Пленник

      — Ты слышишь меня, Саймон? — лицо капитана расплывается, его голос отдаляется и меняется, становясь тоньше и выше. Нет, Саймон не готов терять сознание, но, походу, его силы и упрямство иссякли. — Пора очнуться. Давай, возвращайся, открой глаза…       Этот голос… этот чёртов голос. Он принадлежит ни Прайсу, ни, тем более, дознавателям. Он принадлежит ей.

◆ ◆ ◆

      Тусклый свет нещадно бьёт по глазам, от чего Саймон морщится. Зрение подводит его, как и тело, невыносимо ноющее от боли, въевшейся ему под самую кожу и уже сидящей в печёнках! Она даёт о себе знать в ту же секунду, как сознание нехотя возвращается к нему и он перестаёт походить на обмякший и покосившийся мешок дерьма, прикованный к стулу. Одно лишь чёртово неаккуратное движение, и Райли ощущает себя так, будто его пропустили через мясорубку! Из груди рвётся царапающий горло жалкий, болезненный стон. Такой же слабый, как и он сейчас, но недостаточно тихий, чтобы остаться незамеченным ею.       Господи Боже, как же он устал! Как же его сводит с ума это место и всё, что с ним связано!       Его глаза нихера не видят, потому что всё перед ними плывёт и размывается бликами от поганого слепящего света. Только стоящую перед собой Еву… О, её он ни с кем и никогда не спутает! Даже если кругом будет стоять настолько кромешная темнота, что и в сантиметре от себя ничего не увидишь, он всё равно узнает эту суку! Как и отделит её дрянной и наигранно-слащавый голосок от тысяч других.       — А, наконец-то ты очнулся, — довольно произносит русская, едва ли не любовно наглаживая лицо мужчины, пойманное в капкан её рук. Как бы случайно пальцы надавливают на ставшую чуть ли не чёрной кожу под глазами и на рассечённых скулах. — Знаешь, я встретила твоих хороших знакомых, когда они отсюда выходили. Ух, и давно я не видела их такими злющими, Саймон! Ты прямо встал им костью в горле.       Она улыбается и снуёт голодным выжидающим взглядом по его перемятому лицу, продолжая с упоением терзать его. Ей неймётся увидеть, как Райли будет морщиться от боли, пытаясь при этом высвободиться из её хватки! Её ублюдочная натура прямо-таки дрожит от предвкушения, как тот шумно и тяжело задышит или зашипит сквозь плотно стиснутые зубы, чтобы сдержать рвущиеся наружу стоны и ругань! Давление усиливается, будто Ева собралась распороть ему лицо своими пальцами и заодно раскрошить кости. Потемневшая от крови кожа одновременно и немеет, и горит, болезненно пульсируя под ними, а она и не думает останавливаться. Дрянь определённо знает что делает. Что ж… Ну и пусть! Саймон с удовольствием посмотрит на то, как она обломится об его равнодушие и расшибётся о железобетонную выдержку, не получив желаемого! Ведь после «хороших знакомых», после многих других им подобных, Ева — не более, чем мелкая шавка, пытающаяся порвать ему горло, не имея при этом зубов!

— Всё хорошо, Саймон, — как же добродушно и ободряюще умеет, оказывается, улыбаться Прайс. — Всё закончилось, друг мой. Скоро мы будем дома.

