Проклятье Черной Луны

«Скорбный край, где муки столь жестоки,

Что мысль о них рождает смертный ужас,

Где стонут те, чья плоть уже не плоть,

А лишь обличье, принятое болью.»

Данте Алигьери «Божественная комедия» (Ад, Песнь VI)

      Утро было туманным и тяжёлым, словно сама природа скорбела о ночи, подарившей столько нежности и отнявшей столько сил. Солнечные лучи бессильно угасали в пелене сгущающихся туч, не в силах пробиться в полумрак спальни. Голова Кайлы покоилась на груди Карлайла, почти не ощущая его прохлады сквозь покрывало. Вампиру не было нужды во сне, и он посвятил эти часы тому, чтобы вдыхать запах её волос и слушать редкое, спокойное биение её сердца. Это было то, ради чего он был готов терпеть любые муки.       Казалось, ещё никогда за всю его долгую жизнь на душе не было такого щемящего, хрупкого покоя. Руки так и тянулись прикоснуться к её плечу, провести по спине, но разум удерживал его. Разрушить покой Кайли было бы жестоко.       Воспоминания о случившемся ночью вызывали в его душе трепет, смешанный с благоговейным ужасом. Не захочет ли она, проснувшись, забыть о случившемся? Мысли о том, чтобы остановить этот миг, продлить его до бесконечности, не покидали его. Каждый день мог преподнести им неприятные сюрпризы, от того мгновения покоя оставались ценными. В такие минуты было плевать на проклятия, на осуждение, на уготованную им судьбу.        Но жажда, коварная и неумолимая, вновь подступила к горлу, принощая с собой знакомую, разрывающую боль. Её кровь, её живое, громкое сердцебиение вытесняли сладкие воспоминания, пробуждая в нём древнего, ненасытного демона.       Его тело напряглось в неестественной позе, мускулы задеревенели. Её шея, такая мягкая и уязвимая, манила его, а под кожей чувствовался зуд от заострившихся клыков, жаждавших пронзить эту нежную плоть, чтобы положить конец и мучению, и блаженству разом.       Настольная лампа предательски мигнула, раздражая его обострённое зрение, и едва Кайла пошевелилась во сне, хрупкое стекло колбы лопнуло, разлетаясь на острые осколки.       Вырванная из объятий сна, Кайла резко подскочила, инстинктивно прижимая покрывало к груди и беспомощно озираясь.       — Господи… — ахнула она, пытаясь найти источник громкого звука, но её взгляд наткнулся на Карлайла.       Его глаза были тёмными, бездонными, как ночное небо перед грозой, а всё тело было сковано неестественным напряжением. Сжатые в белые кулаки пальцы выдавали титаническое усилие, которое он прилагал, чтобы усмирить свою животную природу.       — Ты голоден, — тихо, почти беззвучно констатировала она, машинально убирая волосы за ухо. — Карлайл?       — Не хотел оставлять тебя одну, — голос мужчины звучал хрипло, он медленно приподнялся, проводя прохладными пальцами по её позвоночнику, как бы прося прощения за каждое прикосновение и то, какой он сейчас. — Но мне нужно на охоту… Желательно, подальше. В горы.       По его виноватому, отчуждённому взгляду Эмберли поняла, что каждое слово даётся ему с огромным трудом. Она лишь молча кивнула.       — Это из-за… из-за того, что случилось ночью? — укол вины в её сердце был острым и болезненным.       Оставив на её плече лёгкий, почти невесомый поцелуй, Каллен покачал головой.       — Нет, мой милый ангел. То, что произошло, оставило в моём сердце лишь бесконечную нежность. Но моя природа требует крови, и я не хочу, чтобы в этот момент тебе что-то угрожало. Мне нужна охота. Хорошая, долгая охота.       Нехотя, будто против своей воли, он поднялся с постели, натягивая брюки и стараясь отворачиваться, чтобы не пугать её своим потемневшим, голодным взглядом.       — Я вернусь к завтрашнему утру. Надеюсь, ты не будешь скучать? — он попытался улыбнуться, но получилась лишь измученная гримаса. — Потом съездим в Сиэтл, хочешь? Устроим самую обычную, человеческую прогулку.       Кайла тихо, с нервной дрожью рассмеялась.       — Решим, когда ты вернёшься. Иди, не мучай себя, — прошептала она, и в её голосе скользило понимание и горечь.       Одарив её лёгким, быстрым поцелуем в губы, Карлайл исчез с такой сверхъестественной скоростью, что воздух на мгновение заколебался. В его состоянии утолить голод было не желанием, а необходимостью. Голодный, он был опасен не только для неё, но и для всего живого вокруг.       В мышцах чувствовалась приятная, тупая боль, напоминание о ночи, но лежать больше не хотелось. На бёдрах проступали лёгкие синяки, но Кайлу это не заботило. Покинув тёплую постель, она остановилась у комода, где лежали осколки лампы. Выдернув вилку из розетки, она устало выдохнула. Техника часто выходила из строя, когда они были рядом, но сейчас её мысли занимало не это, а его слова о Сиэтле.       Карлайл хотел для неё комфорта, нормальной жизни, здоровой среды, а сам изнывал от бесконтрольной жажды, которая терзала его изнутри. Его попытки сделать жизнь лучшей иллюзией — не отменяли жестокую реальность. Попытка найти покой друг в друге могла рухнуть в любую секунду. И если Кайла вольна выбирать то, что шепчет её сердце, то Карлайл был связан обязанностями клана, семьи. Девушка не входила в этот ограниченный круг и никогда не войдет. Она всегда будет для них чужая. Ведь все беды начались с неё, как бы Карлайл не пытался убедить её в обратном. Даже эта ночь, отчасти, была иллюзией, попыткой забыться, спрятаться от невзгод.        Их будут преследовать беды.

