, как только ты переступишь порог этой комнаты.       Плечи Джиу опускаются, и он обреченно выдыхает: коротко, едва слышно, будто устал. Он медленно поворачивается и прикрывает глаза, в то время как Ливан усаживается обратно на диван — только теперь чуть ближе к центру, — снова откидывается, раскинувшись, как хозяин положения, и с ленивой усмешкой произносит:       — Ты садись, у нас вся ночь впереди.       Омега мельком смотрит на место рядом с альфой, который будто удерживает за горло на расстоянии, и под пристальным взглядом подходит к креслу, садясь в него.       Ливан смеется с явной издевкой. Его хищные глаза скользят по омеге, исследуют, изучают заново. Он толкает язык в щеку и наклоняется, чтобы взять стакан с виски и немного смочить горло.       — Все такой же упрямец, — облизнув губы, тихо говорит он.       Джиу вздрагивает и резко срывает взгляд вверх, он смотрит, и вдруг ловит себя на мысли, что не узнает человека напротив. Это не тот Ливан, который живет в его воспоминаниях. Не тот, чья улыбка согревала в любое время суток и приносила ощущение защищенности. Сейчас она холодная, бездушная и острая, как лезвие ножа. А глаза, черные, глубокие, в которых было полно света, теперь мрачные и до ужаса пугающие.       Ливан очерствел, словно из него выкачали все человеческие чувства…       — Ты другой, — слетает горькое с языка.       Альфа молча смотрит на него, делает очередной глоток, после чего его губы стягиваются в нечто, похожее на жуткий оскал.       — Обстоятельства жизни, — отзывается низко. — Они умеют делать из нас не то, кем мы хотим быть, а то, кем мы вынуждены стать.       После этих слов, сказанных с явным намеком, атмосфера вокруг них накаляется, воздух сгущается и повисает тяжелая, давящая тишина. Все посторонние звуки растворяются, уступая место призрачным отголоскам общего прошлого, которые кричат о том, что они теперь чужие друг другу люди и между ними пропасть, выросшая из предательств и молчания.       Джиу не выдерживает вес собственных мыслей и отводит взгляд в сторону, чувствуя себя таким маленьким и беспомощным, но отчаянно старается этого не показывать, думая, что Ливан не способен после стольких лет видеть его насквозь. Омега неосознанно касается области, где находится сердце, когда орган сдавливает тревогой, и не своим голосом спрашивает:       — Зачем я здесь? — в мыслях всплывают непрошеные картинки их совместных моментов: прикосновения, смех, разговоры о будущем, ночи, проведенные вместе… Джиу жмурится до белых бликов и стряхивает головой, удивляясь тому, что Ливан до сих пор имеет огромное влияние над ним.       — Прошло почти десять лет, а тебя интересует только этот вопрос? — издает смешок и делает еще один глоток. Он специально затягивает паузу, наблюдая за мучительными эмоциями на лице Джиу. Альфе оказывается до безумия, нравится осознавать, что омеге сейчас очень плохо.       Ливан тоже утопает в воспоминаниях, но свои чувства контролирует, демонстрируя абсолютное безразличие.       — Хотя знаешь, человеку, который так легко поверил словам моего отца и даже не удосужился прийти и напрямую спросить у меня, наверное, действительно нечего больше спросить, — брезгливо хмыкает он.       — Человек, который побоялся рассказать правду, принял решение ничего не объяснять, не имеет права обвинять, пока сам не посмотрит в зеркало, — выпаливает Джиу, приобретая неожиданную уверенность в голосе. — Мы оба виноваты. Оба, — повторяет с нажимом.       — Говорит мне тот, кто быстро собрал свои вещи и исчез. Ты даже не дал мне шанса все прояснить. Я искал тебя, хотел понять, что происходит, хотел поговорить, но меня не впускали в твой дом, а охрана в компании твоего отца просто вышвыривала меня на улицу. Я еле смог добраться до твоего папы… Догадываешься, что он мне сказал? — вопросительно изгибает бровь. — Что наш Джиу улетел в Германию, — он отставляет уже пустой стакан и наклоняется, опираясь локтями о колени. — Две недели, Джиу! Две! — яростно вскидывает два пальца. — И ты уже был в другой стране, с легкостью выбросив меня из своей жизни. А все почему? Потому что пришел мой отец и… — до хруста сжимает зубы и цедит сквозь них: — Наговорил какой-то лживой херни?..       — Лживой херни??? — срывается Джи, забываясь, на чьей он территории. — Хочешь сказать, что не женат сейчас на очаровательном омежке Ли Ынджи? Или, быть может, у вас нет чудного сынишки? — сщуривается, искривляясь в презрительной ухмылке. — Ты из меня дурака не делай, газеты я не разучился читать.       — Да, женился! — неожиданно взрывается Ли. — Сначала я не верил в то, что происходит. Думал, мне все это снится, и на самом деле, ты не испарился, а просто захотел побыть в одиночестве. Я как сумасшедший ходил по нашим местам и вглядывался в каждого омегу, пытаясь найти тебя. Потом надеялся, что ты вернешься и мы снова будем вместе. Но этого не случилось, и я возненавидел тебя. Пришел к семье Ынджи и согласился на брак с ним назло тебе.       — И опять виноват я, — едко фыркает омега. — Ты, как обиженный мальчик, захотел отомстить, вместо того, чтобы взять деньги, прилететь в Германию и попробовать меня найти. Ливан, прекрати делать из меня виноватого. Наши отношения развалились не только по причине того, что твой отец решил раскрыть мне глаза на правду или потому что я не прибежал к тебе с разговором. Ты тоже не сделал ничего весомого, чтобы все было по-другому.       