      «Нет, капитан, — он закрывает глаза, чтобы не видеть склонившейся прямо над ним Евы. — Ничто нихера не закончилось. Не для меня.»       А знаете, капитан, почему? Обида и злость раздирают Райли изнутри с такой чудовищной силой, что ему хочется кричать что есть сил во всё горло! Да потому что все вы всего-навсего мой бред! Да, только мой ёбаный больной бред и не больше! Ему до последнего не хотелось верить в это, ведь агония, порождённая искалеченным уставшим сознанием и измученным мозгом, никак не быть такой до безобразного правдоподобной! А может, я просто отключился, когда узнал тебя, Джон, и это всё просто кошмар? Отвратительный и страшный кошмар, который быстро забудется, когда я очнусь в безопасности вдали от сюда, а? Горечь отравляет изнутри подобно ртути. Я так мечтаю об этом и хочу, чтоб это было правдой, но не верю сам себе. Наверное, потому что я ещё не до конца сошёл с ума…       — Бедняжка Саймон, — приторно-сладкий голосок Евы внезапно раздаётся у самого уха мужчины, вырывая его из странного полубреда. — Так устал, что на ходу засыпаешь… Какое трогательное, рвущее душу зрелище. Меня прям слёзы душат.       Выпустив его лицо, она пару секунд смотрит на Райли самым сочувственным взглядом, на какой только способна, чтобы затем издевательски улыбнуться. Грёбаная сука.       «Будь мои руки на твоей шее, ты бы также довольно лыбилась?» — образ Евы, смотрящей на него с животным ужасом, пока он всё крепче и крепче сдавливает её тонкую шею прямо-таки будоражит Саймона. Как она будет сопротивляться, отчаянно пытаясь высвободиться, как захрипит и забьётся в конвульсиях… Жестокое удовольствие зашевелилось в нём, врастая в мозги навязчивой идеей.       Под его пристальным взглядом русская подходит к небольшому столу в углу помещения, недалеко от двери. На нём стоит — Райли не сразу верит своим глазам — раскрытая аптечка, в которой Ева сейчас роется, что-то выискивая. Мелькнувший небольшой шприц среди прочего содержимого вызывает у него противный жуткий холодок по спине. Что, чёрт возьми, она ищет? Дрянь, от которой он не подохнет, но его скрутит от боли? Мочегонное или слабительное, чтобы поиздеваться над ним, унизить, заставив обделаться под себя? Или…       Сердце колотится в груди как ненормальное, шум крови в ушах полощет слух и даже дышать становится трудней. Иррациональная паника впивается в Саймона и треплет его, будто дикая псина кошку, от одной лишь мысли, как Ева воплотит в жизнь один из тех кошмаров, что ночами мучают его вот уже столько лет! Она напичкает его наркотой под завязку, наплевав на его сопротивления. Её лицо с паскудной, злорадной и довольной ухмылкой будет плыть у него перед глазами, медленно искажаться по мере того, как его всё сильней и сильней начнёт накрывать! В абсолютной тишине Ева встанет в сторонке и станет просто наблюдать, как сознание Саймона разжижается, превращаясь в чёрт пойми что. Ей доставит неописуемое удовольствие, как он будет кричать и психовать на собственные бредни, рыдать и злиться с них, заходиться истеричным рваным смехом…       — Что? Это просто медицинские салфетки, — русская машет перед отрешённым взглядом Райли стопкой небольших квадратиков. Неужели не заметила, как всего пару секунд назад он чуть ли не с ума сходил от накрывших его с головой страха и ненормальной паники? Похоже на то. — Между прочим, если ты не заметил, я оттёрла тебя от крови и блевотни, пока ты отдыхал в отключке! Правда лицо трогать побоялась. У тебя на нём живого места нет, и мне показалось, что лезть к нему с тряпкой… хреновая затея.       Что ж, разрозненные кусочки пазла собираются в нечто более-менее целостное. Так раздражавшая его и липнувшая к телу мокрая ткань — дело рук Евы. Как и тихий плеск воды где-то рядом. Подумать только… Саймон чуть ли не рыдал от счастья, веря в чудесное, что б его, спасение! А в это время рядом с ним сидела грёбаная русская, оттиравшая его от запёкшейся крови и высохшей дрянной, вонючей рвоты, покрывших его чуть ли не полностью! И делала она это тщательно, раз от них не осталось даже разводов.       Это сбивает Райли с толку. Сбивает настолько сильно, что он понятия не имеет что и думать, и как относиться к этому внезапному порыву милосердия.       Тем временем Ева уже разорвала упаковку от первой салфетки и принялась осторожно протирать лицо Гоуста от крови, попутно обрабатывая края ран. Она ведёт себя так, будто никакой прошлой встречи и не было! Будто она не хватала его за член, не оставила ему на шее тот отвратительный засос, не говорила, насколько сильно ненавидит его и мечтает за что-то отомстить! Ничто не напрягает его сейчас так сильно, как это непонятное затишье.       — Ломаешь голову зачем я это делаю? — Ева ловит усталый и равнодушный взгляд Саймона, чтобы через него заглянуть ему в самое нутро. На губах сияет улыбка, которую он с удовольствием бы сбил с её лица. — Не надейся, никакого акта внезапного милосердия здесь нет. Скорее наоборот…       «Началось…»       Грязная салфетка падает на пол и девушка распаковывает следующую.       — Понимаешь, нет ничего приятного в том, чтобы сидеть измазанным собственной кровью и блевотиной. Тебе хочется убрать их, как следует помыться, а ты даже пошевелиться не можешь! Согласись, это раздражает так сильно, что прям с ума сводит! — она кривится в отвращении и дёргает плечами, не прекращая своего занятия.       Рассечённую бровь неприятно обжигает, когда салфетка касается краёв раны и прижимается к ним. Сильнее, чем нужно. Ощутимо сильнее…       — Но человек способен привыкнуть ко всему. Рано или поздно. И ты бы тоже привык хоть к слою собственного дерьма по всему телу не сегодня, так завтра! Тебе стало бы попросту наплевать на него, — рассуждает Ева. Смятый влажный комок, ставшим тёмным от крови, летит на пол. — Уж не знаю, насколько верны мои рассуждения, однако… Я подумала, что если ты вспомнишь, каково это — ощущать своё тело чистым, свободным от грязи — особенно лицо — то после тебе будет сложнее просто смириться с тем, что ты вновь весь перемазан собственной кровью. Такой засохшей, раздражающей, неприятной, — она смаковала каждое слово по буквам. — И тебе придётся опять свыкаться с ней. Не знаю, может когда тебя прямо-таки ломает от боли тебе становится всё равно чистый ты или не особо… Однако, почему бы и не попробовать, верно? — кончик новой салфетки накрывает разбитые губы.       Их тут же жалит неприятная жгучая боль, оказавшаяся слишком глубокой и резкой, от чего Саймон непроизвольно дёргает ими и корка на затянувшейся ране трескается. Свежая кровь тёплой струйкой стекает по подбородку.       Цокнув, Ева ухмыляется и заглядывает мужчине в глаза.       — Надо бы её обработать, не думаешь?       Молчание.       — Ладненько, сойдёт за «да».       От неприятного щипания и покалывающей боли мужчина только зажмуривает глаза и морщится. Им не сравниться ни с тем, как ему чуть ли не вспарывали горло краем пакета, когда душили, ни с тем, как его лицо и тело превращали в кровавую отбивную! После них — это такая мелочь, что пробивает на смех! Даже когда Ева надавливает на губу сильнее, вжимая её пальцем в зубной ряд, Саймон не ведёт и бровью. Ему совершенно насрать на русскую и на её до убогого жалкие потуги помучить его! Она всего-навсего раздражающая больная дрянь, маскирующая свою трусливую натуру под образом опасной и жестокой мстительницы. Её громкие вопли только пустые угрозы, ведь на деле у неё кишка тонка воплотить их в жизнь!       В кромешной тишине Ева терзает губы Саймона, поочерёдно впиваясь в них ногтями. Она сдавливает десятками разных способов нижнюю, оттягивает верхнюю, пока та не выскользнет из перепачканных выступившей кровью пальцев. И все эти долгие минуты её немигающий завороженный взгляд неотрывно направлен на них.       — Неплохо держишься. Только надолго ли тебя так хватит? — смятая салфетка падает на пол, когда русская наконец убирает руку от лица мужчины. Интерес к игре в извращённое милосердие быстро пропадает, когда ей становится понятно, что она так и не получит от него ожидаемой реакции. — Любого человека можно сломать. А чем вы, сасовцы, не люди? У вас те же слабости, вам также может быть больно и страшно, как и любому другому…

