Пленник

      Ева ненавидит собак и особенно звонко лающих щенков.       Ева избегает закрытых дверей. Щелчок запираемого замка вызывает у неё панику.       Ева боится черепов, скалящихся рядами ровных зубов и смотрящих ей в самую душу пустыми тёмными глазницами.       И на это всё есть свои причины…

◆ ◆ ◆

      Загипсованная рука не переставая ныла и к тому же чесалась со страшной силой. В попытках хоть чуть-чуть унять неустанно грызущий её зуд, Ева сточила себе все ногти о слой гипса и марли. Без толку. От злости хотелось скрипеть зубами, но строгий материнский голос на опережение звучал в ушах: «Прекрати. Эмаль испортишь!» И Ева послушно одёргивала себя, берясь вместо зубов терзать губы или щёки, или и то, и другое.       «Вообще, перелом — это не так уж и плохо…» — решила она в один момент, когда вместо того, чтобы спать, села достраивать домик-маяк из раскиданных по полу деталек лего. В школе-пансионе о подобном можно разве что мечтать, валяясь без сна в кровати в комнате, полной других спящих девочек… Зато дома всё совсем иначе. Непривычно тихо и одиноко, что ли. Громкие разговоры не сплетались между собой в зудящий в ушах белый шум. Как и неумолкающий смех, визги и шаги не врывались больше в мысли непрошенными гостями. А сердце не уходило в пятки от звонкого цоканья высоких каблуков за стенкой, когда вечно злобные и строгие воспитательницы — будто настоящие адские сторожевые или гончие! — ходили по комнатам, проверяя, чем заняты их подопечные.       «Почему я обязательно должна учиться в этом сраном пансионе? Почему я не могу ходить в обычную школу и жить дома, как остальные дети? — в последнее время она всё чаще и чаще задавалась этими вопросами. Ей от слова «совсем» не хотелось возвращаться в стены пресловутого «престижного учебного заведения», от которых не веяло, а прямо-таки несло холодом и равнодушием [удивительно сочетавшимся с дотошным занудством] всех — от воспитателей до учителей; а на душе образовывалось скользкое, стойкое ощущение собственного одиночества и покинутости. — Я хочу засыпать и просыпаться в своей комнате. Хочу завтракать с мамой, а не в общей столовой под пристальным надзором, будто заключённый в тюрьме! И не ждать, когда мама наконец освободится и сможет позвонить мне, а…»       — Ева, ты закончила? — раздаётся из соседней комнаты голос Натальи.       — Почти! Мне немного осталось!       Если бы не рука, отвлекавшая Еву своим доставучим зудом, с уроками и накинутыми к ним в довесок дополнительными заданиями от учителей было бы уже давным-давно покончено. А так, она вот уже целое утро просидела над одними только задачками по математике, ничего толком не решив. Слова каждого условия путались в голове и к его концу девочка забывала, с чего вообще начинала! Ей хотелось одновременно разорвать тетрадь с учебником в клочья и разрыдаться от бессилия, приложившись лбом о стол. Ни того, ни другого [особенного первого!] делать было нельзя, поэтому ей оставалось только до боли стискивать пальцы здоровой руки в кулак и испепелять взглядом исподлобья пустую тетрадь со страницей — чтоб ему корешок вырвали — учебника.       — А стих повторила?       — Да, — отозвалась Ева. — Хочешь, могу сейчас тебе зачитать?       Перелом — весомое оправдание для небольшого больничного подальше от пансиона, только отнюдь не повод не ехать в Москву на устроенный бабушкой банкет в честь собственного юбилея. Обидится ведь ещё.       — Ну давай, я послушаю, — Наталья встала в дверном проёме, опершись о него плечом. На её губах лёгкая улыбка, она же оттеняла усталое от постоянной работы лицо. — Ева! Не делай так! Ты ведь не старый дед, чтобы кряхтеть, — последовало за тихим «кхм-кхм», каким девочка с серьёзным видом прочистила горло перед стихом.       — А ты не перебивай меня! Иначе вообще ничего читать не буду! — обиженно нахмурилась она.       — Хорошо, прости, — голос мамы смягчился в признании вины и Еве стало трудней продолжать дуться на неё. — Обещаю, больше так не буду.       