Ливан тяжело дышит, грудная клетка стремительно вздымается и опускается. Во взгляде бушует буря, та, что раньше посещала его на ежедневной основе. Она страшная, разрушительная, из гремучей смеси обиды, отчаяния, горечи, гнева и чувства вины. Альфа позволяет этим эмоциям взять над собой верх, но всего на долю секунды, после чего проводит ладонью по лицу, словно стирая их, и наконец возвращает свое самообладание.       — Почему именно он? — как ни в чем не бывало меняет направление в разговоре, вновь расслабляясь и вальяжно откидываясь. — Нет, я понимаю, вы в то время так удачно нашли друг в друге утешение, но зачем ты вышел за него замуж? Обычно, когда не хватает денег, омеги ищут себе богатых папиков, но Хеджин точно в это число не входит.       — Прежде всего, Хеджин смог потушить пожар внутри меня, — без лукавства признается Джиу. — У него получилось успокоить мое сердце и заставить меня улыбаться, — омега до сих пор бережно хранит в памяти те дни, которые были полны их нескучными беседами и придурковатыми шуточками, благодаря которым расцветала душа. — А когда мои родители обанкротились, и мне пришлось вернуться в Корею, Хеджин оказался рядом и помог с работой. Он тот, с кем мне было комфортно и тепло, я не боялся при нем плакать и показывать свои не зажившие раны.       Джиу замолкает на пару мгновений, растворяясь в этой ностальгии, такой мягкой и приятной, словно пушистый плед, в который укутываешься в промозглую ночь. Воспоминания о тех пяти годах, проведенных в Германии, как будто возвращают омегу в то безопасное пространство, где все казалось простым и настоящим. Он едва заметно улыбается, вдыхая полной грудью, пытаясь задержать это чувство в себе еще на секунду.       Но иллюзия длится недолго, и, как камешек, брошенный в тихую гладь воды, голос Ливана бесцеремонно врывается в его сознание.       — Ну прям сказка о принцессе, спасенной принцем, — лениво выдыхает Ливан.       Улыбка быстро гаснет, Джиу фокусирует свой взгляд на альфе и с вызовом бросает:       — Знаешь, что сделал Хеджин, когда Господин Чан застал нас двоих в одной постели и поставил его перед выбором? Либо он самостоятельно выставляет меня за дверь и остается, либо уходит вместе со мной без возможности вернуться?       Ливан весь подбирается, решая подыграть, и с напускным интересом уточняет:       — И что же?       — Он ушел вместе со мной, — гордо заявляет Джиу. — У него почти ни копейки не было, он набрал кредиты, чтобы построить бизнес и обеспечить нам будущее. И в отличие от тебя, Хеджин никогда мне не врал!       Между ними возникает молчание, которое почему-то чувствуется совсем иначе, чем то, что рождалось в самом начале. Джиу немного напрягается, смотрит на альфу и невольно начинает чего-то ждать. Чужое лицо не выражает ни единой эмоции, Ливан выглядит отстраненным, но стоит усмирить ничем не подкрепленную панику внутри, как альфа внезапно разражается звонким смехом, запрокидывая голову.       — Браво, Джиу, браво, — он хлопает в ладоши, откровенно ухахатываясь, будто только что услышал лучшую шутку от старого друга. Его смех гулким эхом раскатывается по гостиной, как издевка над всеми словами, что были произнесены омегой. — Господи, я не могу, — вытирает выступившую от веселья слезу и ловит непонимающий, хмурый взгляд на себе. — Не припомню, чтобы ты был настолько наивным и тупым, — все еще посмеивается. — Где ты потерял свои мозги? Не знаю, может, это Хеджин их украл? Если да, то я готов поаплодировать ему стоя.       Уперевшись в обивку дивана, Ливан отталкивается, медленно поднимаясь, и поправляет штанины, что слегка приподнялись. Выпрямляется и ощупывает передние карманы, высовывая оттуда сигареты и спички. Он чиркает одной, пока приближается к окну, и закуривает, с наслаждением затягиваясь порцией дыма. Отдергивает штору, и перед ним раскрывается вид на город, пульсирующий мириадами светящихся точек, которые дышат в такт их застывшей тишине.       — Поставил тебя выше семьи? — тихим вопросом он повторяет слова Джиу. — Неужели реально не понимаешь, что Хеджин лишь воспользовался шансом и освободился от оков одного из родителей, которому постоянно хотелось доказывать, что он не хуже своего старшего брата. Он всю жизнь пытается заслужить любовь, которая по сути должна была исходить просто так. Просто потому что они отец и сын, пусть даже и неродные.       Взгляд Ливана замирает на поверхности стекла, в котором мерцающие огни сливаются с его отражением. Он будто разглядывает себя, хотя по правде говоря, смотрит сквозь, обращая внимание на силуэт Джиу, что сидит в кресле, подобрав под себя ноги, и прожигает альфу глазами. Ливан чуть прищуривается, уголок рта дергается, но не в сочувствующей улыбке, а в предвкушающей ухмылке, предвещающей что-то нехорошее.       Альфа делает новую глубокую затяжку и не спеша выпускает сизый дым, который мгновенно рассеивается в воздухе, оставляя горьковатый запах табака.       — Удивительно, что, поговорив с ним всего два раза в жизни, я смог увидеть то, что не получилось у тебя за столько лет, — хрипловато продолжает мужчина. — Хеджину ведь силенок не хватало самостоятельно уйти, он терпел все издевательства и унижения от Господина Чана, но так и не попытался изменить ситуацию, потому что был один и считал, что и тут проебется. А здесь подвернулся такой удобный и понимающий ты, который добровольно стал его костылем. Да если… — осекается, слегка раздражаясь. Выбрасывает окурок и, просунув руки в карманы, поворачивается, устремляя взгляд прямо на Джиу. — Если его сейчас бросить одного, когда и семью-то потерял, он быстро загнется и сдохнет, — выплевывает Ли. — Ты правда не видишь его гнилую сторону? Помимо кучи травм детства, он еще и одержим местью, которая зародилась в нем, потому что он не смог отпустить и простить, и теперь не успокоится, пока не получит в руки власть, чтобы закопать своего отца.       — Ты все равно останешься самой большой ошибкой в моей жизни, поэтому даже не пытайся очернить Хеджина в моих глазах, — слетает с губ быстрее, чем омега успевает подумать.       В черных глазах недобрый блеск мелькает, Джиу уже жалеет о сказанном и весь съеживается, когда Ливан, как хищник, крадется к нему. Альфа останавливается в сантиметре от омеги, наклоняется и прямо в лицо шепчет:       — Ты так глуп, Джиу. Так восхваляешь его, так веришь… Сейчас я кое-что поведаю тебе о твоем честном и добросовестном муже, а после, — приближается к уху, добавляя еще тише, — мы с тобой начнем наше веселье.       Ливан вновь выпрямляется в спине и, взглянув на дверь, громко зовет:       — Парни!       Омега сильно вздрагивает, как если бы его неожиданно вырвали из крепкого сна, и крутит головой влево-вправо. Он видит тех же двух альф, которые без предупреждения схватили его на улице, пока он шел к другу в гости, и притащили сюда. Они становятся возле него по бокам и устремляют нечитаемые взгляды куда-то вперед, в то время, как Ливан немного отходит назад и, расставив ноги на ширине плеч, скрещивает руки на груди.       — Твой муженек пришел ко мне в офис во вторник с целью обзавестись нужным человеком в бизнесе, — он бросает короткий взгляд на телохранителя и моргает, и этот знак означает только одно. Пора!       Альфа, чье телосложение, напоминает гору из мышц, подходит к Джиу сзади, кладет свои большие ладони ему на плечи и с силой вдавливает его в кресло, не позволяя вырваться.       — Что происходит? — смотрит за спину и делает первые попытки вырваться.       Другой альфа, что совсем чуть-чуть ниже в росте, расстегивает пуговицу на кремовых брюках омеги, приступая стягивать их с дергающихся ног.       — Ливан!       — У него появились проблемы, и он нашел для себя самый выгодный вариант. Меня! — не выказывая эмоций, со стальным спокойствием продолжает мужчина.       — Ливан, что они делают?!       Джиу лишается штанов, и в ход идет рубашка, которая не сразу, но улетает на пол.       — Твой муженек думал, что сможет выиграть джекпот, рискнув переступить порог моего кабинета, но я никому не буду помогать, если не увижу для себя выгоды.       Ливан делает шаг в сторону, позволяя охране перенести извивающегося и кричащего омегу на диван, чтобы окончательно обнажить, сорвав с тела белье.       — Отпустите! — уже во всю надрывает свой голос Джиу, когда его переворачивают на живот и обездвиживают руки наручниками, что с болью впиваются в тонкую кожу запястьев.       — Поэтому, — Ливан присаживается на корточки около лица Джиу, — помимо процента от акций я попросил еще кое-что.       Альфа склоняет голову и носом ведет по русым волосам, шумно вдыхает, собирая аромат мятного шампуня и густые нотки персика, которые сейчас кислят на языке.       — Ли, прошу, — жалобно скулит омега, ощущая на щиколотках толстую веревку.       — Мне нужен был ты, Джи, — альфа не слушает чужую мольбу, концентрируясь на сладком вкусе мести, вместе с которым накрывает сильной волной возбуждения. — Твой разлюбезный муженек спустя сутки принял мое условие, и с огромным удовольствием отдал тебя мне. Он понимал, чем мы тут будем заниматься, но все равно согласился, — пальцы скользят по чужой щеке, стирая мокрые следы, вроде бы ласково, однако в этом прикосновении больше контроля, чем заботы. — Надеюсь, я смог раскрыть твои глаза на самого лучшего в мире Хеджина? Потому что для него отомстить отцу куда важнее, чем человеческое отношение к тебе!       — Не надо… — на грани шепчет омега.       — Можете быть свободны, — поднимаясь, говорит альфа своим подчиненным. Они отдают ему плетку, что была спрятана в комоде, кивают и покидают помещение.       Стены становятся свидетелями сбивчивых всхлипов и не прекращающихся просьб развязать его. Ливан окидывает упругое, стройное тело горящим взглядом, облизывается от нестерпимого желания принести ему животную боль и попутно говорит:       — Мне жаль Джиу, я, конечно, не лучше Хеджина, но у меня хотя бы есть причины так себя вести с тобой, а вот у него… — хмыкает, изучая кожаную вещицу в своих руках. — С этого дня ты мой товар, а я — твой хозяин, и звать меня будешь именно так. Если не слушаешься, получаешь наказание. Какое? Будет зависеть от того, насколько сильно ты меня разозлил.       — Ли… — хочет дозваться до здравого рассудка мужчины.       — Хозяин! — и хлесткий удар отпечатывается на мягком участке левой ягодицы.       — Нееееееет…       — С этого момента и пока мне не надоест, мы будем играть в увлекательные игры, во время которых ты должен через физическую боль прочувствовать все те эмоции и чувства, с которыми я жил, после твоего ухода. Ну что, начнем?       Удар.       — Аааааааа…       И надсадный крик, раздирающий горло, разносится тяжелым звуком по всей комнате…

