Проклятье Черной Луны

      Тень замерла у самого края леса, едва Карлайл скрылся в его чаще. Наблюдать за его мучениями было невыносимо, но такова была плата за его выбор — выбор, который она понимала лучше кого бы то ни было. Кайла, погружённая в старые страницы дневника, вряд ли заметила бы её. Но вдруг девушка вздрогнула, подняла голову, и в её глазах вспыхнуло то самое страшное осознание, которого тень ждала всё это время.       Не нужно было быть провидцем, чтобы понять — Кайла наконец увидела свою роль в этой кровавой пьесе. Как бы она ни хотела остаться просто зрителем, судьба возвела её в культ жертвы, назначив цену за чужое спасение. Сообщение от Элис всё ещё горело на экране телефона без ответа, когда Кайла, словно гонимая самим роком, выбежала из дома и рванула к машине.       Среди вековых деревьев, что молчаливыми стражами стояли у обрыва, притаилась та, что месяцами следовала за ней по пятам. Закулисная свидетельница, давно раскусившая суть происходящего, но не смевшая нарушить ход событий.       Эсми никогда не считала себя вправе вершить человеческие судьбы. Как бы ни сжималось её каменное сердце от боли, она не могла ненавидеть ни эту хрупкую девочку, ни Карлайла. В этом и заключался её дар — и её личное проклятие. Её материнская сущность отказывалась принимать чьи-либо страдания, даже ценой собственного покоя. И теперь, слыша срывающиеся слова отчаяния, она с такой силой впилась пальцами в кору старой сосны, что та затрещала.       В голосе Кайлы не было и тени страха перед неизбежным, лишь чистое, обжигающее желание счастья для того, кто терял себя, и щемящая боль за всю несправедливость мира.       И тогда Эсми увидела. Увидела, как край свободной одежды мелькнул на фоне грозового неба, как тело на мгновение замерло в пустоте. Время растянулось, стало вязким, как смола.       В тот миг в ней не было ни злобы, ни ревности, лишь всепоглощающий, инстинктивный порыв.        Нет.       Шанса выжить при таком падении почти нет. Ее тело разобьется о скалы и наступит мгновенная смерть.        Эсми сорвалась с места с такой скоростью, что воздух взревел. Она не думала, не рассчитывала, лишь метнулась вперёд, чтобы хоть как-то изменить неумолимую траекторию падения тела Эмберли. Её собственное тело, крепкое и невесомое, стало щитом. Она не успевала поймать — она успевала только оттолкнуть.       Резкий удар.        Не тело о скалы, а её ладони о хрупкие плечи Кайлы. Отчаянный, грубый толчок в сторону, прочь от острых каменных зубьев, в сторону бушующих, но более глубоких вод.       Инерция была чудовищной. Саму Эсми, с отдачей от толчка, швырнуло на выступающий камень. Она ударилась о него спиной с такой силой, что даже её вампирская плоть на мгновение онемела от удара, а камень под ней треснул пополам. Но её глаза уже искали в пенящейся бездне то единственное, что имело значение — живое существо, светлые пряди волос в яростной пене волн.       Бросившись в ледяную воду, вампирша металась среди валунов, скрытых бушующей толщей. Волны поднимали стены пузырей, мутя воду и мешая даже вампирскому зрению, но сладкий, густой аромат крови, расползавшийся под водой, был маяком. Эсми ринулась к камням, где водоворот, словно разъярённый зверь, закручивал и швырял безвольное тело о подводную гряду скал.       Вырвав его из плена стихии, она прижала Кайлу к груди, как раненого ребенка. Выбравшись на поверхность, она взобралась на единственный плоский камень у основания утёса и его бугристого берега, опуская свою ношу на мокрый камень. Кровь смешивалась с дождевой водой, растекаясь ручьями. На бледной коже не было живого места. Руки и ноги лежали под неестественными углами, грудная клетка была деформирована, а позвоночник... Эсми не нужно было быть врачом, чтобы понять — всё было сломано. Шансов выжить не было. Никаких.       Но сердце. Маленькое, разбитое сердце всё ещё боролось. Тупой, редкий, слабый стук был слышен лишь её чуткому слуху, как предсмертный хрип жизненной человеческой силы. На окровавленной груди безвольно лежала цепочка с остатками огранки кулона, но ведьминого камня не было.       В этот миг воздух вокруг заколебался. Не было слышно рёва мотора, лишь свист рассекаемого телами ветра. Они появились бесшумно, как призраки, возникшие из самой грозовой мглы.       