Насколько мне остаться?

      По улице разносится подростковый смех: Илье весело со слов Влада, Череватому — с шаловливых глаз собеседника.       Неожиданно для подростков обветшалая дверь с громким скрипом открывается, являя молодым людям разъярённую женщину. Именно эти огненные локоны бесноватый узнает, наверное, из тысячи:       — Владислав, а я не поняла, почему вы не присутствовали на пятиминутке? Ещё и Илюшу с собой увлекли?! — преподаватель была зла. И в этот раз щенячьими глазками отделаться не получится. Названный опускает голову и молчит. Соучастник зеркалит чужое движение и воровато оглядывается на Сотникову из-под пушистых ресниц.        — Я жду, молодые люди!       — Вера Михайловна, я тут эта… — весь лексикон Череватого на данный момент был вложен в эти пять слов. Ларионов и вовсе степенно молчал, потупив взгляд в пол.       — Я поняла, дальше не нужно Владислав. Вы на следующей неделе идете дежурить по столовой. И это не обсуждается, — преподаватель складывает руки на груди, оглядывая провинившихся. Бесноватый вздыхает и понуро кивает, принимая наказание.        — Вы тоже, Илья. Владик вам всё покажет и расскажет. А сейчас можете быть свободны. Впредь надеюсь на вашу благоразумность.       Не дожидаясь ответа от другого ученика, женщина скрывается за той же дверью, из которой и появилась. Два взгляда провожают фигуру и сталкиваются между собой.       — Влад?.. — Ларионов неуверенно протягивает чужое имя, выглядя при этом как побитый котёнок.       — Не смотри так. Всё добра. Она просто припугнуть пытается. Привыкнешь. А дежурство – это объективно хуйня. На данную рабскую шабашку никто идти не хочет, поэтому отправляют нас, як провинившиеся.       — А-а...?       — Про суть шабашки спросить хочет. Бляяя, его многословность меня временами поражает, — тут же вмешивается в разговор демон. А то Влад сам не понял, отчего собеседник ''акает''.       — Мы накрываем столы на мелких и помогаем поварам. Стаканы носим, подносы там. С первого по шестой урок. При этом пропускаем все учебные часы, кроме, по-моему, третьего. Но и на него мало хто ходить желает. К концу дня устаешь, як собака, и позвоночник высыпается в трусы, — на шутку совсем сникший Илья прыскает в кулак. Одержимый тоже оживляется:       — Ладно, Илюш, по ко́ням. А то мы так до ссаных веников стоять можем, — Череватый хлопает по чужому плечу и разворачивается, начиная ползти в сторону собственного дома.       — Влад, — впервые за весь монолог бесноватого, Ларионов начинает выдавать осмысленные фразы, — а можно у тебя кое-что попросить?.. — молодой человек немного запинается. Влад видит, как в чужой голове пролетают мысли, аки поезда в подземке.       — Номерок твой хочет. Ну, ловелас, — бес опять заливается загробным хохотом в голове. Одержимому кажется: ещё несколько громких криков из недр собственной черепной коробки, и он абсолютно привыкнет к этому жуткому звуку. Парень поднимает глаза на собеседника, смотрит немного вопросительно и уверенно кивает.       — Можно твой номер телефона? — Илья тянется к карману за мобильником.       — Бинго! Десять из десяти! Кто бы сомневался, что я окажусь не прав? — сам себя не похвалишь – никто не похвалит. Паранормальные вопли Череватый пропускает мимо ушей.       — Записывай, Илюш.