***

Я и представить не мог, что творил Ливан. Даже в самых мрачных мыслях не возникало того, через что проходил Джиу, какие пытки ему пришлось выносить, пока Ливан предавался своей мести.

Уж кто-кто, а Джи меньше всех заслуживал тех издевательств, которые продолжались для него годами.

Однажды к нам домой неожиданно нагрянула полиция. Я делал для тебя смесь, услышал звонок в дверь и пошел открывать. На пороге появилось несколько мужчин, двое из которых были одеты в форму, а третий тыкал мне в лицо своим удостоверением. Я оцепенел, когда следователь обвинил твоего отца в неоднократном насилии над Сон Джиу и попросил проехать с ним в участок.

Я не понимал, что происходит. О каком изнасиловании они говорят, и причем здесь Джиу…

И пока я пытался склеить пазл в голове, наблюдая, как моего мужа уводят в наручниках, Ливан с непроницаемым выражением лица просто попросил позвонить и обо всем рассказать его адвокату.

Все казалось абсурдом. Мои мысли скакали в разные стороны, и большинство приводили меня к ужасным выводам.

Но уже через двое суток Ливан вернулся. Он был абсолютно спокоен, словно ничего не случилось и тот день, когда его взяли под стражу, мне привиделся.

Я хотел расспросить его, разузнать как можно больше деталей, хотел услышать, что его оклеветали. Я до последнего надеялся, что все это была ложь и Ливан просто не способен опуститься до такой мерзости.

Однако в ответ я получил безразличный холод, от которого по спине пробежались мурашки. И слова, которые не оставили места для сомнений.

***

      Входная дверь несильно хлопает, прокатываясь эхом по пустому холлу. Ливан скидывает ботинки и, не снимая пальто, быстрым шагом направляется в ванную комнату, о которой начал мечтать спустя сутки пребывания за решеткой. Все эти трехчасовые допросы, во время которых звучали одни и те же вопросы, вымотали альфу до предела. Он едва себя сдерживал, чтобы не прибить следователя и не разгромить его кабинет.       Поэтому, встречая на пути взволнованного Ынджи, держащего на руках их сына, который не прекращает кричать, раздражение Ливана растет в геометрической прогрессии. Он сейчас совершенно не хочет ни с кем разговаривать и что-то объяснять. Его желание — это полное одиночество, сигареты и теплая вода, которая смоет запах пота и чужих стен.       — Ливан! — голос звучит надтреснуто, а за ним сразу же слышится громкий, пронзительный вой Чонгука, крепко ухватившегося за папину шею. — Ливан, скажи, что случилось, я ничего не понимаю…       Омегу окутывает тревога, он не контролирует поток слез, что скатываются по его покрасневшему лицу, и семенит за альфой. Чонгук соскальзывает, он его поудобнее перехватывает, но продолжает идти и злить Ливана своими расспросами.       — Ты можешь объяснить, о каком изнасиловании шла речь? Причем здесь Дж… — спотыкается на полуслове, когда догадка, все это время лежавшая на поверхности, как-то резко бьет по голове, и в этот момент он чуть не сшибает с ног мужчину, который внезапно останавливается и поворачивается к нему.       — Ынджи, — цедит сквозь зубы Ли.       — Ты что… Ты изнасил… — глаза бешено бегают по лицу напротив. Омега бросает короткий взгляд на сына и шокировано шепчет: — Ты изнасиловал Джиу?       Плач Гука усиливается, звенит в ушах и словно острым ножом проезжается по всем нервным клеткам альфы. Ынджи не сводит пристального взгляда с мужа, на автомате укачивая мальчика, пока взгляд черных глаз мрачнеет с каждым новым визгом.       — Хватит! — громоподобное рычание пугает настолько, что даже у ребенка расширяются зрачки и он замолкает. — Прекрати истерить и доставать меня бессмысленными вопросами! Займись моим сыном, угомони его!       Ливан разворачивается и заходит в ванную, но перед тем как пренебрежительно закрыть перед носом омеги дверь, он вновь поворачивается и выплевывает со сталью в голосе:       — Запомни! Тебя не должно касаться, что, где и как я делаю со своими игрушками. Не смей лезть туда, куда не просят, иначе пожалеешь!       Из головы вылетают все мысли, Ынджи остается стоять на месте и в гнетущей тишине, не моргая, выдавливает тихое:       — Игрушками?..