Первыми отступили Джаспер и Эсми, резко отпрянув назад и задержав дыхание. Слишком много крови. Слишком силён был её аромат, дразнящий и опасный. Эдвард стоял как вкопанный, его лицо исказилось от боли: он слышал не только затухающее сердце Кайлы, но и оглушительную тишину в голове Карлайла, что была страшнее любого крика.        Белла, прижав руку ко рту и задержав дыхание, прошептала с ужасом:        — Ей нужна помощь. Она погибает.       Но все и так это понимали. Сердце Кайлы… Этот замедляющийся, спотыкающийся ритм был приговором.       Карлайл рухнул на колени рядом с телом, его пальцы с сверхъестественной скоростью, но с жуткой нежностью скользнули по шее, груди, рукам, оценивая масштаб разрушения. Его взгляд, полный немой агонии, поднялся и встретился со взглядом Эсми, чьи мокрые пряди обрамляли знакомое годами лицо. В нём не было упрёка. Не было гнева. Была лишь вселенская скорбь и... понимание.       — Не дай этой девочке умереть, — её голос был не громче шелеста листьев, но в нём звучала вся мощь её воли, вся надежда, обращённая не к небу, а к тому, кто когда-то подарила ей этот шанс. — Пожалуйста.       Карлайл, всё ещё сжавшийся от борьбы с собственной жаждой, молча кивнул. Лицо Эсми было мокрым от морской воды и казалось, будто это слезы. История, что разыгралась перед ней, была так похожа на её собственную. Только она искала спасение в смерти, а Кайла желала спасения другому через свою.       Отступив к остальным, она не обернулась. Запах крови оказался слишком силен, она пыталась его смыть водой, но он будто впитывался в мраморную кожу.       Тишина, наступившая после затухающего сердца, была оглушительной. Она звенела в ушах громче, чем рёв шторма. В этом вакууме не было ничего, кроме них двоих: он и почти бездыханное тело Кайлы.       Все остальные отступили, этот миг не был предназначен для взгляда других. Они понимали. Это был не просто акт обращения. Это казалось неким таинством, что не терпит свидетелей. Последний рубеж, за которым ничего не могло остаться прежним.       Карлайл замер, вглядываясь в её лицо, ещё хранящее отпечаток последней мольбы и безмерной любви. Его пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные, дрогнули, когда он коснулся её щеки. Кожа уже теряла остатки тепла.       — Прости меня, — его шёпот был настолько тих, что его уловил бы только Эдвард. Но это было сказано не для него. Это было сказано ей. — Прости за то, что я отнимаю у тебя твой покой и обрекаю тебя на вечность. Но я не могу позволить Смерти отнять тебя у меня…       Он медленно склонился над ней, закрывая её своим телом, словно пытаясь оградить от взглядов мира, от самого неба, ставшего свидетелем её жертвы. Его движение было не порывом голода, а тяжелым решением, которое навсегда изменит ту, кем она была.       Одной рукой Карлайл по-прежнему поддерживал её голову, а пальцы другой сплелись с её остывающими, сжимая их с такой силой, будто пытался вдохнуть в них свою собственную жизнь, свою вечность.       — Я не отпущу тебя, Кайла. Все будет хорошо, обещаю, — в его голосе прозвучала хрупкая, почти человеческая решимость. — Ты подарила мне смысл, теперь я подарю тебе вечность. Останься со мной. Останься.       Карлайл не просто вонзил клыки в её шею. Он приник к ней. Это был не укус, а последнее, отчаянное объятие, горький и темный поцелуй, скреплённый  любовью и болью. В этот миг он не был мудрым врачом или главой клана. Он был просто существом, цепляющимся за единственный свет в своей бесконечной жизни. Его плечи содрогнулись от напряжения, которое не могло вырваться наружу, пока его губы были прижаты к её коже.       И когда его яд смешался с её кровью в укусе на шее, он отодвинул край порванной рубашки в сторону и вонзил клыки в районе груди, ближе к сердцу.       Проведя своими пальцами по губам, он стер остатки крови и поморщился. Выдержка, отработанная годами, в такие моменты терялась и ему приходилось сдерживать себя, старая не сглотнуть и каплю человеческой крови. Одного взгляда на ее бледное лицо хватило, чтобы рассудок взял верх над инстинктом.        Вновь склонившись над ее лицом, он притянул с себе тело, мягко прижавшись к холодным губам.       Вокруг царила абсолютная тишина. Даже ветер и волны затихли, затаив дыхание. Никто не смел нарушить этот страшный и прекрасный момент, когда один конец цеплялся за другой, чтобы создать новое начало.