Через открытое на проветривание окно было слышно, как к дому подъехала и остановилась машина. Вернее, даже несколько. Внезапные гости — это намного, намного интересней, чем недоделанные уроки и уже отскакивающий от зубов стих. Особенно, если мама — чьё лицо заметно напряглось и помрачнело — не предупреждала о них заранее и не заставляла привести в порядок себя и свою комнату, чтобы «не позориться перед посторонними».       Ева подскочила к окну и выглянула на парковку перед домом. Ведущую к ней подъездную дорожку перекрывали два огромных чёрных джипа с тёмными тонированными окнами. Такими, что яркие лучи слепящего глаза солнца, казалось, вязли в них и затухали. Ещё два, точно таких же, стояли прямо поперёк внутреннего двора, образовав собой подобие защитной стены или западни. Только от кого или… для кого?       В животе холод свернулся прямо между кишок мерзким комком.       Из машин — один за другим, громко хлопая дверьми — вышли люди. От их вида сердце испуганным крольчонком заметалось в груди Евы; сама она замерла на месте не в силах сделать и шага назад, чтобы скрыться тихонько в глубь комнаты и спрятаться в ней, забравшись в шкаф для одежды или под кровать; она будто даже забыла, как нужно дышать и просто стояла с раскрытым ртом. На головах у незваных гостей чёрные балаклавы, скрывавшие их лица целиком [разве что глаза оставались видны]. Крича и переговариваясь друг с другом, они разбрелись по всему участку перед домом и за ним.       — Мама… — тихо пробормотала Ева дрожащим голосом, сама не зная зачем. Мама вперёд неё подошла к окну и c тихим «сука» быстро вышла из комнаты дочери, оставляя её одну.       Вид висящих на ремнях автоматов у солдат, их снаряжение — казавшееся девочке таким грозным и страшным — пугали её до подгибающихся коленок. Огромные. Сильные. Враждебные. Ева хотела было осесть осторожно на пол, пока никто из них не заметил её в окне — такую лёгкую и беззащитную цель, — и именно в этот момент увидела там, среди «людей без лиц», его — маминого друга.       — Ты не предупреждал о своём визите!       Мама. Ева непроизвольно вздрогнула, чуть не подпрыгнув на месте от одного звука её жёсткого, громкого голоса, бьющего, будто шипованная плеть — резко и до сворачивающейся в жилах стынущей крови. Она редко видела её настолько пугающе злой. И это… не могло не пугать ещё сильней.       Разъярённой фурией Наталья шла на встречу другу и даже вынудила того сделать шаг назад, когда остановилась перед ним.       — Я тоже рад тебя видеть, Наташ, — с улыбкой произнёс Роман Барков. — Ты не представляешь, как я соскучился по тебе.       — Угу, — хмыкнула женщина, не меняясь в лице. Едва ли она поверила ему. — Случилось что-то срочное?       — Где твоё гостеприимство? Разве можно говорить о делах на улице?       Одним своим взглядом Наталья говорила ему больше, чем могла позволить себе произнести вслух. На языке у неё крутились десятки слов, рвясь наружу, и среди них ни одного, какое понравилось бы Баркову…       — И правда что, — произнесла она как ни в чём ни бывало. Будто по её кипящей от злости крови всё ещё не циркулировала эта самая злость вместе с чем-то ещё. — Прости, я не ждала тебя, поэтому из еды только чай или кофе — смотря, что тебе больше по вкусу — и хлебные крошки в тостере.       — Меня устроят даже колбасные обрезки, если ты хорошенько поможешь мне. Кстати, Ева дома? — казалось, ни слова женщины, ни её демонстративное недовольство его присутствием ничуть не волновали Романа. По нескольким весьма простым причинам: он прекрасно понимал их природу и не мог не находить забавной наглость человека, сидящего у него на коротком поводке.       — Нет… — прозвучало одновременно со стуком в окно, на звук которого обернулась и сама Наталья, и Барков. Если последний с улыбкой помахал Еве, едва сдерживая смех, то вот старшая Романова душила дочь взглядом.       — А это, я так понимаю, твоя новая домработница? Наташ, я был уверен, что ты знаешь, что использование детского труда незаконно?       Женщина ничего не ответила.       — Пока ты будешь готовить нам кофе и вытряхивать крошки из тостера, могу я поговорить с Евой? — на этот вопрос существовал лишь один единственный правильный ответ, который нисколько не нравился Наталье. Если бы для мужчины действительно имело значение, что она скажет, она бы с невероятным удовольствием произнесла медленно и по буквам: «Нет». В действительности — к её огромному сожалению! — Барков всё равно сделает то, что хочет и как хочет.       — Ладно. Но ты помнишь, за что я тебе голову откушу не раздумывая.       — Конечно помню, Нат, — его рука легла на плечо женщины и недолго наглаживала его, чуть сжимая, пока оба стояли, сцепившись взглядами.       Для Романовой эти несколько секунд превратились в тягучую, отвратительную вечность, прежде чем Барков убрал от неё «свою дрянную культяпку».       — Анатолий, бери и иди за мной, — бросил он через плечо.       Открыв багажник ближайшего к ним джипа, Анатолий вытянул за шлейку щенка немецкой овчарки. Совсем ещё маленького, размером не больше молоденькой домашней кошки.       — Это что? — замешательство на лице Натальи позабавило Романа.       — Собака. Животное такое. Верно служит человеку. Даже тем, кто этого не особо заслуживают.       Ей жгло горло от желания выплюнуть ему в лицо самый язвительный и желчный ответ, на который она только способна. Не ему говорить ей о верной службе тем, кто этого вообще не заслуживает! Но вместо этого она промолчала и даже бровью не повела. К чёрту… Вырезать острым ножом все эмоции до последней и выкинуть прямиком в мусорку, когда приходится работать с Барковым. Говорят, так безопасней для жизни.

◆ ◆ ◆

      Когти щенка звонко щёлкали по паркету, пока он неугомонно крутился возле сидящей на коленях Евы и с любопытством обнюхивал её, радостно виляя хвостом из стороны в сторону. Маленький шустрый комок чепрачного меха. Такой же игривый и непослушный, как и его новая хозяйка.       — Тебе нравится этот малыш? — Роман присел на корточки рядом с ними.       — Да, очень. Он такой… забавный. И ласковый, — она непроизвольно вздрагивала каждый раз, как влажный прохладный нос касался её руки. Или когда щенок норовил облизать своим слюнявым и шероховатым языком ей пальцы, не понимая, что Ева тянется погладить его.       — Уже придумала ему имя?       — Нет… — девочка отрицательно покачала головой. — Хотя, если мама разрешит, я назову его Симба.       С тихой усмешкой Барков убрал её длинные волосы на бок, чтобы разглядеть спрятавшийся за ними гипс от запястья до локтя. На нём красовались маленькие наклейки и неровные разноцветные рисунки. Детские. Всяко не Наталья рисовала этого кривого улыбчивого кота. Ей определённо принадлежало то яркое лучезарное солнце и россыпь маленьких цветов вместе с надписью «люблю тебя, моя непослушная градость».       — Тебе не нужно для этого разрешение мамы. Этот малыш твой друг и ничей больше.       Ева неопределённо пожала плечами.       — Да, наверное… Но ведь когда я вернусь обратно в школу, мне не разрешат взять Симбу с собой, и заботиться о нём придётся маме. Получается, он будет и её другом тоже.       Разыгравшийся щенок во всю нападал на девичьи волосы, трепля и слюнявя их. Мятые мокрые пряди спутались и слиплись между собой, и будто даже нисколько не волновали Еву. Скорее наоборот. Происходящее веселило её, заставляло смеяться до доставучей боли в раскрасневшихся щеках и радостно повизгивать. Хватаясь за рукав военной формы Баркова, она пряталась, уткнувшись лицом ему в тёплую грудь. Или укрывалась за его рукой — а если точнее, то под ней — и от туда выглядывала, дразня высунутым языком замершего на месте Симбу и подзывая его.       — Как ты умудрилась сломать руку? — спросил Роман, когда ему пришлось придержать закрывшую лицо ладошкой девочку, чтобы та не опрокинулась на спину из-за разошедшегося щенка, от чьего слюнявого языка она и спасалась. И чьи ударившиеся ей в грудь лапы чуть было не повалили её на пол.       Задыхаясь от смеха, Ева вновь нырнула ему под руку и спряталась за ней.       — Я на лестнице упала. Оступилась и… дальше помню только как меня воспитатели с учителями со всех сторон окружили и кричали мне что-то… Никогда не видела, чтобы они так с ума сходили от страха. Ещё и все разом, — переводя дыхание, произнесла маленькая Романова. — Я даже боль не сразу почувствовала. Только потом уже… Мама сказала, что я здорово всех напугала.       — Особенно её, — улыбнулся Барков. Ева согласно закивала, поправляя лезущие в лицо растрёпанные волосы. Такие же тёмные, как и у него. Прям тон в тон. — А как у тебя дела в школе? Дружишь с кем-нибудь из сверстников?       