Агония

      — Мори-сан, рад вас видеть, — с притворной улыбочкой протянул Дазай. — Как вам мой вклад в подготовку бойцов? Изменили свое мнение?        Дазай непринужденно сидел на жестком больничном кресле подле палаты Томико. Он постукивал пальцами по своему колену: только этот жест выдавал в нем странное волнение.       — Изменил. Теперь я еще больше уверен в том, что ей здесь не место. Ты калечишь ее, а она тратит наши ресурсы, но на что? — Мори-сан, казалось, пришел сюда случайно. Белый халат, напряженный взгляд, глубокая морщина пролегла между его бровей, а под глазами слишком отчетливо выделялись серые синяки. С ним даже не было Элис.        — Тот здоровяк погорячился, не спорю… но Томико, в отличие от него, жива. Она всегда остается живой. Разве не прелесть? Даже под действием яда она прожила куда дольше, чем должна была.        — Позволь спросить, почему она вообще осталась жива? — резко присек Дазая Мори-сан. — Тебе был дан приказ устранить цель, а не играться с ней. Ты ослушался, и пока что не оправдал свой проступок ничем существенным.        Мужчина развернулся перед мальчишкой, оказавшись прямо напротив него. Один маленький шаг отделял его от того, чтобы вплотную прижать к стенке обнаглевшего Исполнителя и поставить его на место. Дазай задумчиво поднял взгляд и уставился в потолок, щурясь от неприятного белого света слегка помигивающей лампы. В висках пульсировала боль, которую парень пытался заглушить абсолютно бессмысленным способом: парой сигарет.        Ему никогда не нравился их вкус.        — Она — ценный эспер. И мне уже надоело это вам доказывать.        — У нас достаточно ценных эсперов. Очередная психопатка со смертоносной способностью мощи Мафии не прибавит. Хватит лгать, что оставил ее в живых на благо нашей организации. Тебе просто понадобилась новая игрушка, не более.        Дазай поморщился. Мори-сан явно был не в настроении, что даже перешел на повышенный тон. Такое с ним случалось редко, тем более в присутствии молодого Исполнителя.       — Алмаз полирует только алмаз. Не вы ли это говорили?        — Едва ли хотя бы один из вас им является, — раздраженно хмыкнул мужчина.       — Я сделаю из нее бойца, достойного Мафии, и вы это знаете, — с вызовом Дазай вскочил на ноги, оказавшись настолько близко к Боссу, что мог чувствовать прохладу его дыхания на своих щеках. — Она уже проявила себя.        — Что ж, тактически умолчать о своей способности было умно, не спорю. Она знала, что это ее единственное преимущество, — Мори-сан не двигался, даже не мигал. Титанических усилий ему стоило сдерживать ярость, вызванную наглостью, перешедшей все дозволенные границы.        — Томико изучает город. Она запоминает улицы, дворы, любые здания. Я следил за ней довольно долго. В голове этой девушки — подробнейшая карта Йокогамы, включая планировки зданий. Она прекрасно знает свои слабые стороны, и поэтому умеет их скрывать.        Мори-сан почти не вслушивался в то, что с жаром перечислял ему Дазай. Он смотрел, словно сквозь своего приемника, бесцельно уставившись вперед. Перед глазами Босса мелькали только разорванные останки людей, жизни которых не должны были оборваться. И истерзанные тела его подчиненных, которые перешли дорогу Акутагаве Рюноске. Этот бес, безумец! То, во что превращался ученик Дазая, прекрасно олицетворяло внутреннее «я» его учителя. Плоды избиений и унижений — вот они, во всей красе. У мальчишки на уме только одно: доказать своему наставнику, что он чего-то стоит, и появление Томико только усугубило ситуацию.        — Месяц. Я даю тебе месяц на то, чтобы доказать мне, что ее место — среди нас, — сдался Мори-сан, прекрасно понимая, что не сможет заставить Дазая делать то, что он не хочет.        Эгоистичность Осаму — слабое место Босса, и именно поэтому он заставлял себя сдерживать ярость. Неповиновение приемника — личная ошибка Мори Огайя. 