***

      Мама не умела готовить. Никогда. Даже кулинарные шоу, завлекавшие зрителей простыми рецептами и вкрадчивыми голосами ведущих, не смогли научить ее этому искусству. Она была создана для другого — быть легкой, воздушной, вечно влюбленной. Дышать любовью стало смыслом ее существования.       Даже в обыденных движениях сквозь нее будто веял ветер — легкий, неуловимый. Казалось, ее лицо никогда не покидала лучистая улыбка, какие бы испытания ни обрушивались на хрупкие плечи.       Светлый образ матери стал спасением в агонии, выжигающей тело Кайлы изнутри. Боль отступала, растворяясь в этом воспоминании.       Покончить с собой — грех ли это, если цель — спасение другого? Возможно, Всевышний определил ей место в адском пламени, разрывающем плоть, ставшую чужой. Или же горело ее сознание? Яркий лик матери начал таять, как только Кайла потянулась к нему в надежде обнять, прижаться, вдохнуть знакомый аромат духов и ощутить тепло ее тела. Но видение ускользало, расплывалось, и последней исчезла улыбка.       Клэри. Неудержимый вихрь безрассудных поступков и неоспоримой смелости. Ее энергичный силуэт тянул к Кайле руки, сетуя на невозможность прикосновения. В прошлых жизнях она, вероятно, была великой воительницей, пронесшей свою отвагу сквозь века и поколения, взращивая в потомках уверенность и отвагу. Она яростно разрывала преграды на пути, но так же неуловимо исчезала, словно ее затягивало под землю.       Бабушка? Смутный образ, словно воспоминание из детства. Морщинистая шея в ожерелье с массивными камнями. Она не смотрела на внучку, но звала ее, и этот зов был полон адской муки. Сила и мощь, исходящие от нее, рождали в сознании яркие, хаотичные образы, в которых Кайла терялась.       Когда боль вспыхнула с новой силой, возникли два силуэта. Женские тени, держащиеся за руки. Одна из них стала уменьшаться на глазах, превращаясь в ребенка. Но в них не было красок, они не звали и не тянулись к ней. Попытка окликнуть их утонула в тумане. Воздушные пальцы дыма потянулись к ним, превратились в пламя и поглотили тени, обратив в пепел — последнее напоминание о Даралис, сожженной на костре, и ее дочери, унаследовавшей роковую судьбу, что передавалась по женской линии.       И сквозь этот кромешный ад, сквозь боль, разрывающую каждую клетку, сквозь расплывающиеся лики праматерей, проступило Нечто Иное.       Не видение. Не мираж.       Холод.       Резкий, пронзительный, неумолимый холод, впивающийся в ее ладонь. Он был единственным, что не обжигало, а, наоборот, гасило внутреннее пламя. В этом хаосе распада и перерождения он был точкой отсчета, единственной реальностью.       В бреду ей мерещилось, что она падает в раскаленную бездну, но эта рука держала ее на краю, не давая сорваться в небытие. Он был молчаливым стражем ее агонии, немым свидетелем ее мук, титаном, принявшим на себя тяжесть ее агонии.       И в самые невыносимые моменты, когда сознание готово было рассыпаться в прах, ее внутренний взор, очищенный болью, видел его. Не образ, а сущность. Неподвижную фигуру вдали.       Карлайл.       Он был её свечой во тьме. Обещанием, что по ту сторону ужаса существует покой. И это обещание звало её вперёд — сквозь пламя, сквозь боль, сквозь смерть — к нему.       Теперь Кайла знала наверняка: за Адом следует Чистилище, а за ним — свет Рая, что так влёк её фигурой Карлайла.       Боль отступала, уступая место всепоглощающему покою, что разливался по сознанию тёплой, густой волной.       