Слишком слабый или слишком крепкий — у любого человека есть предел прочности.

      Слушать треск собственных костей, отдающий прямо в мозг, приятней, чем эту назойливую незатыкающуюся дрянь. Смешно и дико, но теперь Саймон жалеет, что не оглох от криков уёбка дознавателя! Ведь Ева — своего рода психологическая пытка, медленно сводящая с ума не хуже давящей абсолютной тишины на пару с кромешной тьмой или лишения сна. От её непрекращающегося словесного недержания, сдобренного раздражающим акцентом и ломаной речью, его коробит до крови из ушей и скрипящих от злобы зубов!       — У тебя, как и у остальных людей десять пальцев на руках и столько же на ногах. Всего двадцать и на каждом по здоровому ногтю, — зайдя Саймону за спину, русская недолго молчит, разглядывая его руки, и хмыкает. — Ладно, уже не двадцать, а… пятнадцать. Но всё равно. Ногти можно не только отодрать. Под них можно вогнать иголки, например. Огонь тоже им вряд ли понравится. А если немного напрячь фантазию, то можно ещё много чего придумать такого, что твоим пальцам не понравится. Знаешь, сколько вопросов тебе можно задать прежде, чем ты станешь калекой на всю оставшуюся и непродолжительную жизнь? Тридцать, — с довольной широченной улыбкой Ева выныривает из-за его спины. — И заметь, речь только о руках, где у каждого пальчика по три чудесной фаланги! — раскрыв ладонь, она играючи шевелит пятью длинными худыми пальцами, каждый из которых ему страх, как хочется переломать! — А ведь у тебя есть ещё и ноги!       «Больная тварь. Ради всего святого, заткнись и избавь меня от своей извращённой хуйни!»       Чёрт возьми, как бы это было охренительно прекрасно запихать в её незакрывающийся рот ствол и разрядить так весь грёбаный магазин! Чтобы вышибить ей все мозги до последней капли и заставить наконец замолкнуть! О, Райли представляет это зрелище во всех жестоких уродских красках и оно, блять, нравится ему! Нравится настолько сильно, что он готов прокручивать его в голове раз за разом, смакуя каждую мелочь, каждую деталь…       Этим он ничем не лучше Евы, которая прётся — будто кошка с валерьянки — со своих рассуждений! Они искренне забавляют её, будоражат до самых омерзительных глубин садисткой натуры. И с них она получает прямо-таки животное удовольствие. Как и Райли, который до приятной дрожи в поджилках мечтает о вещах ничуть не лучше.       — А во рту у тебя тридцать два здоровых зуба, — самозабвенно продолжает русская. На ходу она небрежно пинает один из тех, что Саймону выбили в процессе. — Ладно, может уже и не тридцать два, но всё равно достаточно. И у каждого ого-го какие крепкие, мощные корни! Видел когда-нибудь снимки своих зубов? Особенно дальних? Только представь, как этих чудовищ будут тащить из твоего рта плоскогубцами… — она поджимает губы, замолкая на пару приятных секунд. — Они же ими разорвут тебе всю челюсть! А под их хруст, который будет звучать у тебя в мозгу, ты признаешься и в самых грязных, постыдных тайнах и возьмёшь на себя вину даже за то, чего никогда не делал. Всё — только бы этот кошмар поскорей закончился и ты больше не чувствовал, как раскалываются твои зубы и тянут за собой куски кровавых дёсен, — улыбаясь, Ева прикусывает край губы и качает головой. — Как бы мы все здесь не оглохли от твоих воплей. Поэтому, ты поосторожней с ними, ладно? Я ещё планирую рассказать всё, что мы здесь с тобой делаем и собираемся сделать твоему соседу за стенкой. Он, наверное, с ума сойдёт, слыша, как его лейтенант верещит во всё горло! Я, кстати, могу передать ему «Привет» от тебя, когда пойду проведать его. Хочешь?       Ева тихо смеётся, прикрыв низ лица руками, будто всего-навсего заигрывает с ним! Сука. Мерзкая дрянная сука.       — А потом я могу рассказать тебе, каким забавным он был в своём бессильном бешенстве.       Саймон не ведёт и бровью, глядя мёртвым взглядом сквозь русскую как если бы она была не более, чем пустым местом.       «Я не верю ни одному твоему слову. Ты лживая провокаторша и скажешь что угодно, лишь бы сделать побольней и вывести из себя.»       За эту мысль он цепляется и держится так крепко, что ладони стираются в мясо. Однажды ей самой надоест слушать звук собственного голоса и видеть, насколько мимо каждая её попытка заставить его вывернуться наизнанку от страха, и тогда она свалит от сюда к чёртовой матери! Райли ждёт этого и прямо-таки не может дождаться.       — И как всегда, он встретит меня руганью и угрозами, — с лёгкой полуулыбкой Ева спокойным бархатным голосом рассуждает дальше, не обращая никакого внимания на равнодушие Райли — и будет всё кричать их, и кричать, пока наконец не подавится собственным кашлем. Вот тогда настанет уже моя очередь говорить. И я прям… предвкушаю, как его будет рвать на части от злости! Он сорвёт всё горло в криках, пока будет клясться, что убьёт каждого из нас собственными руками. Убьёт за то, что мы делаем с тобой, не с ним. Это так… мило, не думаешь?       «Я думаю, что хочу сломать тебе челюсть, чтобы ты заткнулась.»       Ева тяжко вздыхает, будто искренне расстроенная чем-то.       — Только… Что он может сделать мне или твоим «хорошим знакомым», если переломов у него столько, что палачи уже со счёту сбились. А каждый вздох для него — пытка, ведь на нём не осталось живого места, куда бы его не били. Мне его даже жаль на самом деле, — скрестив руки на груди, русская бесцельно расхаживает перед Саймоном и смотрит себе под ноги. — Знаешь, я не жалуюсь на свой английский. Он у меня получше, чем у кого-либо другого здесь, но… чтоб меня, даже я порой не понимаю твоего друга! Его ебучий акцент — это кошмар. Всё же мне стоило настоять на своём и учить гэльский, а не сучий немецкий, как велела мама.       «Долго репетировала?»       Райли слишком устал, чтобы как-то ярко реагировать на Еву. И упрямо лезущие в голову мысли об угодившем в плен МакТавише добивают его, ломая изнутри. Он повторяет себе раз за разом одно и то же, будто заученную молитву, — в словах сучки нет ни тени, ни намёка на правду! Одна сплошная ложь, пропитанная больными фантазиями и не более! Ему хочется в это верить. О, как же, блять, сильно ему хочется в это верить! Только русская — психопатка и идиотка в одном лице, чей рот исторгает мешанину из лжи и правды каждую секунду. Так может, за стенкой действительно сидит замученный до полусмерти Джонни, и она не врёт? Ведь это так в его характере — сопротивляться до последнего, бессмысленно нарываться, чтобы затем вывести своим упрямством всех, кого только можно, и этим сделать себе же хуже… Саймон может легко представить, как МакТавиш не даёт Еве и рта раскрыть, постоянно перебивая её руганью и угрозами на перемешавшихся между собой гэльском и английском. А та стоит и не понимает ни слова!       — Если он за стенкой, тогда почему я его ни разу не слышал? — пересохшее горло царапает слабый и сиплый, надтреснутый голос, с которого тянет как следует прокашляться.       — Ого, ты умеешь говорить! — смеётся русская.       «Рядом с тобой и глухонемой научится, только чтобы сказать тебе наконец заткнуться.»       — Ну смотри, когда занимаются тобой, он либо в отключке, либо сидит с заткнутым ртом, — разъясняет Ева. У Саймона уже в глазах рябит от её безостановочно мельтешащих рук. Она может хотя бы минуту не размахивать ими? — А когда очередь доходит до него, то без сознания сидишь уже ты… Вот так! Но мы немного отвлеклись от темы…       Стеклянным взглядом Райли смотрит на движущиеся губы Евы. Она всё самозабвенно болтает и болтает, но до него доносятся лишь обрывки её слов. Что-то там про дрели, сверлящие лишние дырки, кувалды и молотки, прицепленные к интересным местам клеммы… Саймон представляет, как пропускает тёмные локоны Евы между пальцев и сгребает их в кулак. Каждый волосок натягивается с такой силой, что ещё чуть-чуть и они дружно сдерут с той скальп. Ей больно. Очень больно. А ещё страшно. Русская шипит, пытается расцарапать его руку или дотянуться до лица, чтобы разодрать в мясо уже его и вынудить разжать пальцы. Но у неё ничего не выходит и тогда она начинает умолять его. Умолять и захлёбываться в слезах. Он молча будет слушать её до тех пор, пока не надоест, и тогда лицо Евы познакомится с каменной стеной. Крик и глухой удар. Он тянет её за волосы, выслушивая всхлипы и мольбы. Ему всё равно на них. Крик. Удар. Рыдания и бессвязные неразборчивые мольбы. Ева уже не пытается исполосовать его ногтями, теперь её руки до дрожи упираются в холодный камень в отчаянной попытке спасти своё лицо от очередной встречи с шероховатой поверхностью стены. «Нет, пожалуйста! Пожалуйста, не надо! Хватит!» — кричит она, давясь слезами и чувствуя, как руки начинают её подводить. С мрачным жутким удовольствием Саймон наблюдает за этим, прежде чем ещё раз приложить русскую головой о камень. Плач перебивается хрустом и протяжным стоном. Они нравятся ему больше, чем должны. Нежная бледная кожа девушки рассекается, измазывая стену кровью. «Нет! Нет! Нет, умоляю, хватит!» Ева молит — Райли бьёт. Бьёт и наблюдает, как серый разукрашивается алым всё больше и больше…       —… мне они не нужны. Помнишь ведь? — Ева стоит напротив него со скрещенными на груди руками и скосив бёдра.       Саймон не имеет понятия о чём она вообще говорит и не особо хочет.       — Знаешь, я многое слышала о тебе. О хладнокровном спецназовце с мрачным прозвищем Гоуст, носящем маску в виде скалящегося черепа, — внезапно заговаривает русская. Плавный переход с темы на тему определённо не её. — В основном от тех, кто знает тебя и твоих дружков не понаслышке. Они все как один твердили: если ты увидел этот череп, то ты уже не жилец и всё в этом роде!       Она смеётся, будто рассказывает какую-то забавную историю или шутит.       — Меня пугали, говоря, что я плохо закончу, если продолжу искать тебя. Советовали оставить прошлое в прошлом и сделать уже что-нибудь со своей «одержимостью» тобой! Но я не могла и не хотела просто взять и простить тебя. Меня воротило от одной только мысли об этом! — Ева кусает поджатые губы. — Оказалось, что искать тебя — всё равно что гоняться за призраком. Забавно, да?       «Нет, — Райли разглядывает русскую пристальным взглядом. Когда тень ложится на её лицо, оно кажется ему смутно знакомым и не более. Но стоит ей наклонить голову или обернуться, и он понимает, что не узнаёт её. — Кто ты, чёрт возьми, такая, Ева?»       — И сейчас, видя тебя таким, мне особенно смешно вспоминать все те запугивания, какими меня пытались отговорить от твоих поисков. Видимо за страхом они забыли, что ты такой же человек, как и они — из плоти, крови и костей, которым точно также больно и хреново от травм и пуль, — Ева делает шаг, подходя ближе к мужчине, и опускает ногу на его пах. Пронзительный немигающий взгляд карих бессердечных глаз ждёт его реакции больше, чем стая голодных волков тёплой крови. — Думаю, увидь они тебя сейчас — скованного по рукам и ногам, замученного, избитого так, что сам себя в зеркало не узнаешь — быстро бы забыли о страхе. Потому что как можно бояться такое беспомощное…       Она надавливает ногой сильнее.       —… жалкое…       Нестерпимая, рвущая в клочья боль растекается по всему паху и вытаскивает наружу перебивающийся тяжёлым дыханием протяжный стон. Саймона треплет из стороны в сторону, он извивается, пытаясь сбросить с себя ногу Евы, но та только сильнее вдавливает его член в жёсткую поверхность стула.       —… убогое ничтожество!       Райли складывает пополам. Лёгкие разрываются изнутри от переполняющего их внутреннего крика, который никак не выходит через сдавленное невидимыми руками горло. Он будто задыхается от боли, слепнет от неё и от неё же глохнет. В паху немеет и ему всё больше кажется, что вместо члена у него теперь там давленное кровавое месиво, насквозь пропитавшее собой его карго!       — Ты чего, Саймон? — Обеспокоенно ласковым голоском шепчет Ева, а у самой широченная издевательская улыбка до ушей и каждое слово сочится лицемерным жестоким удовольствием. — Тебе что, бывает больно? Я думала, ты выше каких-то там чувств! А выходит нет, ты всё же такой же обычный человек как и мы все.       Она убирает ногу и чуть отходит от него, чтобы вдоволь налюбоваться своей работой со стороны. Вид корчащегося в агонии пленника радует её глаз и подпитывает гнилую чёрную душонку садистским восторгом! По крайней мере, так кажется Райли. Вернее нет, он уверен в этом!       «Я не помню ни тебя, ни обстоятельств при которых мы встретились… Но если бы я уже тогда знал какой проблемой ты будешь — не задумываясь убил бы пока была возможность.»       Пульсирующая боль в паху не утихает, чем сводит с ума побольше русской. Когда весь этот кошмар наконец закончится?       — Мне нравятся эти шрамы, — он не заметил, как тихо Ева закралась к нему за спину. Тонкие пальцы едва касаясь скользят по его предплечью, прежде чем девушка склоняется к лицу Саймона. Её длинные тёмно-каштановые волосы неприятно щекочут кожу и ему со страшной силой хочется намотать их на кулак, чтобы затем разбить лицо этой сучки о стену. Без жалости, без угрызений совести. — Они выглядят просто отвратительно. Такие уродские, безобразные. На них даже смотреть мерзко, не то что касаться. Женщины соглашаются покувыркаться с тобой только если ты останешься в одежде и свет будет выключен? Или они просят тебя доплачивать? А может ты просто находишь извращенок, которые готовы облизать каждый рубец? — она широко улыбается, чуть склонив голову, и снуёт выжидающим взглядом по его лицу. — Так вот, мне никогда не нравились шрамы, но твои — исключение. Вместо каждого из них раньше были раны. Жуткие, рваные, глубокие и до ужаса болезненные раны. Не важно от ножа они, от пули или от чего ещё. Мне приятна сама мысль, что ты мучался и истекал кровью, корчился в агонии и сдирал глотку из-за них… От этого каждый, даже самый-самый маленький шрамик становится для меня по-особенному притягательным.       «Клянусь, я оставлю тебе несколько на память. Таких, что тебе жить при их виде не захочется.»       Костяшкой указательного пальца девушка проводит по небольшому ярко-розовому следу чуть ниже ключицы. Райли старается игнорировать её, а самого внутри так и коробит от отвращения, что из собственной шкуры выползти хочется и на её месте нарастить новую. Ту, которую эта психичка ещё не облапала вдоль и поперёк!       — Те полосы по всей твоей спине и на боках, — кончики сгрызенных ногтей гонят волну противных мурашек от поясницы до лопаток — их оставили каким-нибудь кнутом, я права? А когда ты видишь их в зеркале, — рука Евы оказывается на его рёбрах, где с обманчивой лаской гладит идущие внахлёст шрамы — ты вспоминаешь о том, как они появились?       «Каждую ночь.»