***

      «Жалкая… какая же ты жалкая, Томико. И как очаровательно расцветает твоя беспомощность в моих руках.        Да, несомненно. Ты — цветок. Изящная лилия, утонченная, как ее нежные лепестки, но столь же ядовита. Вряд ли твои родители знали, что ты самая настоящая драгоценность, когда давали тебе имя. Хотя… ценность в тебе имеет только твоя способность. Сильная, стремительная, скрытная, и достаточно одного колкого взгляда, чтобы пронзить сердце человека. Милая, да ты и в самом деле Лилия»       — Доку Юри… — пробормотал Дазай, усмехнувшись собственной мысли.        «Знала бы ты, как прекрасно тебе подходит имя Юри.        Юри. Юри!        Звонкое, утонченное, так легко срывается с губ, совсем как твоя способность.        Боль — Юри. Юри — Боль.        И как мне теперь называть тебя.       Томико…?»       Дазай ухмылялся одними только уголками губ, а сам нервно постукивал каблуком ботинка по кафелю. Его скулы были болезненно напряжены, каждая мышца в теле парня натянулась, словно струна, и сам он почти не дышал.        Дазай Осаму ненавидел, когда его планы рушились. Когда он ошибался, и Мори-сан тыкал его носом в его же глупую ошибку.        Убить — это так просто. Зачем было все усложнять?        «Но как же велик был соблазн….»       В горле пересохло. Дазай сглотнул вязкую слюну и глухо кашлянул в рукав. Пистолет, лежавший на коленях, заманчиво поблескивал. Парень уже чувствовал прикосновение холодного металла на своей коже, слышал звук выстрела и ощущал жгучие капли крови на своем лице. Это ведь происходит не впервые: кто-то уходит, кто-то приходит. У людей тоже есть свой срок годности, и в мафии ему обязаны подчиняться все, тем более, что человек — весьма хрупкий инструмент, и прийти в негодность он мог в любой момент.        Дазай вскочил на ноги, направив в сторону спящей девушки пистолет. Его рука не дрожала, и сам он стоял ровно, даже не дышал. Его взгляд был сосредоточенным, жестким и ледяным: совсем как у Мори-сана, но в сотню раз ужаснее. В карих глазах мальчика скрывалась бездна, норовящая затянуть внутрь любого, кто осмелится сравнять с Исполнителем Портовой мафии взгляд.        Это было просто унизительно! Несправедливо, бесчестно, оскорбительно!        Мори-сан в глубине души прекрасно знал, что Томико важнее Акутагавы. Способнее, сильнее и умнее. При должной подготовке из нее можно вылепить даже потенциального Исполнителя. Перспективы, сокрытые в ней, сулили мафии исключительно развитие и процветание. Она — долгосрочный вклад в их могущество! Но из-за какого-то никчемного сироты, слабака, которого Дазай вытащил со дна помойки, для Томико не осталось места. Лимит доверия был исчерпан: Босс не мог позволить психу взять под опеку очередного психа, в особенности из-за того, что Акутагава Рюноске абсолютно несносный и бестолковый ученик. Пустоголовый жалкий идиот!        С самого начала он был сломан. Бракованная кукла, безжизненная марионетка, нити которой вечно рвутся, и каждое падение хрупкого тельца заканчивается новыми трещинами, пока, однажды, поднять марионетку уже будет невозможно: она раскрошится в руках, оставив в коже противные занозы. Именно таким был Акутагава: цепким, прилипчивым и мерзким, зацикленным на одной безумной мысли, даже не подозревая, что именно она делала из него жалкое ничтожество.        Он не стоит и волоска Томико, и никогда не будет с ней на равных, но какого-то черта Дазай должен выбирать! Разрываться между учеником и одаренной девушкой, когда можно было всего лишь принять ее в Мафию, и не ставить никаких условий. Осаму прикрыл глаза и запрокинул голову назад. Он тяжело дышал, прислушиваясь к каждому своему вдоху, лишь бы проигнорировать дрожь в руке, возникшую совсем не от головной боли и усталости.        «Блять…»       Палец едва не нажал на спусковой крючок. Дазай резко опустил ствол вниз, мысленно проклиная себя и Томико, лежавшую перед ним.        «Убить тебя сейчас — еще глупее, чем привести в Мафию».       Парень убрал пистолет за пояс и, стараясь не смотреть в сторону кровати, подошел к окну. Одним чересчур резким движением он раздвинул слегка пожелтевшие серые шторы. Солнечный свет неприятно заколол глаза. Дазай прищурился, осматривая улицу. Его машина стояла на том же месте, ровно как и двое телохранителей не покинули свой пост у входа в больницу. Но вот одна фигура в черном плаще абсолютно выбивалась из той картины, которую Осаму хотел видеть: его ненаглядный ученик соизволил объявиться после второго подряд проваленного задания. 