Свет. Так много света. Стоило лишь протянуть руку…       Глаза распахнулись. Они слегка горели, но видели всё с пугающей, невыносимой чёткостью. Каждую песчинку на потолке, каждую микротрещину в штукатурке. Нос улавливал вихрь запахов: хвоя, влажная земля, дождевые капли, древесина, пыль на книгах, воск… И внутри каждого аромата — ещё сотни оттенков. А звуки… Бесчисленное множество: голоса, рёв машин за много миль, шёпот ветра в пожухлой листве, биение сердца мыши под полом — всё это обрушилось на неё оглушительным, невыносимым хаосом, вынуждая морщиться.       — Кайла?       Знакомый голос. Тот самый, что вытянул её из агонии. Он казался крайне громким, среди перебивающих звуков. Она повернула голову (слишком резко, мир взмыл и закружился) и увидела его. Карлайл. Он сидел рядом, его рука всё ещё сжимала её пальцы, но в них не было привычного холода. Его лицо выражало тень тревоги и надежды.       Кайла попыталась сесть. Движение было неловким, порывистым, наделённым невероятной силой, о которой она и не подозревала. Рука, опёршаяся о прикроватную тумбу, не нащупала опору — она снесла её. Дерево хрустнуло, как спичка. Кайла отшатнулась, потеряла равновесие и рухнула локтем на массивный комод. Тот с грохотом опрокинулся. Она отскочила назад, споткнулась о край кровати. Та с треском разломилась под ней.       Кайла замерла посреди руин, смотря на свои руки в ужасе. Внутри царила оглушительная, звенящая тишина. Не благословенный покой, а пугающая пустота в груди. С ней что-то не так, даже обычная одежда казалась иной: брюки слишком звонко шелестели, а блузка не вызывала приятной прохлады на теле.       Снизу, сквозь пол, донёсся низкий, насмешливый бас Эммета:        — Кажется, у нас родился самый неуклюжий вампир в истории.       Вампир. Слово прозвучало в голове громом. Но что-то было не так. Она должна была умереть. Последним и ярким воспоминанием стало то, как она решила покончить с проклятием, что нес ее род, освободить от него Карлайла. Во время падения Кайла закрыла глаза и лишь какая-то ее часть ощутила боль и ледяную гладь воды, дальше была беспросветная темнота, за которой последовала агония.       Подняв глаза на Каллена, девушка обхватила себя руками в привычном жесте.       — Но… проклятие… — её голос, бархатный и новый, прозвучал сбивчиво. — Моя смерть должна была разрушить его. Освободить твою душу от оков… Я не могла стать вампиром.       Последние слова были сказаны неуверенно, утопая во взгляде Карлайла. Янтарные глаза оказались полны вины, но руки потянулись к ее плечам, мягко поглаживая и притягивая к себе, будто пытаясь успокоить.        Его запах изменился. Не был опьяняющим, скорее, приятным, спокойным. Он пах, как дом, покой и тишина.       — Проклятье было живо, пока жил твой род, Кайла, — сказал он тихо, и каждое слово падало, как камень в воду её сознания.        Он мягко, почти неслышно, положил ладонь ей на грудь — туда, где должно было биться сердце.        — Оно исчезло в тот миг, когда перестало биться твоё человеческое сердце. Цена была уплачена сполна. Но я не смог позволить тебе исчезнуть, принести себя в жертву, чтобы спасти мою проклятую душу.       Его рука прошлась по изгибу ее шеи в том месте, где пару дней назад был след от его зубов.       — Ты… — будь она жива, то задохнулась бы от шока. — Ты обратил меня?       Карлайл опустил взгляд, точно боясь увидеть в ее глазах злость. Поступок был эгоистичным. Они никогда не обсуждали возможность ее обращения в вампира и он не знал, хотела ли она этого. Подобную участь не выбираю, если есть шанс прожить человеческую жизнь. Но у Кайлы не было шансов выжить. Ни единого шанса.       