***

      Четверг и утро пятницы пролетают совсем незаметно. Уроки скучные, учителя уже уставшие.       Если ещё в понедельник светило солнце и обжигало своими лучами всё живое, то в пятницу погода испортилась окончательно: проливные дожди стали не редкостью, а житейской обыденностью, точно также, как и моросящий ветер, выдувающий душу из тела. Все ученики из парадной формы плавно переоделись в теплые свитера и худи, за что частенько получали и от директора, и от учителей.       Последний урок, и подростки свободны до следующего понедельника. Русская литература проходит весьма посредственно: Вера Михайловна распинается, выписывая пируэты у доски, рассказывает про жизненный и творческий путь Александра Александровича Блока.       — Да... Совсем хуёво с фантазией у его предков было, — даже Анатолий решился высказаться на счёт происходящего вокруг. Влад лишь уныло ''угукает'' в собственной голове.       — Вла-а-ад, скажи, ты в столовке на неделе дежуришь? — Димка, кажется, устал просто так просиживать штаны и решил завести светскую беседу.       — Ну я, и шо?       — Ничего. А правда, что вас с Ильёй за прогул дежурить поставили? — то, что Матвеев любит попиздеть не по делу, Череватый знал. Но откуда он мог прознать о наказании?       — Владик, ну ты не долбаёб не? А ничё, что он за дверью стоял, покуда вас ведьма отчитывала? — бес быстро разъясняет ситуацию, не вдаваясь в подробности. Одержимый хмурится, задумывается о чём-то своём и поднимает глаза на собеседника:       — А ты, Димка, откуда знаешь? — Владу всё понятно (спасибо демону), и в ответе на вопрос он не сильно нуждается. Но одержимый хочет услышать объяснения соседа: откуда же всё-таки тот про "репрессию" выведал?       — Да так, угадал, — врёт, конечно, врёт. Тем не менее Череватый замолкает, его ответ не устраивает, однако выявлять причины лжи парень абсолютно не собирается.       — Нас вообще четверо должно быть. С нами пойдёшь? — бесноватый предлагает, заведомо зная, что ему откажут.       — Не, мне лень, поищи другого, — Матвеев легко отмазывается от слов соседа и вновь начинает вникать в суть проговариваемого учителем. Ну, или делать вид, что вникает.       Одержимый хмыкает и оглядывает кабинет: из всех присутствующих только один человек, помимо Ильи, вызывал минимальное доверие и желание сотрудничать.       — Ли~ин, Линнушка, красавица моя, — парень откровенно ржёт, тянется рукой к белёсой косичке, аккуратно дёргая.       — Чери, ты там совсем кабиной поехал? — девушка оборачивается, оглядывая чужую ''истерику''. Влад просмеивается, кашляет в кулак и уже серьёзно спрашивает:       — Не до конца. Помощь нужна. Дежурить пойдёшь?       — А что мне за это будет? — Джебисашвили улыбается, вглядываясь в чужие зеницы.       — Корыстная ты женщина, Лин, — подросток рассматривает собеседницу и протягивает ладонь:       — Предлагаю пакт: ты дежуришь, я исполняю любое твоё желание, но только одно, — Череватый знает, что этот ''договор'' – сделка с Дьяволом. Лина всегда славилась своей фантазией, и сейчас это решение может выйти бесноватому конкретным таким боком. Девушка щурится в свойственной ей манере и протягивает руку в ответ:       — По рукам, Чери, — парень пожимает девичью ладонь. Ловушка захлопнулась.       Звонок оповещает об окончании первой рабочей недели. Дети ватагой вытекают во внутренний двор, расходясь по домам. Влад не торопясь собирает вещи, набрасывает рюкзак на плечи и уже готовится выходить из кабинета.       — Владислав, задержитесь.       Сука.       — Да, Вер Михаловна? — юноша подходит, смотрит на женщину сверху вниз.       — Вы с кем дежурить идёте? И на сколько дней? А то я вас сейчас на неделю запишу, — Сотникова явно шутит, но менее зловещей от этого не становится.       — Я, Илья Ларионов, Лина Джебисашвили, — парень перечисляет, педагог записывает продиктованные фамилии в блокнот.       — А вы втроём управитесь? Тем более с девушкой… — учительница постукивает красной ручкой по нижней губе, обдумывая возникшую проблему.       — А если я, а если я… — взгляд Веры Михайловны пробегается по списку из журнала, выискивая подходящую фамилию, — Кислицин. Влад, с вами четвёртым пусть Андрей пойдет. Думаю сдюжите, — женщина захлопывает блокнот и поднимает глаза на подростка: Череватый жмёт плечами, показывая, что сказать ему нечего.       — Андрей так Андрей, нормальный он. А пойдём на сколько дней..? Не знаю, давайте до вторника. Мы ж провинились, — парень улыбается, на что педагог только вздыхает, вновь записывая «показания».       — Как скажешь, Владик. Можешь идти.       Молодой человек отворачивается от учительского стола и покидает кабинет, ступая в направлении главного выхода.       — А ты чё тут? — Череватый оглядывает знакомый силуэт: тот стоит привалившись спиной к стене и степенно ожидает.       — Тебя жду, — Ларионов легко отталкивается от шершавой поверхности и идёт за одноклассником.       — Ухажёр твой гулять хочет. Будь хорошим любовничком и согласись, — Толик, как заправская радиостанция, постоянно ведёт прямой эфир из головы одержимого.       — «Толь, завали ебало».       Молодые люди доходят до раздевалок, забирая куртки. Ярко-красная – череватовская, черная – Ильи. Не спеша выходят из здания, впервые нормально выдыхая после рабочей недели. Старший заметно расслабляется, поглядывая на одноклассника. Одержимый же резко сникает, стоит на одном месте, не решаясь двинуться с порога школы.       — Что-то случилось? — весьма логичный вопрос, учитывая внешний вид и поведение младшего.       — «Много чего, Илюша. Дома всё хуёво: отчим пиздит, а матушка даже поддержать не берётся. Молчу уже о защите. С бесом связался и должен ему оброк кровью выплачивать. Тебя встретил, но это скорее плюс, чем минус. Минус же заключается в том, шо я тебя на дно потяну. Но ты, наверное, никогда об этом не услышишь. Ведь я трус и уже привязался к тебе», — ответ в голове проносится как-то сам собой, совершенно точно отражая чувства. Но в конечном итоге выходит лишь короткое:       — Ничего.       Илья кивает, принимая правила игры: он должен сам докопаться до истины, и чем быстрее, тем лучше.       — Влад, а ты погулять не хочешь?       Демон оказывается прав, но Череватый в этом ни капли и не сомневался. Он окидывает взглядом человека напротив себя: Илья приободряюще улыбается. Как заприметил младший, так сиять умеет лишь он: только уголками глаз, от которых волнами расплываются небольшие складочки. Бесноватый прерывает зрительный контакт, опускает голову, смотрит на собственные ботинки, обдумывает предложение.       — Не знаю...       — Могу подсобить с решением. Соглашайся. Я помогу, но ты отработаешь. Отработаешь с зеркалом, — иногда одержимому кажется, что бес с ним не просто выходит на связь, а находится рядом денно и нощно.       — «Ага, и як жа? Отчима моего грохнешь, чтобы ни меня, ни матушку не кошмарил?»       — А ты хочешь? — каверзный вопрос, учитывая жизнь молодого человека, — В целом можно, но готов ли ты? Я сделаю всё, о чем попросишь, — голос вновь переходит на шелестящий шёпот и напоминает о своих возможностях.       — «Заманчиво, но ты прав, на убийство я не готов».       — Я разберусь. Жду в полночь на росстанях. Уговор?       — «Уговор».       — Влад, ты тут? — трансовое состояние замечает Илья.       — Тут-тут. Согласен.