Сомненья разреши свои. И если ты

Не в силах, пусть она тебя излечит,

Любовь, что движет солнца и светила.

…Я вижу, что ты веришь, но не знаешь.

Данте Алигьери «Божественная комедия» (Чистилище, Песнь XVIII)

      Взорвавшаяся лампа — это были лишь цветочки по сравнению с внезапным пожаром в Англии, бушующей погодой и ударами молний, что случались в его присутствии. Что из этого могло убить самого Каллена? Даже такого сильного, древнего вампира мог уничтожить простой случай. Но он, казалось, совсем не боялся за себя.       Каллен часто цитировал Данте, словно считал, что их взаимоотношения схожи с его взглядами. На деле же, скорее Кайле пришлось бы пройти через Ад, лишь бы отыскать его в «Розе Рая», дабы заполучить крупицу душевного покоя. Ей постоянно казалось, словно он может исчезнуть в любой момент, стоит лишь закрыть глаза.       Всего полгода назад она опасалась, что влюбится в него и будет страдать от этой боли. Так и произошло, борьба с собственными чувствами обернулась фатальным проигрышем, вампир крепко засел в девичьем сердце — изгнать его оттуда было бы не возможно. А хотелось ли? Нет. Эти чувства стали единственным маяком, что не давал провалиться в беспросветную тьму собственной жизни, давно истратившей свои смысли.       И если её единственным смыслом станет любовь — да будет так.        Одевшись, она взяла в руки кулон и дневник, спустившись в гостиную. Листая шершавые, пожелтевшие страницы, она вновь и вновь перечитывала знакомые строки, но ответов там не находила, как ни старалась.       Даралис и её дочь не предполагали, что это проклятие коснётся не потомков Карлайла, а его самого. Мысль пронеслась в голове острой, холодной иглой. Среди их гнева, запечатлённого на бумаге, была лишь слепая ярость, желание отмщения, но не было ни намёка на спасение, ни послания для самой Кайлы. Писалось о их встрече, об ужасах, что будут преследовать его жизнь. О силе её потомков, чьи сердца под защитой, пока закрыты.       Сердце может быть закрыто лишь от любви.       Но любовь уже настигла её, поглотила душу Эмберли без остатка. И все те несчастья, вся боль, что должна была обрушиться на него, теперь обрушивались на неё. Значило ли это, что от бед Карлайла спасает лишь её душа, что так тянется к нему? Что её любовь стала его щитом?       Пальцы до боли сжали холодный металл кулона. Камень, вправленный в него, будто пульсировал в такт её учащённому сердцебиению, и вдруг сознание Кайлы пронзила ослепительная, ужасающая догадка. Она не просто любила его. Она защищала его. Своим чувством, своей жизнью, своей болью она сдерживала древнюю магию проклятия, не давая ему разорвать его душу на части. Их тяга друг к другу была не следствием колдовства, а его единственным спасением. Её присутствие усмиряло внешние факторы, способные ему навредить, но не утоляло жажду.       Но это не могло длиться вечно. Рано или поздно проклятие, подпитываемое её собственными эмоциями — страхом, болью, отчаянием, — наберёт силу и обрушится на него с удвоенной мощью. Если он оставит ее, то она точно не сможет это пережить спокойно. Учитывая, какие трепетные он имел чувства к Эсми , Кайла не могла отрицать этого. Возможно, он любит ее как и прежде. И она не сможет ставить его перед выбором, он должен быть счастлив, даже, если не с ней. Он может уйти… Просто уйти. И тогда никакая её любовь его не спасёт. Древняя сила, порождённая ненавистью, уничтожит его.       Будь её мать жива, то сказала бы, что за свою любовь нужно бороться. Только любовь с одной стороны ничего не значит. Это стало бы проигранной войной. Ей ли тягаться с чувствами, что жили в нем долгие десятилетия? Она всего лишь девочка из больницы, маленькое несчастье среди его вечности, этап, который ему нужно было пройти. Может, проклятье в том, что Кайла возненавидит его от горечи утраты? В таком случае…       Ледяной ужас сковал её изнутри. Она была не спасением. Она была бомбой замедленного действия.       Его семья… Эсми… Они ждали, что всё это закончится. Что он одумается и вернётся к ним, к своей бессмертной жизни, к своей настоящей супруге. Они терпели её присутствие как неизбежное зло, временное неудобство. Они не понимали, что она — единственное, что пока что удерживало его от безумия.       Но какой ценой? Его жизнь, его семья, его покой — всё будет разрушено, пока она рядом. Пока она жива.       Её рождение стало для него погибелью, проклятье не выбирает, как проявиться. Это всего лишь воля случая.        