Щенок попятился от его руки, когда он потянулся погладить его.       — Какой ты трусишка, — смеясь, Ева взяла Симбу на коленки и принялась чесать между громадных ушей и трепать за скрытые под густым мехом щёки. — Со сверстниками дружу, правда не со всеми. А в школе… вроде бы, тоже всё в порядке. Уроки делаю, на занятиях веду себя хорошо, учителя и воспитатели на меня не жалуются, — она недовольно нахмурилась. Вылитая Наталья, только ещё совсем ребёнок. Те же линии скул и бровей, тот же нос и даже губы поджимает также, как мать. Через несколько лет их, наверное, будет не отличить друг от друга. — Но я не хочу возвращаться туда.       — Почему?       На краткий миг Ева молча задумалась, не уверенная, стоит ли ей делиться своими переживаниями с кем-то другим кроме мамы. Она никогда не говорила ни о чём подобном ни с воспитателями, ни с подружками и соседками по комнате. А тут мамин друг… не дядя или папа, а всего-навсего друг; хоть и хороший [по крайней мере, ей так казалось].       Пока девочка жевала нижнюю губу и усердно взвешивала у себя в голове все «за» и «против», Роман опустил взгляд на разрисованный и залепленный наклейками гипс у ней на руке. Пристроив на нём мордочку, Симба смотрел на свою новую маленькую хозяйку снизу-вверх блестящими и невинными глазищами.       — Мне там не нравится, — призналась Ева, грустно понурив голову. — Мама далеко, как не позвоню ей, она всегда занята. А воспитателей я ненавижу. Они все злые и занудные, и врут постоянно. И порой я чувствую себя брошенной там…       «Вот только слёз нам не нужно,» — но та не собиралась плакать, хоть и выглядела так, будто вот-вот разрыдается и сопливым носом захлюпает.       — Это испытание, которое тебе нужно достойно преодолеть. Мама любит тебя, даже не сомневайся в этом, — произнёс Барков, гладя Романову по голове. У него не получилось не улыбнуться с трогательной детской обиды в её голосе:       — Я и не сомневаюсь. Просто хочу, чтобы она любила меня вблизи, а не издалека…       Сердитый цокот каблуков Натальи гулким эхом разносился по всему этажу и заставил обоих замолчать, и уставиться на поворот, из-за которого перед ними появилась женщина.       — Прекращай допрашивать ребёнка, — она снимала с него кожу взглядом и твёрдым раздражённым голосом проходилась по обнажённой плоти серной кислотой. У неё всегда терялись берега, когда речь заходила о Еве… — У неё ещё уроки не доделаны. И врач рекомендовал ей покой.       Напоминание о математике с её нудными глупыми задачами не оставило недавней радости и шанса, превратив то в скудную крошку и развеяв где подальше от девочки, оставив ей только… да ничего не оставив за исключением разве что обиды. Вот ей дарят настоящего маленького щенка! Такого смешного, игривого, похожего на ожившую игрушку! И почти сразу же, не дав как следует нарадоваться ему, отправляют заниматься скучными уроками, которые могут и подождать. Несправедливо. Еве не хотелось даже прогонять малыша с колен, не говоря уже о том, чтобы забыть о его существовании на ближайшие несколько часов… Потому что вряд ли у неё получится не отвлекаясь на мысли о Симбе, думать о задачках [из-за чего она — как бы сильно не хотелось — никак не управится с ними быстро].       — Наташ, — поднявшись с корточек, Роман с улыбкой обратился к Романовой, — ну какие уроки, когда у неё тут новый лохматый друг? Ничего страшного не случится, если она немного поиграет с ним под присмотром моих людей, пока ты работаешь. А потом вернётся к несчастным урокам. Как раз и ты освободишься, чтобы помочь ей, если понадобится.       С одной стороны давил Барков своим пристальным нечитаемым взглядом, а с другой — Ева, глядящая на мать прямо-таки щенячьими глазами. Сделав глубокий вдох и с протяжным шумом выдохнув, она затолкала рвущийся наружу жгучий, растворяющий её изнутри, гнев вместе с недовольством куда поглубже:       — Ладно, хорошо… Только, Ева, будь осторожней с рукой. Если кость срастётся неправильно — её снова сломают. Поняла?       «Тогда буду дольше дома…» — подумала Ева, а сама активно закивала вместо ответа.