***

      Свет, лившийся из окна, на мгновение ослепил девушку. Она не успела открыть глаза, как тут же зажмурилась и прикрыла лицо рукой, пока боль не прошла, и зрение не привыкло к яркости.       Томико лежала на боку, бесцельно смотря вперед. Каждое слово из диалога между Дазаем и Боссом отпечаталось ее памяти, словно пощечины. Она едва дышала, почти ни о чем не думала. Хотелось смеяться, плакать, курить или напиться. Пройтись по крыше, может даже спрыгнуть, или совершить глупость и поубивать членов мафии прежде, чем ее пустят в расход, из-за того, что она им не подходит.        Конечно, она им не подходит. Она это понимала сразу. Неуправляемая способность, отстутствие желания сотрудничать. Томико затащили сюда силой, поставив перед выбором, исход которого, как оказалось, был один.        Было горько и тошно. Она так отчаянно хваталась за жизнь, была готова идти по головам, а сейчас лежала без сил, думая о том, не закончить ли ей свое существование без чужого участия. Ее палата ведь на шестом этаже, внизу гранитная дорожка и кованый забор с острыми пиками. Сделать шаг в окно — и все закончится. Был ли вообще смысл присоединяться к Мафии? Она выиграла себе месяц жизни, и знать об этом было мерзко. Мерзко, потому что страх смерти начинал брать верх, проникая вязким холодом в жилы.        Томико перевернулась на спину, закрыв лицо руками. Ладони были ледяными, а щеки горели от слез. Она не позволяла себе плакать уже долгие годы, держалась даже когда было настолько больно, что она теряла сознание. А сейчас не смогла. Слезы потекли сами, и остановить их Томико была не в силах. Но даже сейчас ее не трясло от истерики, она не рыдала, не всхлипывала, не кричала. Ей словно было грустно. Не страшно, не обидно, не больно, а просто грустно.        Может, так все и есть?        Она хваталась за жизнь, сколько себя помнила, привыкнув к страху, а сейчас лежала в больнице, с приставленным дулом пистолета к виску, курок которого могли спустить в любой момент, и у Томико больше не было сил сражаться. Мафия была ей не по зубам, она всегда это знала, поэтому до последнего скрывалась от погонь, пока не оказалась загнана в угол.        Может быть, обидно ей тоже было. Она часто задавалась вопросом, за что ей все это? Почему родители погибли в тот день, почему родственники отказались от нее, почему в детском доме ее ненавидели? Почему она старалась изо всех сил, из кожи вон лезла за гроши, но никто этого не замечал? И почему, когда у нее, наконец, появилась сила, чтобы постоять за себя, она стала проклятьем, обрекшим ее на вечную угрозу смерти?        Смех. Короткий вдох.        Томико села, придерживаясь за живот: на нем, как и на ребрах, словно живого места не было. Боль жгла изнутри, и от этого, как ни странно, было немного легче.        Неуверенный подъем: легкий толчок рукой, чтобы было легче встать с кровати. Девушка жмурится, сильнее зажимает живот. Шажок вперед. И еще несколько.        У окна Томико остановилась, оперевшись на подоконник. Взгляд не сразу находит цель, он бездумно скользит по домам, фонарным столбам и асфальту, пока не упирается в спину Дазая. Его сложно было не узнать, особенно после того, как он предпринял попытку убить Томико. Исполнитель делал последний шаг навстречу странному парню в черном плаще. Издалека было сложно его разглядеть, девушка могла лишь предположить о том, что он тоже подросток. Какой-то болезненный и хилый.       Дазай на пару секунд зависает без движения, пока парень кланяется перед ним. Кажется, он придерживал себя за плечо. Ранение? Возможно.        Но стоило ему выпрямиться, как Исполнитель ударяет его со всей силы, так что парень валится с ног на землю. Томико вздрагивает. Она практически ощущает на себе эту боль, уже успев понять, на что способен Дазай.        Она не уверена, но ей кажется, что на тротуаре появилась кровь. Парень не поднимался, оставаясь стоять на четвереньках, и со стороны он больше напоминал забитую шавку, чем человека. От этого вдруг разом стало еще холоднее. Кожа девушки покрылась мурашками, она поежилась и посильнее натянула рукава, почти спрятав в них ладони. По непонятной ей причине она продолжала стоять и смотреть, словно ожидая чего-то. Что этот парень вскочит на ноги и ударит в ответ? Или… что Дазай добьет его?        Томико перестает дышать, когда Осаму оборачивается. Она не знает, не уверена, кажется ей или нет, но он посмотрел именно на нее. Точно на ее этаж, в ее окно, прямо ей в глаза. Захотелось задернуть шторы, лечь обратно в постель и притвориться, что она ничего не видела, но Томико не могла пошевелиться.