Мысли неслись вихрем, находили друг на друга, выстраиваясь в чёткую, безжалостную логическую цепь. Вампирская сущность — тоже своего рода проклятие. И теперь два проклятия — ведьмино и вампирское — сошлись в битве за его душу, за его сущность. И единственное, что не вписывалось в этот роковой расклад, что вбило последний клин в шаткое равновесие, — это её любовь. Истинная, глубокая, человеческая любовь.       Единственный выход был очевиден, и он лежал в плоскости холодной, беспощадной магии. Чтобы остановить это, её род должен прерваться. Чтобы спасти его, её сердце должно остановиться.       Её не должно быть. Вообще. В этом мире.       Она поняла теперь, почему его жажда была такой всепоглощающей именно к ней. Это была не просто жажда крови. Это была жажда её крови, её жизни, её силы. Это было проклятие, пытающееся уничтожить само себя, найти точку опоры для окончательного удара. И её любовь лишь подливала масла в огонь, делая его голод неутолимым. Вечным, как и мама сущность.       Она не должна жить, иначе это уничтожит Карлайла. Он сойдёт с ума от жажды, которую уже нельзя будет утолить ничьей другой кровью.       Тихий, безумный смешок сорвался с её губ. Она сидела в гостиной дома вампиров, сжимая в руке камень давно умершей ведьмы, и её сердце разрывалось от любви и отчаяния. Любовь держала её на плаву, но именно любовь диктовала единственно возможный выход — исчезнуть. Стать тем самым призраком, которым она всегда себя чувствовала.       Она посмотрела на кулон в своей руке. Камень будто подмигнул ей тусклым светом, и на миг ей показалось, что она слышит шепот всех женщин своего рода — Даралис, Шарлотты, бабушки, её матери… Всех, чьи жизни были отравлены этой ненавистью. Они жили внутри нее, их боль была её болью, их ярость — её яростью. И теперь их молчаливое знание стало её знанием. Оно протянулось через них тонкой нитью осознания.       Она должна положить этому конец. Не для себя. Для него.              Только её остановившееся сердце сможет разорвать петлю проклятия. Оно было заключено в ней, в самой жизни её рода. Умирая, Даралис оставила дочь, а та — свою, и так продолжалось из поколения в поколение, пока на свет не появилась сама Кайла. Она должна была оборвать род Карлайла. И в ответ на это проклятие, единственное, что мог сделать Карлайл, чтобы защитить невинных, — это оборвать род самой девушки.       Но он бы не сделал этого. Не смог бы. Скажи она ему это сейчас — он бы лишь крепче сжал её в объятиях, обрекая себя на вечные муки. Или… вдруг он уже знал? Не в этом ли крылась причина его постоянной, почти болезненной опеки, его страха оставить её одну? Ведь именно он первым погрузился в дневник, изучил его вдоль и поперёк. Это он выбросил кулон в окно, пытаясь уничтожить ключ к этой страшной разгадке. В этом ли был корень его заботы, его беспокойства, его нежности?       Он знал. Он знал с самого начала, что положить конец этому кошмару может только её уход из этого мира.       Кайла резко подскочила с места, принявшись метаться по гостиной от дивана к окну и обратно, как раненое животное в клетке.       Конечно.       Он знал. Он всегда это знал. Но не принял бы её жертвы. Вот почему его семья странствовала по миру — они искали лазейку, возможность спасти её, а не его. Но так и не нашли. А его слова о Джаспере и Элис, оформляющих новые документы… Карлайл готовился к бегству. Он хотел исчезнуть, надеясь унести проклятие с собой и тем самым спасти её от вынужденной жертвы. Потому что он знал её. Знал, что, узнай она правду, Кайла не остановится. Знал, что она захочет его спасти, какой бы ценой это ни обошлось.       — О, Боже мой! — почти выкрикнула она, прижимая ладони ко рту, чтобы заглушить рыдание. Слёзы текли по её лицу сами собой, а в голове бессвязно пульсировало. — Боже, Боже, Боже…       Эмберли не представляла жизни без него. Хоть её ранняя бравада о побеге и была свежа, точно сладкий самообман. Но, к сожалению, его существование с ней было невыносимой пыткой, медленной смертью. Его поглотила бы жажда, которую ничто не могло утолить, кроме неё. Рано или поздно Карлайл выдал бы себя, совершив нечто ужасное, или оказался бы закованным в цепи, чтобы сдержать свою собственную, вышедшую из-под контроля мощь.       Все пазлы сложились в голове в единую, ужасающую картину, ясную от начала и до конца.       Он метался, потому что знал, что не имеет права любить её, — иначе погубит. Так же, как и она его своей любовью. Их чувство было одновременно и спасением, и смертельным приговором для них обоих.