Когда Каллен чуть отстранился, девушка прижала ладони к своей груди. Она ощутила оглушительную тишину внутри себя. Ту самую тишину, что пришла на смену боли. Она не умерла. Она переродилась. И её смерть как человека стала началом жизни, как вампира.       Осознание не пришло сразу, лишь собиралось из десятков деталей, что становились ощутимыми. Обостреннее чувства, сила, отсутствие сердцебиение и Карлайл, кожа которого не была холодной, как раньше.       Ошеломлённая, её взгляд метнулся к осколку зеркала. В нём отразилось существо с бледной, идеальной кожей и алыми, рубиновыми глазами. Кайла вскрикнула (звук получился слишком резким) и отпрянула, задев плечом дверной косяк. Тот треснул по всей длине.       — Тихо, тихо, моя дорогая, — голос Карлайла был рядом. Он не пытался её остановить, лишь мягко взял её за плечи, повернув обратно к себе. — Это пройдёт. Ты просто не привыкла к своей силе. И к своим глазам. — Он посмотрел на неё прямо. — Если ты выберешь наш путь, если не поддашься жажде человеческой крови, они потускнеют. Станут золотыми, как мои.       Жажда. Как будто по команде, в горле зажглось адское пламя. Сухое, жгучее, всепоглощающее. Оно вытеснило весь шум, все запахи, оставив только одну, главную мысль — необходимость утолить эту пылающую пустоту внутри. В её взгляде читался животный ужас, смешанный с отвращением к самой себе, потому что одна лишь мысль о человеческой коже порождала в ней желание разорвать её, впиться, утолить огонь в горле густой, горячей кровью.       — Я… я не хочу никому причинять вред, — выдохнула она, и это была наполовину ложь, продиктованная новой, чудовищной природой.       — Я знаю. Знаю, что с тобой происходит. И я научу тебя. Я буду с тобой каждую секунду, — он говорил с такой непоколебимой уверенностью, что тревога в ней чуть поутихла. — Я покажу тебе, как жить с этим. Ты никогда не причинишь вреда ни одному человеку. Я обещаю.       Хоть её сердце и не билось, но внутри всё взвыло от смятения.       — Зачем? — едва слышно сорвалось с её холодных, идеальных губ.       — Что, Кайла? — его робкий шаг вперёд был остановлен рубиновым взглядом.       — Зачем ты обратил меня, Карлайл? — её плечи поникли. — Проклятие было исчерпано, ты стал свободен. Моё появление разрушало твою жизнь, семью — всё, чем ты дорожил. Если бы ты дал мне умереть, твой бесконечный ад моего присутствия кончился бы.       Его голос прозвучал ниже, глубже обычного:        — Ты думаешь, что твоё присутствие сделало мою жизнь адом?       — С меня всё началось. Все ошибки…       — Полюбить тебя — ошибка? — он приблизился совершенно беззвучно, вынуждая её приподнять голову. Его пронзительный взгляд был полон десятка смешавшихся эмоций, а черты лица заметно напряглись.       Вопрос повис в воздухе, став откровением. Кайла не нашла слов, способных выразить нахлынувшую путаницу.       — Это никогда не было ошибкой, — сказал он твёрдо. — Как и наша встреча. Ты не могла разрушить мою семью. Люди, что находятся рядом, никогда не предадут меня. Они сильнее любых испытаний.       — Но Эсми… Разве так легко разлюбить одну и переключиться на другую?       — Я никогда не разлюблю Эсми, — спокойно, без тени сомнения, ответил он. — Я буду любить её так же, как и каждого члена нашей семьи. Но наша любовь — другая, не такая, какой ты её представляешь. Она — мать, сестра, опора. Каждый из нас прошёл долгий и непростой путь, и это сделало нас теми, кто мы есть. Наши связи — то, что формирует клан. Эсми… её жизнь движется дальше, как и моя. И каждый из нас заслуживает личное счастье. Именно она дала мне это понять.       