***

      Однотипные серые панельки, бесцветные тропы, маленькие одинаковые дворики. Тут Советский Союз до сих пор цветёт и пахнет, распространяя свой дух во все замшелые уголки. В одном из них двое парней усаживаются на детскую карусель, сбрасывая рюкзаки на земь. Младший обосновывается на железных перекладинах прямо по середине конструкции, в то время как Ларионов плюхается на деревянную поверхность.       — Для чего зазывал гулять? — бесноватый кажется нервным: оглядывается, щёлкает пальцами, поднимает взгляд на сереющее небо.       — Поговорить.       Илья всматривается в чужие черты, отмечая для себя некоторые детали. Синяки вновь бросаются в глаза, уже не настолько тёмные, но всё ещё заметные даже, как оказалось, под плотным слоем тоналки. Красные покусанные губы, чернеющие мешки под глазами.       — Да спрашивай уже. Я ж вижу, шо хочешь.       В голове старшего мысли вертятся и разбегаются, как тараканы на свету. Он мешкает, натужно думает, всё ещё не решается. Что ему нужно, а главное можно спросить, чтобы получить прямолинейный ответ?       — Шо хочешь спрашивай, один раз, так и быть, отвечу честно, — Влад будто читает чужие мысли. «Будто» всплывает лишь в одной голове.       Илья опускает ногу на землю, немного раскачивая взад-вперед детскую карусель. Череватый не торопит, даёт время выбрать то, о чём же хочет иметь представление одноклассник, но заведомо знает ответ.       — Откуда у тебя синяки?       Чего, собственно, и следовало ожидать. Одержимый опускает взгляд на руки, перебирает пальцы, вновь хрустит костяшками. Громко выдыхает, поднимая бездонные глаза на собеседника:       — Отчим ''наградил'', — коротко и ясно. У Ильи брови ползут вверх. Парень тут же открывает рот, чтобы задать ещё пару десятков вопросов, но его перебивают: — Если ты хочешь спросить ''зачем?'' да ''як?'', то я сказал, шо отвечу только на один вопрос.       Ларионов тут же замолкает и кивает. Условия были таковы, поэтому он не имеет права их нарушать. Между подростками повисает глубокомысленная тишина. Череватый думает о том, что же всё-таки сотворит демон, и как ему это потом аукнется. Ларионов задумываться о ситуации в целом. Стало чётко понятно, что происходит в чужой жизни. Но тут же всплывает другой вопрос: как это исправить? Как помочь и спасти? Илья всё также катает два тела на детской карусели, Влад всё также созерцает пасмурное небо.

***

      Входная дверь негромко хлопает. Бесноватый заходит в квартиру, забрасывая обувь в шкаф. Красная куртка перемещается к чёрным кроссовкам. Дома тихо, что, в принципе, странно для этого места. Парень обходит все комнаты и никого не находит. Парадоксально. Домочадцы в такое время должны быть в «родном гнёздышке». На кухонном столе обнаруживается записка от матери:       ‚‚Владюш, папе стало плохо, увезли в реанимацию. Когда буду, не знаю‘‘.

"Папе"

      — Толь, ты постарался? — уже в голос спрашивает подросток, удерживая в руках листок. Темный сгусток материализуется около правого плеча.       — А кто ещё? Ночью на перекрёстке буду ждать, — тень, как появилась, так же быстро и исчезла, оставляя после себя лишь напоминание об обязанности. Мессенджер ёбаный.       Влад сомневается в бесовской оригинальности, ибо уже двое людей отправлены потусторонним воздействием в больницу. Бумажка комкается в руке и улетает в мусорку.

***

      Двенадцать ночи. Перекрёсток. Череватый стоит с небольшим рюкзаком, оглядывая окрестности. Снова пусто.       — Свечи, кровь и зеркало.       Парень выполняет указания. Из сумки, помимо требуемых предметов, появляется ножик и запылившаяся книжка.       — Это чё? — бес оказывается рядом, буквально дышит в затылок.       — Нашёл на антресоли. Записи якого-то сельского родственника. Поговаривали, шо он чернокнижил. Родственнички его хотели рукописи сжечь. А бумажки, почему-то, мамке моей в руки попали, так та их и спрятала. И мне когда-то давно показала. А я и забыл про это совсем. Сегодня вспомнилось, — парень поясняет, гартая ветхие страница.       — Дай-ка сюда, — демоническая конечность тянется к пожелтевшим листам, забирая предмет из чужих рук, — Недурно, весьма недурно. Обратная молитва, страница тринадцать, прям то, что нужно, — книга вновь оказывается у подростка.       — Читай, — голос не просит – приказывает.       — Не во имя Отца, Сына и Духа Святого, открывай, открывай, открывай…       По перекрёстку разливается шипящий говорок. Тёплый свет, несмотря на ветреную погоду, равномерно растекается по дороге, лишь иногда мельтешит от особенно сильных порывов воздуха. Зеркало отражает излучение и лик находящегося перед ним парня. Помимо человеческого облика, на холодной поверхности виднеется ещё одна деталь: темнеющие зеницы, будто две бездны, затягивающие в свои пучины не упокоенные души. Влад всматривается в свою реминисценцию, разглядывает и абсолютно ничего не чувствует. Ему не страшно. Одержимому кажется, что даже зябкая погода не влияет на чернушную работу. Тело под алой курткой горит, только руки, держащие лучину, остаются холодными. На старинную зеркальную раму равномерно накрапывает кровь, оставляя темнеющие разводы после себя.