***

Ты, наверное, помнишь, как в более старшем возрасте часто интересовался, почему я не разрешаю тебе самостоятельно передвигаться по городу; почему за тобой все время ходит охрана; или почему тебе приходится учиться под чужой фамилией; ну и в конце концов, почему тебе нельзя проживать жизнь обычного подростка.

Я понимаю, сейчас, когда в твоих руках находятся эти записи, объяснять уже поздно. Ты повзрослел и, скорее всего, уже сам обо всем догадался.

Но все же я скажу, чтобы немного прояснить ситуацию. Хочу, чтобы ты знал: я никогда не стремился превратить твою жизнь в заточение. Просто… у меня не было выбора, Чонгук…

После того, как твой отец превратил Джиу в свою игрушку, я осознал лишь одно — никто не должен быть в курсе, в чьих именно жилах течет кровь такого человека, как Чон Ливан.

***

      Ынджи без стука заходит в домашний кабинет мужа, бесшумно прикрывает за собой дверь и идет дальше, поначалу игнорируя чужой непонимающий взгляд. Он останавливается в центре напротив большого дубового стола, смахивает остатки влаги с щек и, немного нервным движением убрав отросшие пряди за уши, поднимает припухшие глаза.       — Я, конечно, задам вопрос, зачем ты сюда пришел, — начинает Ливан, глядя на исхудавшее лицо омеги, — но прежде всего мне любопытно, сколько еще ты планируешь страдать херней и лить слезы, пугая своим состоянием нашего сына? Чонгук чувствует тебя и плачет уже неделю вместе с тобой!       Ынджи проглатывает давящий ком в горле, поджимая губы. Омега видит, что Ливан специально ищет трещину в его и так шатком самообладании, чтобы вывести на эмоции, чтобы перевернуть ситуацию в свою пользу и утопить его в чувстве вины. Но он не дает мужчине этой роскоши. Молча стоит, обняв себя руками, и смотрит.       — Ты в курсе, что изводишь себя и моего ребенка из-за человека, от которого сам же хотел когда-то избавиться? — грубее спрашивает альфа.       — Я никогда не желал Джиу плохого, — севшим голосом выговаривает Ынджи. — И никогда бы не подумал, что ты способен принести боль тому, кого очень любил. В какой момент ты превратился в насильника? — шепчет, подавляя в себе истеричный всхлип.       Альфа без удивления дергает бровь и еще секунд десять смотрит на омегу, после чего шумно, с некой ленцой вздыхает, откидывая шариковую ручку на стол. Наклоняется вбок и достает из верхнего ящика раскрытую пачку «Marlboro».       Ынджи стоически выдерживает раздражающую тишину, и шмыгая носом, наблюдает за непринужденными действиями мужа, который не спеша вытаскивает сигарету и прикуривает ее, делая первую затяжку.       Он прекрасно знает, что Ливан просто испытывает его терпение, поэтому никак не реагирует.       — Пожалуй, вернемся к вопросу, зачем ты здесь? — втягивает еще немного дыма, пропуская его через легкие, и медленно выдыхает, расслабляясь в кресле.       — Я пришел сюда, потому что ты стал ужасным человеком, — тихо отвечает омега, откровенно смеша Ливана этим заявлением.       — Я тебя, безусловно, поздравляю с тем, что ты очнулся и спустя столько лет до тебя хоть что-то дошло, — тянет с иронией, — но позволь поинтересоваться, на кой хуй мне эта информация? Ты считаешь, что я сам не способен проанализировать свои поступки и сделать вывод, какой я человек? — небрежно стряхивает пепел в пепельницу, не пряча самодовольного взгляда.       В этот момент Ынджи кажется, что сгорит от злости, если не возьмет себя в руки. Грудь вздымается неровно, ногти впиваются в кожу, глаза прикрываются, и он делает глубокий вдох и плавный выдох, успокаиваясь.       Вновь смотрит прямо в черные бесстыжие бездны и размыкает пересохшие губы.       — Я… — судорожный вздох. — У меня к тебе просьба.       Рука с сигаретой застывает на полпути ко рту, когда Ливан с нескрываемым скепсисом уставляется на мужа, думая, не послышалось ли ему.       — Просьба? — переспрашивает. — Ко мне? — после утвердительного кивка, мужчина откладывает сигарету, поднимается и, обойдя стол, прислоняется поясницей о его край, вставая напротив омеги. — И какая же у тебя ко мне просьба? — скрещивает руки на груди, черная футболка натягивается в плечах.       — Оставь нашего сына в тени.       