Карлайл сделал паузу, его пальцы мягко обвили её руки, осторожно поглаживая тыльные стороны.       — Да, это я обратил тебя. Но это Эсми спасла тебя. Человеческое тело не выдержало бы удара о скалы. Она наблюдала за тобой, раньше всех раскрыв суть проклятия, и это подарило нам шанс. Она оттолкнула тебя от верной смерти, выиграла нам время. В этом суть нашей семьи, Кайла. Мы — опора и сила. Мы не бросаем своих. Мы спасаем то, что дорого нашим бессмертным душам.       Смысл его слов доходил быстро, но не мог рассеять оцепенение, сковавшее новорождённую вампиршу и заставившее на миг забыть о голоде.       — И я хочу, чтобы ты стала частью этой семьи. Частью нашей жизни, — его рука мягко легла на её талию, притягивая к себе и ловя её растерянный взгляд. — Частью моей жизни, Кайла. Моей вечностью.       Он умолк, давая ей осмыслить сказанное. Метания и боль утихли, уступив место штилю его слов, его признанию.       Её рука поднялась с неловкой скоростью, но прикосновение к его щеке было нежным, почти невесомым. Пальцы осторожно провели по коже, будто проверяя, не сон ли это.       — Война чувств во мне была безумной, неукротимой, — прошептала она. — Я искренне желала тебе счастья. Мне казалось, что моя смерть унесёт не только проклятие, но и все несчастья, что я принесла. А вместе с ними — и мою любовь, ту, на которую я боялась не получить ответа. Я не могла поверить, что ты сможешь полюбить меня… обычного человека.       Карлайл склонил голову, оставляя несколько беззвучных, робких поцелуев на её пальцах. Он с наслаждением прикрыл глаза, вдыхая её новый, изменившийся запах — запах себе подобной. Ему было невыразимо приятно не чувствовать жажды рядом с ней, а просто осознавать её присутствие, её жизнь.       — Ты ворвалась в мою жизнь, как вихрь. Как воздух, что врывается в лёгкие после веков под толщей воды. Ты вырвала меня из лап вечного увядания, где я каялся в грехах и том, кем являюсь вот уже четыре столетия, — его голос был полон обволакивающей, тёплой энергии. — Словно вся моя жизнь вела меня к встрече с тобой. И сейчас я благодарен твоей предшественнице за то проклятие. Оно позволило мне найти тебя. Найти и больше не отпускать.       Сила новорождённого превосходила все ожидания. Её порывистое движение на него было таким стремительным, что они влетели в стену. Тело Карлайла приняло на себя удар, оставив в панели вмятину, покрытую паутиной трещин. Она всего лишь хотела коснуться его губ…       — Прости, — виновато выдохнула она, не моргая. — Я не думала… Просто хотела…       — Всё в порядке, — его ладони мягко легли на её щёки. — Я тоже хочу тебя поцеловать.       И с этими словами он накрыл её губы своими в долгожданном, неторопливом поцелуе. Не было больше нужды сдерживаться, бояться причинить боль. Они были равны. Теперь он мог любить её, не опасаясь своей собственной силы.       Чуть отстранившись, он с теплом и лёгкой улыбкой посмотрел на неё, не отпуская её лица.       — А теперь нам стоит отправиться на охоту. Тебе нужно утолить жажду, чтобы мы могли спокойно поговорить с семьёй, — и с тихим, счастливым смешком добавил, — Вдруг Эммет своими шутками нарвётся на пару хороших ударов от новорождённой.       — Думаешь, я на это способна? — невольно рассмеялась она, и этот звук был уже менее стеклянным.       — Я очень на это надеюсь.       И под звук её смеха, такого же нового, как и всё в ней, он повёл её к балкону, чтобы покинуть дом и научить новоявленного члена семьи первому и главному правилу: «Они не пьют кровь людей. Только кровь животных».