„Я верю в вероятное добро

И верю в неизбежность зла“

***

       Для дежурных рабочая неделя начинается немного раньше, чем для остальных учеников. Поэтому уже в восемь утра четверо подростков стоят на первом этаже, одевая красные фартуки. Зевают, переговариваются и проклинают понедельник.       — Чери, да ты прям домохозяюшка, — Джебисашвили откровенно стебётся, пока Илья и Андрей невозмутимо оглядывают одноклассников, находясь в той же ''униформе''.       — Линка, завали ебало, пожалуйста, — «манерность» у Влада второе имя, первое – «отсутствие такта».       — Ой-ой, а если не завалю, то что?       — Я тебя за Андрея замуж выпихну!       — Э! — Кислицин, до этого стоявший молча, возмущенно вскрикивает, — Я вообще-то ещё здесь.       Тут уже не выдерживает Илья, начиная посмеиваться над «непутёвым женишком», пока Череватый прикипает взглядом к медовым озорным глазам.       — Чери, чё залип? Илюшка приглянулся?       — Херово шифруешься, — чёрт из табакерки тут как тут.       Влад трясет головой, опять оглядывает указанного Линой человека: Ларионов всё также смотрит на него, только в зеницах горит яркая искорка, а уши немного заливает багрянцем.       — Дежурные!       — Начинается, — Андрей отлипает от мобильника, засовывая его в карман штанов, тяжело вздыхает и поднимается с советской скамейки, — Идёмте, цирк, работать пора.       Кислицин уходит таскать разносы, пока Влад и Илья снимают лавочки. Лину, как единственную даму, к подносам не допускают и отправляют за вилками.       — Ай, блять, — матюк от Ларионова бесноватого обескураживает уже в который раз.       — Шо такое, Илюш? — одна из скамеек с треском опускается на пол, создавая резкий шум.       — Занозу вогнал, — Ларионов показывает ладонь: из новоявленной кровоточащей царапины торчит опилка, доставляя дискомфорт.       — Ща табуретки поспускаю, гляну. Иди пока, горе луковое.       — Нет, давай вместе. С рукой я сам разберусь, — парень храбриться, на что одержимый только хмыкает:       — Ты дурной ти шо? Я тебе всё сказал. Три скамейки, я як-нибудь сам сниму, — Череватый больше ничего не спрашивает, отворачивается и молча опускает со столов оставшиеся лавочки под укоризненный взор старшего.       — Пойдём, — бесноватый увлекает парня за собой. Илья следует, смотрит на чужую спину, немного улыбается.       — Показывай, шо там у тебя, — одержимый останавливается около подоконника, поворачиваясь на ведомого.       Ларионов вытягивает ладонь, которая тут же оказывается в плену чужих, холодных. Влад вертит конечность, рассматривая с разных сторон, тянет ближе к лицу, но на саму царапину не давит.       — Погодь, ща разберёмся, — Череватый отходит к оконному откосу, вытаскивая из рюкзака маникюрные ножницы, пластырь и антисептик. Илью поражает предусмотрительность его одноклассника. Влад оглядывается, подходит к ближайшему столу, вытягивает салфетку из пластикового стакана, возвращаясь к пострадавшему.       — Мне за нашатыркой сразу идти или ты постоишь? — вроде спрашивает, а вроде и насмехается. Ларионов только закатывает глаза и протягивает руку:       — Постою.       — Добре, — Череватый протирает ножницы салфеткой, смоченной в антисептике. Хватает протянутую конечность и подцепляет краюшек занозы, аккуратно вытягивая из кожи. Илья шипит. Да, весьма неприятно, но терпимо.       — Терпи, Илюшка, я аккуратно, — Влад вынимает кусочек дерева, дует на ранку и проверяет собственную работу, вновь вращая чужую конечность. Оглядывает пострадавшего: вроде стоит ровно, в обморок не падает. Одержимый забирает с подоконника пластырь, наклеивая на поврежденную руку.       — Готово.       — Спасибо, Влад.       — Да пожалуйста, обращайся, — чернокнижник пожимает плечами. Убирает использованные предметы в школьную сумку и тянется к карману штанов, выуживая мобильник.