Помимо бесчисленного количества слез и самобичевания, после того, как он точно понял, в кого превратился муж, у Ынджи было много времени, чтобы все обдумать и принять, по его мнению, самое верное решение. Теперь главное убедить в этом Ливана, который вполне может сказать свое категоричное нет.       — В каком смысле?       — Пусть все продолжают знать, что у тебя есть сын, но пусть не знают, кто он. Оставь в тайне его имя и внешность.       — Ты рехнулся? — хмыкает мужчина, глядя на мужа, как на идиота.       — Ливан, прошу… — тяжело сглатывает. — Я готов смириться с тем, где и с кем оказался по своей вине. Я готов признать, что совершил огромную ошибку, когда наивно полагал, что ты сможешь полюбить меня. Мне жаль, что я разрушил твою жизнь, но прошу тебя… — ресницы становятся мокрыми, а в серых глазах читается лишь одна просьба. — Чонгук ни в чем не виноват. Не впутывай его во всю эту грязь, позволь ему прожить обычную…       — У него никогда не будет обычной жизни, — хладнокровно отрезает Ливан. Слова раскаянья, произнесенные Ынджи секунду назад, не трогают и не вызывают абсолютно ни единого чувства. — Он сын известного бизнесмена, а не простого офисного клерка.       — Но…       — И даже если я соглашусь с твоей ненормальной идеей, это не облегчит его судьбу. Ты хоть понимаешь, что хочешь посадить ребенка под замок?       — Не под замок, Ли. Я хочу отгородить его от той части мира, который ты создаешь вокруг себя. Да, будет нелегко. Когда Гуки станет старше, журналисты начнут им интересоваться, будут пытаться выкапывать любую информацию, но до того дня мы что-нибудь придумаем, а сейчас я умоляю тебя не показывай его никому, ни партнерам, ни конкурентам. Просто защити его…       …от себя.       — Ынджи, очнись. Чонгук — наследник моего бизнеса, он не может долго оставаться в стороне.       — Я не запрещаю учить Гука азам бизнеса, ты можешь заниматься с ним дома, не обязательно тащить его в компанию. Прошу, Ливан, мне больше ничего не надо… Я готов сделать все, что пожелаешь, только позволь уберечь сына хотя бы до того момента, пока ему не исполнится восемнадцать…       Черные глаза внимательно изучают лицо омеги, будто выискивая подвох. Альфа отталкивается от стола, подходит поближе и чуть наклоняется, искривляя губы в насмешке.       — Прям все-все? — омега уверенно кивает. — А жалеть не будешь?       — Нет! — озвучивает твердо. — Ради Чонгука я сделаю все, что ты скажешь.       Ливан на миг закрывает веки, довольно вдыхая аромат победы, который будет получше любого табака, и выпрямляется, спокойно отвечая:       — Хорошо.       Ынджи слегка теряется, не веря в услышанное.       — Вот так просто? — хмурится.       — Ты предложил сделку, — пожимает плечами, пропуская ладони в карманы спортивок. — Она мне понравилась, и я согласился. Что конкретно тебя ждет — узнаешь позже. А сейчас иди, ты отвлекаешь меня от работы.       — Ты правда спрячешь Гука? — не дает отойти, ему нужно убедиться, что Ливан не врет.       — Пусть я и мерзавец, но ты же помнишь, что я умею сдерживать свои обещания? — он делает хищный шаг вперед, вынуждая омегу невольно отступить назад. — По глазам вижу, что помнишь, — сухо усмехается. — Так вот. Даю слово, что никто без моего на то согласия не узнает, чей именно Чонгук сын.

***

Следующие события, о которых я не жажду здесь расписывать, произошли непосредственно со мной.

Это то, что глубоко засело во мне, как ржавая игла в теле, которую невозможно вытащить без боли.

Это то, что день ото дня без предупреждения оживает в моей памяти. Давит на виски, душит и парализует.

Мысли и воспоминания о том кошмаре режут меня на мелкие части.

Я очень хорошо запомнил тот ресторан, в котором у нас состоялся, как я думал, деловой ужин. Мы сидели вчетвером: я, Ливан, Хеджин и Джиу… Да уж, компания так себе.

Ливан с Чаном постоянно разговаривали, а мы с Джиу пили и делали вид, что не замечаем напряжения, повисшего в воздухе. Я старался смотреть только в окно, ждал момента, когда мы разойдемся, и даже не почувствовал вкуса чего-то странного в своем бокале.

Было тепло, скучно и иногда неловко, а спустя минут двадцать все поменялось. Мысли начали тяжелеть и расплываться, превращались в кисель. Звуки постепенно отдалялись, люди превращались в размытые силуэты… Мое тело ослабло и перестало мне принадлежать.