«Но тут мои желания и моя воля

Пришли в движенье, ведомые Любовью,

Что движет солнце и иные звезды.»

Данте Алигьери «Божественная комедия» (Рай, Песнь XXXIII)

      Видения Элис были мутными, она сама это признавала. А значит, всегда оставался шанс, что она сможет предвидеть действия Эмберли.       Действия девушки можно было посчитать необдуманными, сиюминутными, но на деле — эти мысли ни единожды крутились в её голове. Только в этот момент Кайла не смогла отмахнуться от них, приняв жестокую правду.       Машина резко тронулась с парковки, сворачивая на пустынную дорогу под раскаты надвигающейся на Форкс грозы. Казалось, вся ярость и мощь её рода собралась сейчас в её груди в один тугой, жгучий ком. Эта боль была всепоглощающей, тяжёлой, от неё дрожали пальцы, сжимающие руль, а слёзы сплошной пеленой застилали глаза. Капли на лобовом стекле сливались в потоки, а мокрая дорога отражала фары «Шевроле» как чёрное зеркало.       Один шанс. Всего один. Если завтра появится Эдвард, он прочтёт всё в её мыслях. Этого нельзя было допустить. Они непременно остановят её. И тогда Карлайл будет потерян навсегда.       Кулон на шее царапал кожу, словно пытаясь удержать её, позволить этому миру погубить вампира. Но она не могла допустить этого. Не его.       Её собственная жизнь давно утратила смысл, а его поиски не приносили результата. Каллен стал её единственным светом, тем, что держало её на плаву. И позволить тьме поглотить его… Нет. Этого она не допустит. У него есть ради чего жить в вечности. Его семья. Его будущее.       Кайла сделала достаточно. Едва не погубила всё, что он выстраивал. С этим пора было кончать. Даралис прокляла невиновного, и потому её собственная душа не обретала покоя, тяготясь собственным творением. Единственный, кто может это остановить, — она сама. Больше никто.       Стирая слёзы тыльной стороной ладони, она громко, с рыданием втянула воздух в лёгкие и свернула с дороги к тому самому обрыву, где так часто приводила мысли в порядок. В голове мелькали воспоминания: их первая встреча в больнице, поцелуй в машине на день рождения, благотворительный бал и его янтарные глаза, смотревшие на неё так, будто она — самое ценное сокровище в его бесконечной жизни.       Кожа всё ещё хранила память о его поцелуях и касаниях, а душа — то светлое, всепоглощающее чувство, что она испытывала к нему. Никогда ещё она не любила кого-то так сильно. И только сейчас понимала, что значит любить больше собственной жизни. Это когда ты ставишь его счастье и его будущее выше своего.       Дверь машины захлопнулась с оглушительным звуком, и она выскочила на утёс. Боковым зрением она видела вспышки молний вдали. Дождевые капли моментально пропитали рубашку и брюки насквозь, но весенний холод казался почти неощутим в её онемевшем состоянии.       — Даралис! — точно обезумев, закричала она в почерневшее, бесконечное небо. — Даралис!       Волны внизу с рёвом разбивались о скалы, вздымаясь белой пеной, и казалось, сама вода вскипает от негодования. Пальцы Кайлы сжали кулон с такой силой, что острые края впились в ладонь, выступила кровь. По лицу и волосам стекали потоки дождевой воды, смешиваясь с её солёными слезами.       — Ты этого хотела? Думала, я погублю его? А я… я простила. Простила невиновного. Простила от всего нашего рода, за всё, что ему пришлось пережить. — Она ударила себя кулаком в грудь, хрипя от переполняющей её боли, ярости и отчаяния. — Это мой выбор, его сделала я, а не ты, — шаг вперёд, к самому краю, — не твоё гребаное проклятие, — ещё один шаг, решительный и неотвратимый, — не сможет его уничтожить!       Её взгляд упал вниз, туда, где острые пики скал поджидали её в кипящей белой пене. Грудь сдавило ледяным страхом.       Закрыв глаза, она разрыдалась, слёзы текли ручьями, но голос её звучал тихо и ясно, словно она читала последнюю молитву.       Было страшно. Дрожь бежала по ступням и коленкам, вибрируя в теле.       — Сердце не было закрыто от него… — шёпот сменился сдавленным плачем. — И знаешь, что оказалось сильнее проклятья Черной Луны… — Она сделала глубокий, прерывистый вдох, вбирая в себя весь мир в последний раз. — Моя любовь.       Последняя слеза скатилась с её подбородка и исчезла в пустоте в тот миг, когда она занесла ногу над обрывом. Запрещая себе думать, отключая инстинкт самосохранения, она повторяла про себя лишь его имя, смакуя как сладкий мед в последний миг своей жизни.       И шагнула в пустоту.