***

       — Андрейка, путь сюды, — Лина оставляет на столе последние вилки и уходит на раздачу, подзывая одноклассника.       — Что такое? — названный оборачивается на девушку, в вопросительном жесте поднимая брови.       — Голубки наши милуются. Мне кажется я придумала желание, — Джебисашвили заговорчески улыбается, поглядывая в сторону дуэта.       — О каком желании идёт речь? — Кислицин переводит взгляд туда же, куда и его знакомая.       — А ты думаешь, почему я согласилась дежурить? Владик желание мне должен. Только, я сначала и не знала, что и придумать. А теперь знаю.       — И что же ты надумала?       — Не скажу, но зря Череватый желание предложил, зря.

***

      К шестому уроку, как и обещал Влад, позвоночник высыпался в трусы у всех. Лина, лично оббегавшая все столы, к концу их «смены» просто растянулась на лавочках, обещая подняться, только если к ней лично явится апостол Петр. Андрей ныл, что руки у него отсохли ещё на пятом «Б» классе, когда дети бегали прямо перед ним и не давали нормально работать. Череватый, в принципе, малолеток недолюбливал, даже вознамеривался некоторых проклясть. Пока Ларионов стоял на раздаче, шестиклассницы прямо слюнями капали, а парень лишь мило улыбался, забирая тарелки из чужих рук. «Мерзость», — думалось тогда Владу. Но к концу рабочего дня даже Илья начал морозится от рабочего процесса, ибо измотался как папа Карло.       — Дежурные! Лавочки поднимаем и свободны!       Подростки немного оживляются, но работать всё равно никто не спешит. Влад поднимается: руки ноют, неприятная вибрация отдается в спину, а ноги совсем не слушаются. "Ничего, всё хорошо будет, справиться", — уверяет себя подросток.       — Помочь? — Ларионов устал не меньше, но так или иначе предлагает подсобить.       — Сиди, Илюшка, сам як-нибудь. Ты уже помог, — одержимый переводит взгляд на чужую руку, заклеенную пластырем. Названный прячет ладонь за спину и смотрит своими медовыми глазами в чужие:       — Давай вместе, быстрее уйдём.       Илья упрямо подходит, начиная исполнять просьбу поварих. Одержимый спохватывается, поднимая скамейки на столы. Лина и Андрей лишь наблюдают за парочкой, снимают фартуки и просто ждут одноклассников. Когда всё было исполнено, передники оставлены на двери, а старые тётки, рассыпаясь мелким бесом, отпускают ребят — все дружно выдыхают и плетутся домой.       — Всем до завтра! — Джебисашвили, кажется, успела отдохнуть, отлежавшись на лавочках, и сейчас брызжет радостью и энтузиазмом. Почти вприпрыжку торопится в родные хоромы.       — До завтра, — только Ларионов прощается «словами через рот», а Череватый с Кислициным просто машут рукой в прощальном жесте.       Андрей разворачивается и уходит вслед за девушкой, оставляя парочку наедине.       — Ты был прав на счёт позвоночника, — старший смеётся, бесноватый засматривается.       — А хто бы сомневался. До завтра, Илюша.       Ларионов расставляет руки в немом жесте. Влад понимает, что от него хотят и неосознанно поддаётся. Чужой запах забирается в каждый уголок не только души, но и тела. Чернокнижнику кажется, что именно так пахнет Дом.       — Пока, Владик.