      Он слаб и измотан. Верёвки стирают запястья в кровь. Каждую мышцу затёкшего тела ежесекундно ломает и он мечтает лишь об одном — перестать чувствовать хоть что-либо. Щелчок кнута о каменный пол, о который он уже содрал колени, стоя на них который день подряд. Тишину рассекает свист и из него будто вышибает весь воздух. Спина горит, пульсирует, немеет. Сердце рвётся наружу прямиком из горла. Свист. Он вздрагивает, теряя равновесие. Полумрак размывается. Он сбивается со счёта, когда перестаёт чувствовать спину и бока. Они залиты кровью, сорванная кожа свисает лоскутами. Он знает это, хоть и не чувствует. Пока.

      Саймона передёргивает. Кожа покрывается холодным потом и омерзительное чувство уязвимости пробирается внутрь, переплетая между собой и стягивая в сплошной тугой узел его внутренности. Собственное тело становится до тошнотворного инородным, неудобным, неприятным…       — А этот, — мягкая подушечка большого пальца поочерёдно проводит по двум рваным круглым шрамам на левой стороне его живота и на рёбрах — напоминает след от крюка. Да, это определённо был он.       «Сучка, заткнись! Заткнись! Как же много ты говоришь… Тебе поболтать больше не с кем, психопатка?»       Русская склоняется к самому его уху, едва не касаясь того губами.       — Ты так напрягся. Значит я права, — каждая мышца до дрожи твердеет, натягиваясь, будто перетянутый стальной трос под пальцами Евы. — Ты болтался на огромном остром крюке, истекая кровью, будто мёртвая туша на скотобойне. Обычный кусок разделанного мяса, — с придыханием смакует Ева, яростно наглаживая большим пальцем огромный уродливый шрам с таким усердием, что у Саймона раскраснелась кожа. — Когда ты дёргался от боли, у тебя было чувство, что ещё чуть-чуть и твоя «мясная петля» не выдержит и разорвётся? Ты боялся увидеть собственные рёбра под шматом разодранного висящего на одной только коже мяса?

      Насаженный на крюк, он качается из стороны в сторону. Ноги не дотягиваются до земли, не дают ему найти опору, которая хоть немного, но уняла бы эту безумную боль, грызущую его живьём! Натянутая добела кожа измазана горячей липкой кровью. Она всё идёт и идёт, и идёт, и идёт…

      Давно затянувшаяся рана от рёбер до живота ноет, будто на её месте снова возникли две свежей и зияющей растянутой дыры.       — Тише, Саймон, тише, — успокаивающе шепчет Ева — это в прошлом. Слышишь? Никто не собирается делать из тебя тушку на скотобойне. Мы ведь не бесчеловечные звери, чтобы вытворять такое.       Её рука опускается по напряжённому животу Гоуста к паху, пробираясь пальцами под ремень.       «Твою ж мать…»       — В прошлый раз тебе не особо понравилось, что я делала своими руками. Но, думаю, теперь ты будешь умолять меня не останавливаться. Будешь слёзно просить приласкать тебя ещё разок. Верно, Саймон? — ещё никогда его не воротило с собственного имени, которое русская почти что простонала ему прямиком в мозг, не отрываясь губами от уха. — Ведь после всех этих мучений и пыток так приятно ощутить немного нежного тепла. Почувствовать что-то приятное, расслабляющее. Что-то, что вытеснит собой всю боль.       «Убери от меня свои грёбаные руки, чёртова ты сука!»       Кольца кандалов врезаются в запястья, стоит Райли дёрнуться в попытке высвободиться. Бессильное бешенство подстёгивает сердце и то колотится о рёбра так, словно собирается раздробить их и вырваться наружу!       Не церемонясь, Ева спускает карго вместе с боксерами, обнажая вялый член.       — Какой страшненький… — смеётся она и Саймон более чем уверен, её лицо скривилось в издевательском надменном отвращении. — Странно, здесь вроде бы не холодно. Или твой малыш просто сжался от страха?       Взявшись за него пальцами, девушка чуть оттягивает вниз тонкую кожицу крайней плоти и высвобождает головку. Рот Райли наполняется кислой вязкой слюной и он с трудом сглатывает её, шумно дыша. Его трясёт, корёжит изнутри, а он ничего не может поделать. Ничего. Только искать отдушину в мыслях о расправе и мести, не более.       — Тише, Саймон, расслабься, — мурлычет Ева, утыкаясь носом ему в шею. Горячие губы оставляют мерзкий влажный след на его плече. Стереть к чертям испачканную ею кожу до мяса!       «Хватит! Прекрати, сука, остановись!»       Её ладонь настойчиво надрачивает ему член, удивительно бережно обхватывая тот ладонью и с почти что любовной нежностью лаская большим пальцем головку. Слишком пронырливые пальцы аккуратно то мнут, то гладят мошонку и за это Саймон ненавидит их. Ненавидит даже больше, чем самого себя! Его рвёт пополам между постыдным и унизительным удовольствием — от которого приятно теплеет в паху — и отрезвляющей злостью! Собственное тело предаёт его, ведётся на манипуляции Евы и тянется к ним, услужливо идя ей на встречу! И от этого всю его внутрянку будоражит нахлынувшее неконтролируемое возбуждение, пока отвращение не покрывает её зудящей коркой…       Саймон запускает руку по локоть в собственную голову, чтобы вытянуть из её недр самые отвратительные и выворачивающие наизнанку своей мерзостью воспоминания. Ему хотелось забыть каждое из них, а сейчас он готов искать в этом дерьме спасение!