Иногда мне кажется, будто я до сих пор там.

В той комнате. Среди тех стен. И под тем взглядом.

***

      — Аккуратно, заходим, — сквозь толщу воды до слуха доносится обволакивающий баритон.       Хеджин, придерживая двумя руками обмякшего Ынджи, переступает порог гостиничного номера и ногой захлопывает дверь за спиной. Омегу сильно разморило, и не от вина, а от кетамина, что был предусмотрительно подсыпан в один из нескольких бокалов, выпитых им. Его глаза приоткрыты, взгляд стеклянный, ощущение, словно тело состоит из ваты и отделилось от сознания. Он все понимает, хоть и смотрит на происходящее через очень мутное стекло, но двигаться и как-либо реагировать не получается от слова совсем.       — Давай, нужно прилечь, — негромко говорит альфа, не давая упасть, и опускает его на кровать.       — Ннне… — не в силах вымолвить нормально, омега пытается пошевелиться и протестующе мычит, когда чужие пальцы лезут к брюкам насыщенного красного цвета.       — Тише, тише, — шепчет альфа, немного выпуская своих феромонов, доводя Ынджи до состояния полной уязвимости. — Здесь жарко, я просто помогу.       Хеджин торопливо облизывается и приступает медленно обнажать омегу, расстегивая каждую пуговицу и аккуратно, без резких движений снимая с него одежду, пока он не остается в одних бордовых трусиках.       В зеленых глазах загорается блеск. Хищный, болезненно зацикленный. Хеджин не сводит взгляда, плотоядно обводит им каждую идеальную линию, каждый невероятной красоты изгиб. Он чувствует, как по организму разливается сладкий мед, как зверь внутри сходит с ума, будто на постели лежит и что-то несвязное бормочет не обычный человек, которого накачали наркотой, а нечто божественное, ангельское и дьявольски желанное.       — Ангел, — звучит благоговейный шепот.       Дрожащие от нетерпения пальцы касаются живота и ведут по нему волнистую дорожку. Затем добираются до паха, трепетно поглаживают, пока губы мажут возле соска. В Хеджине просыпается голод, но все его действия осторожные, он смакует момент, который, думал никогда не наступит. Ведь этот Ангел не принадлежит ему, и уже давно занят другим…       — Грррр, ты мой!       Злость быстро застилает помешанный разум, Хеджин отпускает нежность и резко вгрызается в шею омеги, кусаясь и по-собственнически вылизывая ее. Метит своим запахом, шастает ладонями по всему телу и заполошно твердит:       — Мой, мой Ангел, только мой. Ты поймешь, почувствуешь, и тогда мы уже не расстанемся с тобой.       Кровь приливает к члену, головка до покраснения трется о ткань нижнего белья, Хеджин спешно отстраняется, чтобы стянуть ненужные тряпки и откинуть их куда-то на пол. Альфа больше не ждет, сплевывает на член, не отводя глаз от Ынджи, боясь, что кто-то может его забрать, и, размазав слюну, всем весом вдавливает омегу в матрас.       — Не надо… — как в бреду шепчет и беспокойно головой вертит.       — Надо, Ангел, надо. Ты просто еще не понимаешь, но я подожду, не волнуйся, — возбужденно хрипит мужчина. — А сейчас раскройся для меня… Только для меня!

***

Я был внутри себя, будто в запертой прозрачной комнате. Я видел все, что происходило, но не мог ни закричать, ни пошевелиться.

Хеджин периодично называл меня ангелом, шептал мне это на ухо снова и снова. Его голос был приторно ласковым и похожим на эхо. Он раз за разом повторял, что я принадлежу только ему, что мое тело только для него…

Он звучал как помешанный на своей жертве маньяк, который действовал грубо, резко, нетерпеливо и жадно.

Он был голодным до ощущения власти, контроля. Он сходил с ума от моей беззащитности и от того, что я ему подчиняюсь.

И пока перед глазами все плыло, а я продолжал находиться в своем самом уязвимом состоянии, Хеджин не останавливался присваивать меня себе, наслаждаясь этим процессом.

Я без понятия, сколько это длилось. Я потерял связь со временем. Хотелось исчезнуть и ничего не чувствовать… Но я чувствовал. Я ощущал абсолютно все.

Каждый небрежный толчок. Каждое грязное прикосновение. Каждую вспышку боли, из-за которой хотелось умереть.

А потом вдруг наступила пустота. Провал. Когда проснулся от резкого толчка в голове, не сразу понял, где я, что я и жив ли я вообще. Все тело горело, ломало. Было чувство, словно в меня всадили тысячи осколков стекла и они не прекращали попытки проткнуть кожу изнутри.