◆ ◆ ◆

      — Прекрати подрывать мой авторитет в глазах Евы и учить меня, как её воспитывать. Понял? Ты для неё никто и звать тебя никак. Она моя дочь. Слышишь? Моя, — злобно зашипела Наталья. Пальцы с аккуратным маникюром до глубоких следов впились в ладони, натягивая добела гладкую кожу на костяшках.       Одним лишь взглядом она скручивала Баркову шею, старательно выворачивая в противоположную сторону каждый позвонок и попутно помогала себе своими прекрасными ноготками — всего-навсего во влажных мечтах, раздирала ими кожу и рвала плоть, — игнорируя лившуюся под них его зловонную горячую кровь. И в тех же мечтах, под сочный хруст ломающегося позвоночника, она раздробит, перебьёт тот в костяную крошку, и оторвёт ему голову, чтобы затем прибить её в качестве трофея на стене своего кабинета.       Если решится. Если ей хватит смелости хотя бы на звонкую пощёчину. — Ударишь меня — и я ударю в ответ. В твоих интересах запомнить и не забывать, — вкрадчиво произнёс он, крепко — почти до хруста — стиснув перехваченную руку Натальи, когда та собралась влепить ему по лицу.       — Ты забываешь, что она твоя девочка ровно настолько же, насколько и моя, — он знал насколько сильно эти слова вместе с насмешливой или скорее уж издевательской полуулыбкой выбесят Романову. И не прогадал.       — У нас уговор!       Кофе выплеснулось из чашек и растеклось по столу, о который со всей силы Наталья ударила тяжёлой папкой так, что воздух в кабинете зазвенел. Как только бережно подшитые документы не превратились в мятое рваньё после такого?       — Я помню, Наташ, успокойся, — Барков поднял руки, как бы играючи сдаваясь. — Неужели мне теперь даже нельзя сделать подарок собственной дочери? Как хороший отец, я хочу порадовать её, когда ей плохо. Или в нашей семье так не принято? Прости, оговорился, в вашей. Конечно же в вашей семье.       Если бы эта женщина умела убивать одним лишь взглядом — он был бы уже сто раз как мёртв. Ещё во дворе перед домом, едва она увидела его…       — Когда у Евы заживёт рука, она вернётся в школу и эту псину оставит здесь, со мной. Ты подарил не ей щенка, а мне лишние расходы, — каждое её слово что пощёчина или удар по яйцам. — Нужно будет нанимать людей, которые будут следить за ним, выгуливать, возить по клиникам… тот же кинолог, например! Я, знаешь ли, не потерплю, если эта шавка будет портить мебель в моём доме или гадить по углам.       Отложив несчастную папку в сторону, она достала из ящика упаковку влажных салфеток и принялась протирать стол от разлитого кофе, пока тот не испортил никаких важных бумаг или документов. Как и всегда дотошная во всём, к чему бы ни прикоснулась, будь то сверка цифр и данных или простая уборка.       — Ты не обеднеешь с этого, — немного помолчав, дожидаясь, когда Наталья вернётся к кофейным пятнам на столе, Роман произнёс: — Да и с покупки чужого семени бы тоже не обеднела. Но тебе, насколько я помню, хотелось естественным путём.       «О чём я невероятно сильно жалею…» — Романова прикусила язык, удерживая ругань при себе, и только прикрыла глаза на пару долгих секунд, чтобы хоть недолго, но не видеть перед собой Баркова. Вдох-выдох. Лицо против воли обожгло непрошенное смущение напополам со стыдом. Внутри же у неё противным скользким и ледяным клубком свернулось отвращение. Вытравить бы определённые воспоминания из своей головы раз и навсегда, чтобы от них не пронимало больше ни мерзкой дрожью, ни желанием принять ванну с хлором…       «Я тебя больше к себе и на шаг не подпущу. Животное. Не дождёшься.» Наталья быстро взяла себя в руки, одарив Романа прежним убийственно-твёрдым взглядом. В нём одновременно смешалось и раздражение, и натуральное презрение. Разве что лицо не скривила. Удержалась, хоть и хотелось.       — Романова Евангелина Романовна, — продолжал тем временем мужчина. Ощерившаяся Наташа [как же её коробило, когда он называл её так!] его не столько волновала, сколько забавляла. Она достаточно умна, чтобы не кусать руку, периодически бросающую ей мясистые кости. Знает, чем чревата подобная выходка. Слишком хорошо знает. Гораздо больше, чем хотелось бы. — Тебе стоило назвать её какой-нибудь Романией.       — Только через мой труп она будет носить в отчестве твоё имя.       — Меня вполне устроит… — обаятельно улыбнулся Барков.       Казалось, женщина подавилась от захлестнувшего её гнева. Или же страха, тугой петлёй обвившегося у ней вокруг шеи. И он просто не мог не рассмеяться с этого!       — Вдохни поглубже, это просто шутка. Мне достаточно одной мысли о том, что у меня есть дочь, чтобы закрыть потребность в детях. А вот играть в дочки-матери и нянчиться с Евой, разгребать её проблемы, как-то участвовать в вашей семейной жизни — мне совершенно не нужно и не интересно. — Наталья скорее удивилась бы, заговори он иначе. — Я с большим удовольствием вздёрну половину Сахры в назидание остальным террористам этой выгребной ямы, а не страны, и вырежу семьи каждого причастного к «ополчению», чем буду выслушивать и вникать в то, что там творится у нашей дочери на душе и в жизни.       «Какой же ты больной ублюдок…» — Наталья поморщилась в отвращении, выдавая его за… отвращение иного толка. Более нейтрального. Того, на которое Баркову ровным счётом наплевать.       — Да вас, таких дерьмовых отцов, погляжу, на одном заводе всех штампуют.       — Называется воспитание прошлых лет. Ладно, — улыбка как по щелчку пальцев сошла с его лица, уступив место холодной сосредоточенности. — Всё личное осталось за дверью играться с щенком, а остальное — сейчас будет разбираться с насущными делами.       На заваленный подшитыми бумагами стол опустилась обычная картонная папка. Что бы в ней ни находилось, Наталья знала наверняка одно — последующие месяцы спокойными не будут.

◆ ◆ ◆

      Звонкий лай. Надрывный, пронзительный. Он режет уши и, кажется, доносится сразу ото всюду — слева, справа, сверху, снизу, изнутри гудящей тяжёлой головы…       Ева ворочается. Неудобно. Жарко. К докрасна располосованной ногтями вспотевшей коже постоянно липнет перемятая сбившаяся простынь вместе с противным, перекрученным в постельном одеялом. Хочется выскочить из собственной чересчур чувствительной капризной кожи, разодрать её, поддеть пальцами, отделяя от плоти, и снять с себя, чтобы затем отбросить куда подальше и обратно спокойно уснуть, забыв обо всем.       «Бесит…» — выдаёт сонный мозг.       С маленькой кровати у ней свисают ноги и она подтягивает их под себя, в раздражении скрипя зубами. Тесно. Негде нормально лечь, негде пристроить мешающиеся руки, некуда спихнуть лезущие под них и в лицо волосы. Как же мерзко они будто прикипают к плавящейся коже, стекающей с костей вместе с ломящими непонятно от чего мышцами. Раздражает. Злит. Вот бы найти силы встать. Устроиться поудобней мешают… мягкие игрушки? Рука натыкается на одну из целого ряда, высаженного вдоль стены, между ней и кроватью: пушистая шёрстка, острая мордочка с твёрдым носиком и глазами. Необъяснимая боль начинает скрестись по рёбрам где-то слева. Маленький лисёнок. Тот, который «прибежал к тебе жить, пока ты спала», когда она вернулась домой на летние каникулы. Ласковый смеющийся голос мамы на краткий миг звучит у Евы в ушах — слишком отчётливо, слишком до безжалостного реально, — а перед глазами у неё — вновь залитая утренним ярким солнцем детская комната; и родное, улыбающееся лицо. Так недосягаемо близко. Спутанных волос Евы касается заботливая рука и нежно гладит их, перебирая и расчёсывая пальцами каждую тонкую прядь, так заботливо и аккуратно.       — Выспалась?       Ей хочется протянуть руку и коснуться как всегда гладкой, мягкой щеки, но мираж быстро тает, растворяется, ускользает от неё…       Горло рвёт изнутри болезненный ком. Пальцы на игрушке сжимаются крепче. Откуда она взялась здесь? Откуда? Сердце отбойным молотком долбит по грудной клетке и даёт по ушам так, что те закладывает.       Ева открывает глаза. В комнате — плотная, осязаемая тьма и только. Кругом ничего, кроме ней одной. Даже лая теперь не слышно, лишь бешено пульсирующую кровь в висках, полощущую слух, и звенящую тишину, давящую на них же.       «Какого хрена?.. Что, опять? — Пальцы на лисёнке не разжимаются и впиваются в него только сильней. — Господи…»       Дыхание перехватывает невидимой рукой, когда вглядываясь в темноту, Ева узнаёт свой письменный стол под окном — как всегда заваленный учебниками с тетрадями и неубранным пластилином; полки на стенах для книг и мелочей вроде красивых фигурок, фотографий; и построенный на полу зоопарк с игрушечными зверьми в клетках из книг… Мама играла с ней вечером — после работы — в куклы и завтра они должны будут продолжить, поэтому Ева и не стала ничего убирать. Она отчётливо помнит это.       Глаза жжёт от слёз, а сердце крошится, превращается в груду болезненной, омертвелой, травящей изнутри плоти. Её бы вывести из тела и не оставлять в нём гнить, медленно поражая… что-то определённо важное. — Я хочу построить зоопарк с динозаврами. Как в фильме. — И тебе не будет жалко кормить их бедными коровами? — мама говорит без упрёка с добродушной улыбкой. В её руках энциклопедия о — неожиданно — динозаврах. Она читает её обложившейся со всех сторон игрушками Еве. — Жалко… но ведь их надо чем-то кормить. Ты купишь мне их? Пожа-а-алуйста, — тянет она и строит щенячьи глазки. — А ты будешь водить мне экскурсии по своему Парку Юрского периода? — Конечно! — Тогда слушай внимательно, чтобы знать, о чём рассказывать… — Ева многое бы отдала, чтобы услышать вновь её спокойный мягкий голос. Чтобы мама вновь сидела на краю её кровати и читала ей перед сном.       Прошло столько лет, столько долгих грëбаных лет, а…       Из-под кровати раздаётся лай. Он звонко отражается от стен и гулким эхом оседает в абсолютной тишине; заглушает собой тихие сдавленные всхлипы, которые Ева всё равно слышит. Они прямо под ней.       «Это злоебучий кошмар… просто очередной сраный кошмар! Я должна проснуться, мне нужно проснуться!» — утешения нихрена не помогают, иррациональный животный ужас изнутри рвëт еë в клочья своими когтями, прорываясь наружу.       Ева поднимает взгляд на дверь. Огромная тень с белёсым черепом вместо головы смотрит на неё, стоя на входе в комнату. Мертвенно-тёмные пустые глазницы. Равнодушный оскал. Ночь озаряется криком…

◆ ◆ ◆

      Нечто среднее между истеричными воплями и рыданиями вырывалось из Евы, когда она проснулась и тут же села на узкой койке. Под судорожное шумное дыхание пальцы зарылись в спутанные, растрёпанные волосы. Несколько долгих секунд Романова смотрела перед собой ошалелым безумным взглядом, прежде чем её перестало трясти и одежда уже не так сильно липла к покрытому потом телу.       «Сука… Сука. Когда эти грёбаные кошмары закончатся?»       На часах — глубокая ночь и, за редким исключением, все на базе в такое время спали. Только вот у неё теперь сна ни в одном глазу; под ними уже давно пролегли глубокие тёмные следы постоянного недосыпа…