      Переломанное тело товарища, чей парашют не раскрылся. Он походил на бесформенный мешок костей или мясной блин, наряженный в форму и впечатанный в землю.

      Ева припадает губами к шее и медленно опускается к плечу, оставляя за собой влажные ярко-красные пятна и слабые следы от зубов. Этой сучке неинтересно просто целовать его, нет. Ей нравится метить Райли засосами, которые будут напоминать ему об этом дне ежесекундно…

      Как снайпер убрал его напарника, стоящего рядом с ним. Он что-то говорил Саймону, а в следующий момент половины его головы не стало и её содержимое оказалось на стене. Осколки черепа вперемешку с тёмными волосами, кровью и мозгами стекали по ней, капая на пол. Та вонь, казалось, засела у него в носу на всю оставшуюся жизнь!

      Один подорвался на растяжке. От него осталось только кровавое пятно с мясными ошмётками по всей комнате. Боец был — бойца нет.

      Липкий пот покрывает кожу. За стучащей кровью в висках Гоуст не слышит даже собственного дыхания, ставшего шумным и тяжёлым.

      Невнимательный придурок забил на безопасность и его перемололо в фарш в двигателе самолёта. Его остатки уместились на совке, куда обычно смахивают с пола мусор. Интересно, какие именно его кусочки собрались там?

      Сквозь кожицу крайней плоти Ева натирает головку с таким настойчивым усердием и любовью, будто не она всего пару минут назад пыталась раздавить его «дружка» ногой. Больная на голову лицемерная психичка.       — Думаешь о чём-то приятном, Саймон? — её тяжёлое знойное дыхание обдаёт шею, неприятно волнуя против воли. — Или тебе начинают нравиться мои руки, а?       «Пошла ты нахуй, Ева…»       Каким ещё дерьмом ему забить себе голову только бы не дать члену встать? Мысли путаются в голове, он ничерта не соображает.

      Крюк. Огромный, холодный и острый крюк, рвущий его плоть. И он болтается на нём, качаясь из стороны в сторону. Кожа натянута добела вместе с разодранными мышцами. Этот противный сводящий с ума скрежет, который он больше чувствует, чем слышит… Неужели с таким звуком металл трётся о кости?