Я не обращал внимания ни на спящего рядом со мной Хеджина, ни на свои ссадины и синяки. Мне было плевать, что вся нижняя часть дико ныла и жгла. Помню, что, превозмогая острую боль, я поднялся, накинул на себя гостиничный халат, потому что вся моя одежда была изорвана, и вышел в коридор…

***

      Во рту сушит, глаза слепит слишком яркое освещение, воздух — тяжелый, а каждый шаг отдает колющей болью, словно от прикосновений босых ступней о холодный пол вспыхивают новые гематомы.       Длинный широкий коридор кажется бесконечной дорогой от номера до ресепшена.       Переставляя неровно ноги, Ынджи медленно идет вперед, держась за стену. Халат, затянутый на поясе, не греет, лишь создает мнимую защиту тем местам на теле, где выжжены чужие следы — липкие, щемящие и обжигающе-унизительные. Омега чувствует себя пустым и одновременно переполненным…       Переполненным отвращением к себе.       Лифт открывается после нажатия кнопки, Ынджи замирает на мгновение, увидев в зеркальной стене свое отражение: бледное лицо, шея в ужасных багровых отметинах, растрепанные светлые пряди и неестественная тонкая линия губ. Взгляд становится более осознанный, он немного оживает и моментально сжимается, обнимая себя руками. Быстро заходит внутрь и тыкает на цифру один, отворачиваясь от зеркала.       Стоит кабине начать движение вниз, как омега понимает, что задыхается. Сердце бьется где-то в горле, в ушах шум, перед глазами пелена и в ногах исчезает опора. Он поднимает дрожащую руку в поисках какой-нибудь опоры, думая, что вот-вот и упадет, однако слышится короткий звук, и двери лифта распахиваются.       Ынджи выбегает, хватая ртом необходимый воздух, на первом этаже многолюдно, поэтому ему становится гораздо легче и паника сходит на нет. Он вновь выпрямляется в спине и оглядывается по сторонам: сотрудники отеля, иностранные гости, альфы с чемоданами и омеги с детьми. Кто-то из них разговаривает по телефону, кто-то занят беседой друг с другом, а кто-то смеется и бегает по всему огромному пространству.       Все это ощущается не чужим, но таким далеким…       Ынджи морщится из-за громкости звуков, что сливаются в общую, гулкую какофонию, жмурится, растирая лицо, чтобы хоть чуть-чуть прийти в себя, и возобновляет шаг. Он минует косые взгляды и тихие перешептывания, молча добираясь до ресепшена, где его встречает молодой омега с расширившимися от шока зрачками. Опускает ладони на поверхность стойки и, чуть приподнявшись на носках, едва слышно проговаривает, пока единственная, крупная, солоноватая капля падает на его щеку:       — Вызовите полицию… пожалуйста…

***

Полиция подъехала к отелю одновременно с твоим отцом. Не знаю, видимо, Хеджин проснулся, испугался того хаоса, что творился вокруг меня, и сразу же набрал своему дружку. В итоге Ливан пообщался с одним из полицейских, сказал ему, что я просто невменяемый, что из-за наркоты, которую, по его рассказу, я сам себе подсыпал в тот вечер, ничего не помню, и всунул взятку, чтобы офицер закрыл глаза и проигнорировал камеры видеонаблюдения.

В результате все закончилось тем, что продажные сотрудники правоохранительных органов уехали, работники отеля разошлись по своим рабочим местам, сделав вид, что они ничего не видели и не слышали, а Ливан…

***

      Все тело пробирает дрожь, будто омегу окатили ледяной водой. Он вжимается в спинку кресла, пальцами крепко цепляясь в мягкие подлокотники, и почти не моргает, смотря на сидящего перед ним на корточках Ливана сверху вниз. Пугающая улыбка, которая не касается глаз, не сходит с лица альфы. Он как завороженный наблюдает за тем, как большим пальцем нарочито медленно водит по чужому подбородку, после чего скользит по влажным блестящим губам, слегка надавливая на нижнюю.       — Ну не злюсь я, не злюсь, — шепчет с напускной нежностью. — Я понимаю. Вам с Джиу требовалось убедиться, что полиция теперь служит не честности и совести, а деньгам. Я все понимаю, поэтому не нужно так бояться, — голос звучит обволакивающе, но в нем нечто пугающее, отчего кровь стынет в жилах.       Ливан поднимает взгляд вверх, вглядывается в глаза мужа и, продолжая гладить его щеку, говорит:       — Только давай кое-что проясним, — склоняет голову вбок. — Если подобное повторится, я аннулирую твое условие в нашей сделке. Ты же не забыл про нее?       Ынджи не отвечает, едва заметно пытаясь отодвинуться и уйти от этих ядовитых прикосновений, которые ощущаются, как следы от ожогов.       — Ты же не хочешь, чтобы все узнали, кто такой Чон Чонгук? — снова задает вопрос, и на него следует заторможенное качание головы и тихий скулеж.       — Вот и умничка, — Ливан расплывается в довольной улыбке, встает и проводит по волосам омеги, вознаграждая за покорность. — Веди себя хорошо, милый. Ты нравишься Хеджину, он будет к тебе приходить. Ты должен быть полезным, принося удовольствие мне своими мучениями и удовлетворяя потребности своего истинного… — и мерзкая ухмылка, скользнувшая по его губам, не сравнится с той оглушающей правдой, которая пронзает Ынджи невидимой стрелой.