      — Походу твоему телу нравится то, что я делаю, — злорадный голос Евы умоляет придушить её. — И всё же дело не в холоде…       Она будто открывает Саймону глаза своими словами и тот наконец понимает насколько сильно напряжён низ его живота! В паху до болезненно приятной одури одновременно и тянет, и давит, что хочется застонать во всё горло! Толкнуться на встречу руке русской, которая играючи водит по складкам кожи крайней плоти, скрывая и обнажая ею головку. Он ловит себя на мысли и отвращение к самому себе отвешивает отрезвляющую оплеуху такой силы, что в ушах звенит. Ева. Дрянная сука! Конченная тварь! Ему хочется перехватить руку, которой она сейчас мнёт ствол его члена, и переломать ей поочерёдно каждый палец, каждую кость от кисти до плеча!       Сочащийся из головки предэякулят девушка растирает по всему ровному твёрдому стояку, проходясь большим пальцем по каждой набухшей венке. Если она попытается вскрыть ногтем одну из них — это будет вполне в её стиле. Или если внезапно вцепится в его яйца и сожмёт их так, чтобы кровь вперемешку с семенем засочилась между пальцев — тоже.       — Я думала он такой уродливый потому что был поникшим. Оказалось, дело не в этом, — сжимая толстый ствол, она проводит ладонью по всей его длине и презрительно хмыкает. — Какой-то он у тебя маленький… Кого ты им вообще умудряешься удовлетворять? Может бедные девушки врут тебе из жалости, когда говорят что им всё понравилось?       «А тебе ручной пулемёт нужен?»       Чувствует ли Ева, как колотится его сердце через пульсирующие вены на члене, в который она вцепилась прямо-таки мёртвой хваткой?       — Я хочу поделиться с тобой кое-чем, Саймон Райли. Ты сам решишь как отнестись к моим словам. Просто знай, для меня нет ничего, сука, приятней чем то, что ты сейчас услышишь. Что ж… Знаешь, есть вещи пострашнее смерти. Намного, намного страшней её, — хриплый шёпот раздаётся у самого уха, неприятно щекоча его горячим дыханием. — Например… Наблюдать, как на твоих глазах убивают тех, кто больше всего тебе дорог или видеть, как они страдают. А ещё, — рука Евы тугим кольцом сжимает член Саймона, мучительно долго водя по всей его длине — жизнь может быть пострашнее смерти. Те люди, что приходят сюда допрашивать тебя. Знаешь, сколько жизней они уже так переломали? Я отвечу. Много. Очень много. И они могут трудиться так над тобой месяц, два, полгода, год, если захотят. О, Саймон, я верю, что ты с невозмутимым ебалом выдержишь даже больше! Только вот нюанс, будешь ли ты рад этому? Может быть после недели другой в их компании у тебя ещё и будет шанс восстановиться, вернуться к привычной военной жизни и всему такому… — чувствительную головку скребëт острый ноготь, сменяясь ласковым поглаживанием пальцем и обратно. — То через тот же месяц, а уж тем более через несколько, ты будешь сам молить их о смерти. Поверь, ты начнёшь мечтать о ней. Будешь надеяться, что не переживёшь очередную вашу встречу! Догадываешься почему? Нет? Я подскажу… Ты поймёшь одну неутешительную вещь: если не сдохнешь, то остаток своей жизни проведёшь прикованным к постели. От утра до утра будешь валяться в вонючих простынях и жрать через одну трубочку пока срёшь через другую. А ещё сгорать со стыда каждый раз, как сиделка будет менять пакеты с отходами твоей жизнедеятельности, а затем мыть тебя тряпочкой. Натирать твоё голое беспомощное тело, которое с каждым днём будет угасать, становясь всё слабей и слабей. Ты не сможешь не думать о том, что раньше оно без труда таскало десятки килограмм снаряжения и было таким выносливым и сильным! А теперь даже справиться с зимним одеялом не в состоянии…       «Если насилуешь меня, то делай это хотя бы молча и побыстрей!»       — Эти сильные мускулы атрофируются и увянут, — свободной рукой Ева мнёт неподатливо твёрдые, будто высеченные из камня, мышцы чуть ниже плеча. — Просто ссохнутся так, что каждую кость прощупать можно будет. И в один день, когда ты наберёшься смелости посмотреться в зеркало… ты не узнаешь самого себя. Ты увидишь в отражении какое-то жалкое слабое убожество. И, черт возьми! — у Евы вырывается истеричный смешок — Это то, чего ты заслуживаешь! Я прямо-таки молюсь, чтобы никто не свернул тебе шею под конец! Чтобы никто и не подумал сделать тебе такое милосердное одолжение! Я хочу, чтобы они оставили тебя в живых и дали твоим товарищам найти своего бедного замученного Саймона. При виде которого каждый из них поймёт — смерть для него не такой уж плохой исход. Только вот… их рука не сможет отнять жизнь у товарища. Понимаешь? Своим «милосердием» они обрекут тебя на подобие жизни весь смысл которой сведётся к однообразному «лежать, спать, жрать и гадить». И вот за это ты должен будешь ещё сказать им «спасибо».       Холодная ярость струится по жилам вместе с кипящей от адреналина кровью, щедро пропитанной бешенством. Кольца наручников стирают кожу в мясо к чёртовой матери, а Саймону всё равно. За токсичной смесью из злости, отвращения и натурального животного возбуждения он не чувствует ни боли, ничего. Скрежет металла о металл, когда он дёргается в тщетных попытках освободиться, теряется за противным звуком того, как Ева дрочит ему. Грубо, резко, быстро. Так, будто собирается оторвать его член вместе с яйцами и заодно низом живота!       Стиснутые зубы болят, лёгкие распирает от сдерживаемых тяжёлых вздохов вперемешку со стонами. До дрожи в перенапряжённых ногах и коленях Райли упирается ими в каменный пол, отбивая сбивчивый ритм, пока в один момент не понимает, что… всё закончилось.       — Самокопания — страшная вещь. Можно закопаться в себе настолько глубоко, что найтись не получится, — Ева выпускает обмякший член из плена цепких пальцев. — Не отрицай, ты часто копаешься в самом себе. Разгребаешь всё то дерьмо своей натуры, что переполняет тебя. Я не знаю, о чём ты обычно можешь думать и не особо хочу, если честно. Но я более чем уверена, что убийства людей не проходят для тебя просто так, да? Возможно обычно ты бежишь от них. Тренируешься, стреляешь или хрен знает чем ещё занимаешься… — ногтями она ухватывается за складку кожи на стволе и дёргает, чтобы насладиться тем, как вздрогнет всем телом Райли. — А теперь только представь, что после этого плена ты остался жив и до конца своей жизни прикован к постели. И что ты будешь делать, валяясь в ней целыми днями? Книжки читать? Фильмы смотреть? Или вышивать крестиком? Вряд ли. Зато рано или поздно ты начнёшь копаться в себе. И это лишь вопрос времени, когда ты зайдёшь в такие дебри, что ни один психотерапевт тебе уже не вправит мозги на место. И думать ты будешь о всех тех людях, которых лишил жизни. А может и не будешь! Тут уж как выйдет…       Испачканную белым семенем руку Ева вытирает о чёрную ткань его карго.       — И я хочу, чтобы ты начал этот долгий спуск в бездну с Натальи Романовой. Можешь приступать хоть сейчас, — она улыбается и проводит костяшками пальцев по его щеке, прежде чем уйти.       Вот он и остался один в желанной тишине. Униженный, изнасилованный, оставленный со спущенными штанами и вялым членом наголо. В голове пусто и при этом в ней самый настоящий мыслительный бардак. Горло стискивают подступившие слёзы. Ему хочется помыться. Залезть в душ и выкрутить кран на шпарящий кипяток, чтобы кожа без наждачки полезла. Прикосновения русской будто впитались в неё, заползли глубоко под и остались там подобно мерзкой грязи, которую нужно вымыть, чтобы душа не покрылась абсцессами...       Ева. Это имя вызывает затмевающую разум злость, холодный пот и рвотные позывы.